Молитва и покаяние

***

      Утро подростков началось с головной боли и быстрого сбора вещей, ну и с утренней молитвы, как же её пропустить. Родители решили, что им самое время отдохнуть от детей и уехать на выходные куда-то. Но не решились оставить подростков самих дома, так как младший ребёнок был крайне непредсказуем. Поэтому был принят вердикт отвезти их в монастырь, на попечение давнему другу семьи.       Никто из младших не был доволен подобным решением, но оспорить его не могли, после последней попытки Гоголя Фёдор ходил весь в синяках и плохо выглядящих ссадинах и несколько дней не ложился на спину вообще. А Коля, несмотря на отсутствие совести как таковой, сочувствовал брату и чувствовал собственную вину в происходящем.       Дорогу при взрослых они провели в какой-то странной неуютной тишине, лишь иногда разговаривая на максимально нейтральные темы. Гоголю было максимально скучно, было огромное множество всего, что он хотел рассказать старшему, но должен был сдерживаться, мало ли как отреагируют остальные. Вообще, брюнет был единственным человеком в его жизни, которому он мог довериться, рассказать всё, что его тяготило, и обсудить различные темы, он единственный, кто мог понять и дать совет, рассказать уйму нужной и просто интересной информации. С ним наедине никогда не было скучно, всегда находилась тема для обсуждения. Если же Николай, что всегда был зачинщиком беседы, был не в настроении, Достоевский философствовал о своём, а белокурый внимательно слушал, как губка впитывая слова, хоть и не всегда понимал их смысл.       Весь день по приезде Коля проспал, не будучи в настроении что-либо делать, он даже пропустил вечернюю молитву. И странно, что никто не стал его из-за этого будить. Проснулся лишь глубокой ночью, когда почувствовал на плече чужую руку, резко вскочил, тяжело дыша, но успокоился, когда увидел резкие черты лица близкого человека, выдохнул и несколько раз проморгался в попытке понять происходящее. — Что-то случилось? Федь? — сипло спрашивал младший, ещё не до конца проснувшись, разглядывая чужой силуэт в темноте. — Ты плакал во сне, — объяснил Фёдор, протягивая руки, утирая слёзы с горячих щёк большими пальцами. — Приснился кошмар?       Гоголь пошатал головой, сначала даже не осознавая, что только что снова всхлипнул. Он даже не помнил, что ему снилось, но глаза неприятно щиплет, он был почти уверен, что глаза сейчас красные и уродливые. Как хорошо, что их не было видно в темноте, не хотелось перед Федей светиться в подобном виде.       Кажется, Коле даже послышалось очень тихое «красивые», но он отбросил эту мысль, так как был уверен, что бредит, и это не было удивительным после стольких часов сна. — Я не могу вспомнить, что мне снилось, — дополнил свой ответ белокурый, на что услышал лишь тишину. — Пойдём, — юноша поднялся и подошёл к достаточно большому окну, открывая его, и незаумными движениями вылез на улицу. Младший удивлённо глядел ещё несколько секунд, перед тем как сделать то, что от него хотят. Такой поворот событий был неожиданным для него, он думал, что придётся по всей строгости сидеть в доме, читать книги, «молиться» и втыкать в телефон.       Честно говоря, именно молитвы были притворством со стороны Гоголя. Он никогда не молился, уже даже и вспомнить «Отче наш…», который долгое время учил, не сможет. Мария постоянно упрекала по этому поводу. Хотя Фёдора в чём-то подобном было сложно (практически невозможно) упрекнуть, так как он схватывал информацию на ходу, раз прочитает и уже сможет пересказать в точности каждое слово. Николаю, увы, подобная фишка не удавалась, да и он считал себя намного тупее брата, не претендуя на звание умного.       Путь был достаточно длинным, они пробирались по тёмной чаще леса, держась за руки, чтобы младший не упал, около получаса, пока не вышли к, как оказалось, подобию горы. Стояли прямо перед крутым склоном, будто бы часть её срезал человек, прямо как кусок торта. Забавная ассоциация. — Забирайся по этим камням, я подстрахую сзади, — Фёдор, как всегда, был немногословен и разговаривал больше своими действиями, чем словами, впрочем, Гоголь уже давно к этому привык.       Последовав указаниям старшего, Коля взбирался по надёжно выпирающим камням наверх, пока не вылез выше деревьев. Он охнул, когда разместился в несильно большом углублении в горе. Там было достаточно просторно, но Николай всё равно сидел поближе к краю, свесив ноги вниз так, чтобы не мешать брату подняться. Последний поторопился и сел немного дальше, после чего снял свой плащ и постелил на холодный камень, взглядом приказал белокурому сесть поближе к нему, на одежду. А Гоголь не мог отказать, послушно выполнил немой приказ.       Достоевский, почувствовав чужую руку на своём плече, слегка вздрогнул, но не спешил что-либо предпринимать, не сделал ни единого движения, пока тёплый, в отличие от его кожи, указательный палец щекотно водил по щеке, иногда раздражительно тыкая. Но тут неожиданно рука упёрлась в спину, надавливая. Возможно, длинноволосый пытался привлечь внимание близкого человека или же просто вывести того на эмоции. — Не боишься, что я могу сбросить тебя отсюда? Или переполовинить тебя одним движением? — на полном серьёзе спрашивал подросток, на лице Достоевского в ответ появилась нежная улыбка, освещаемая луной. Сердце Гоголя, казалось, пропустило удар, или несколько. — Нисколько, ты не посмеешь меня покалечить или убить, — мягко, почти шёпотом отвечал брюнет. Ему даже не нужно было видеть руку младшего, и так было понятно, что тот забавляется со своей способностью. — Только не меня, — улыбка стала чуть шире, а взгляд переметнулся на лицо собеседника. — Вот же чёрт, всё веселье обламываешь своим умом, — улыбнулся Коля, приобнимая брата одной рукой, касаясь пальцами шеи. Контраст, создававшийся касанием горячих рук к холодной коже, вызывал мурашки последнего.       Брюнет спокойно смотрел в глаза, когда придвинулся ближе, коснувшись носом чужого носа. Так близко, что он чувствовал сбившееся дыхание подростка, который в этой «игре» первым сдался, потянулся к манящим сладким губам, поцеловал и ахнул, когда на его попытки ответили. Достоевский перетянул инициативу на себя, когда понял, что младшему не столь нравится доминировать, тем более, когда это был его первый поцелуй, положил руку на затылок, слегка сжимая волосы и углубляя поцелуй. И белокурый хихикнул, когда это случилось, на что волосы сжали чуть больнее, и ему ничего не оставалось, кроме как повиноваться.       Николай стянул ушанку с головы брюнета и аккуратно отложил куда-то в сторону. Если и испачкается, он обязательно постирает, на крайняк уж выпросит купить новую или сам насобирает. Старшеклассник гладил прямые волосы, перебирал пальцами тёмные пряди, спускался ниже, к бледному лицу, щеке, подбородку, вновь к шее. Когда Федя был недоволен каким-то движением партнёра, он отрывался от чужого языка, неприятно кусал чужие губы, иногда оттягивая, а после вновь углублял поцелуй.       Гоголю от нетерпения и приятных ощущений хотелось стонать, но он сдерживался, чтобы не вспугнуть старшего. Кто знает, как этот непредсказуемый человек отреагирует на подобное. Фёдор отстранился, когда рука подростка оказалась у него на груди, обжигая своим теплом через ткань, требуя продолжения. Белокурый недоумённо посмотрел на старшего, грустно выдохнул. На лице старшего была мягкая улыбка, а фиолетовые глаза больше не смотрели в сторону младшего, взгляд был прикован к небу.       Сеть сияющих маленьких точек — звёзд — дополняла неполную луну, что порой перекрывали облака. Красота этого момента была завораживающей, но Николаю было как-то неприятно на душе, а тишина казалась более неловкой, чем уютной, но брата, видимо, ничего не беспокоило, он был так же спокоен, как обычно. — Дос-кун, почему? — спросил школьник, не смотря на брюнета, сжал в руке край собственного плаща и шмыгнул носом, замерзая. Уже осень, как-никак, погода оставляет желать лучшего. Достоевский, заметив это, надел свою ушанку на голову младшего, игнорируя, что мёрзнет сам. На улице было ужасно зябко и пробирала дрожь. — Ещё не время, — объяснил юноша, чмокнул Колю в лоб и хмыкнул, когда тот взял его руку в свою, поняв, что не сможет на это ответить, но настроение немного улучшилось после этих слов, хоть неловкость и не до конца ушла. — Подумай, действительно ли это тебе надо. — Хорошо, — усмехнулся Николай и прижался к горячему телу столь родного и полюбившегося за всё время человека. Ему даже и думать не стоило, всё равно придёт к одному решению, но раз уж Федя сказал подумать, нужно повременить.       Этот момент, эта звёздная холодная ночь, навсегда останется в памяти, не имея возможности забыться. Это воспоминание ещё долго будет греть душу и вызывать улыбку на лицах обоих.

***

— Почему так спокойно реагируешь? — холодно произнёс старший, убирая собственную тёмную прядь волос вбок, хоть она и вновь упала на прежнее место, мешаясь, глядел из-под ушанки, ожидая подвоха. — Обычный человек бы как минимум испугался. Как-никак, это были люди, воспитавшие тебя.       Николай прошёл вглубь холла, заинтересованно рассматривая два мёртвых тела родителей, лежащих в луже собственной крови. Подходил ближе, пытаясь коснуться, но его руку перехватили, юноша испуганно дёрнулся и замер, когда увидел чужой взгляд. Эмоций на лице не было абсолютно, глаза были пустыми, а усмешка на лице выглядела будто нарисованной. Сердце Николая сильно ёкнуло и после больно сжалось. Не нужно было слов, чтобы белокурый простил брата за всё, лишь бы только хоть одна эмоция появилась на этом лице. Будь то хоть горе, хоть радость — неважно. — Мы оба знаем, что я не обычный человек, — прозвучал ответ весёлым тоном, улыбка, с которой он зашёл домой, казалось, и не думала исчезать. Но Фёдор, проведя столько лет с Колей, мог с точностью сказать, что тот удивлён, возможно, даже подавлен, в голосе читалась и грусть, но он искренне пытался сделать вид, будто ему всё равно. — Впрочем, какая разница. Сейчас это неважно, — ответил Фёдор, отпуская чужую руку, а та вновь повисла вдоль тела, будто выдавая, каким беспомощным себя чувствовал хозяин. Гоголь сжимал собственную одежду в руках, отчего внизу плаща образовывались неприятно выглядящие мятые складки, но и это не было важно. Он даже почти забыл о родителях, всё не мог оторвать взгляда от бледной кожи, от измученных фиолетовых глаз, будто сияющих в слабо освещённой комнате.       Убийца выдохнул и отвернулся, глядя совершенно в другую сторону от последствий произошедшего. Он не чувствовал вины за содеянное, и это было ненормально. — Зачем? Прошу, ответь, зачем ты это сделал? Пускай это были ужасные люди, но… — Коля запнулся, подбирая слова, — это ведь твои родители, те, кто дал тебе жизнь. — Они грешники. Преступники должны понести наказание и, если Господь действительно против таких людей, то я действую по его воле, — Достоевский всё также улыбался, присел у трупов, что не были изуродованы, выглядели так, будто решили вздремнуть.       Но трогать их он и не думал — не было смысла, только смотрел и грыз ногти, раздумывая, что бы делать дальше. Он всегда грыз ногти, когда думал, и младший постоянно ругался, мол, прекрати, это некрасиво и больно. Но сие не помогало, привычка так и оставалась. — Считаешь, что они умерли незаслуженно? Что Богу стоило бы наказать меня? — спрашивал Фёдор, но младший лишь отрицательно покачал головой, обдумывая вопрос. — Бога не существует! Эти люди лишь прикрывались выдуманной сущностью, в которую верят многие. Они действительно поступали плохо и заслуживали наказания. Другие даже не заподозрили бы, что они так сурово обращались с детьми. Все, кто подумали бы об этом, в итоге сказали бы себе: «Святые люди, не могли же они это сделать». Поистине злые существа! — на повышенных тонах ответил Николай и почувствовал холод на собственной шее, где разместилась ладонь старшего, вздрогнул от подобного контраста.       Брюнет пронзительно смотрел в глаза, чуть прищурившись, и тяжело дышал. Будто что-то передавило глотку, заставляя через силу вдыхать необходимый для организма кислород. Николай смотрел то на чужую руку, то на лицо, на котором наконец проступило подобие эмоций, пускай глаза всё ещё оставались безжизненными, холодными, пустыми. На лице младшего больше не было улыбки, он слегка нахмурился, но и отстраняться не думал, ожидал, пока собеседник продолжит разговор, и тот не медлил с ответом. — Если ты считаешь, что Бога нет, я буду играть роль твоего Бога, — уверенным голосом произнёс Фёдор, и даже Гоголю показалась странной эта фраза. На лице читался немой вопрос, но брюнет молчал, не думая что-либо объяснять.       Николай хмыкнул и вновь напялил фирменную широкую улыбку, совершенно не вяжущуюся с ситуацией. Он немного призадумался, когда вновь взглянул на трупы. — В детском доме, если кто-то умирал, мы его… или её, небольшой группкой закапывали на заднем дворе. — Вслух вспомнил Коля, меняя тему, а собеседник понимающе сжал плечо, будто сказав этим: «Мне жаль». Всё же трупы Фёдор видел только во второй раз, а Николаю приходилось их видеть и с ними взаимодействовать периодически. — Иногда, если мы неправильно рассчитывали расстояние, приходилось бросать свежее детское тело на уже наполовину сгнившее и поеденное личинками и делать вид, будто всё в порядке, мы не имели права на ошибку. Большинство тошнило прямо туда, в эту выкопанную яму.       Улыбка белокурого выглядела более истерический, чем радостной или любой другой, казалось, что младшему хотелось кричать от этих воспоминаний, но тот лишь поднял руку в желании обнять брата и остановился, так и не коснувшись чужого тела. Достоевский тяжко вздохнул и первым обнял Гоголя, тот мигом прижался ближе, уткнувшись носом в плечо.       В тихом помещении слышались два сбитых дыхания, когда юноша потянулся к чужим губам, мягко, почти невесомо касаясь своими, не пытаясь пойти на что-то большее. — Никоша?.. — Достоевский мягко поглаживал брата по спине, казалось, глаза его вновь наполнялись чувствами, как колодец чистой водой или ночное небо звёздами. — Не бросай меня, — голос его немного охрип, а слезы, неожиданно проступившие на глазах, мочили чужую рубашку, — пожалуйста, никогда. — Обещаю, — рука брюнета разместилась на мягких волосах, пальцами перебирая слегка пушистые белые пряди. Сейчас Николай был точно выброшенным котёнком, не имеющим сил себя защитить.

***

— Ах, разве не захватывающе, что каждое прикосновение к моему Богу может убить? — лепетал, как ребёнок, Николай с какими-то странными искорками в глазах, легко приобнимая старшего за плечи. — Не понимаю, о чём ты, — ответил Фёдор, мимолётно взглянув на подчинённого, что находился за спиной. Достоевский сидел за столом, копошился в каких-то бумагах, но Гоголю до сего и дела не было, сейчас его интересовало только внимание.       После того злополучного вечера они больше дома не появлялись, Фёдор ушёл, чтобы не попасться полиции, а Гоголь, не имея выбора, присоединился. Даже при всём желании Коля не смог бы отказаться от неродного брата — он единственный, кто у него остался, единственный, кто мог выслушать и понять, единственный, кто, несмотря на свою холодность, заботился и принимал таким, какой он есть. Юноше было нужно всё это, нужно, как еда или воздух, он был зависим от внимания других людей и в особенности от Достоевского.       И вот, спустя столько лет, оба состоят в преступной организации, именуемой «Смертью Небожителей», состоящей из четырёх эсперов. Николай не то чтобы был чем-то недоволен, скорее наоборот, но мучило то, что Федя, любимый Дос-кун, абсолютно не уделяет ему столь нужного внимания. Да-да, работа, остальные дела. К чёрту это всё! Не его заботы, почему он должен страдать из-за этого?       Сегодня юноша уж точно добьётся своего. Внимание возлюбленного будет принадлежать ему, чего бы это не стоило. — А ещё это чертовски заводит, понимаешь ли, — наклонился Николай к чужому уху и прошептал это, опаляя горячим дыханием. Достоевский был почти уверен в том, зачем младший это делает, хотя на этот раз подход был немного иной, чем обычно. — Я занят, — старший обвёл взглядом бумаги на столе и хмыкнул, когда белокурый отстранился. Но последний и не планировал сдаваться на том, чего добился, нагло уселся на костлявые колени, снял маску, отложив ненужную сейчас вещь на край стола.       Фёдор слегка вздрогнул, когда вновь увидел этот нетерпеливый взгляд, эти прекрасные глаза разного цвета. Он бы и не вспомнил, когда в последний раз видел это прекраснейшее явление, даже несмотря на свою отличную память, он мог сказать, что очень давно.       Достоевский осознал, что сам потянулся за поцелуем, только когда буквально услышал усмешку младшего. Демон прижимал Николая ближе, сминая чужие губы, так, будто они были последней каплей воздуха, за которую нужно ухватиться. Он иногда отвлекался, больно кусая за губу, и тихо смеялся, когда юноша отвечал на это болезненным шипением, а после отвечал тем же. Гоголь отдавался на полную, не жалея эмоций, не жалея себя.       В тихом затемненном кабинете, освещённом только монитором ноутбука и какой-то слабой настольной лампой, лишь иногда проскакивало хныканье белокурого юноши. На Гоголе только лёгкая белая рубашка, но так ужасно жарко, что казалось, будто бы он сейчас растает, хотелось избавиться от одежды, он даже расстегнул несколько верхних пуговиц, чтобы стало легче дышать. Брюнет водил рукой по жаркой спине, поглаживая каждый позвонок, что мог нащупать. Парня пробивала дрожь от касаний ледяных пальцев к телу. Складывалось ощущение, что эти руки, худощавые пальцы, были и спасением и смертью. Не давали окончательно растаять и взамен приближали к этому ещё ближе.       Коля впервые ощущал что-то подобное, обнял возлюбленного за шею. Мышление будто притупило, а по телу прошёл электрический разряд, когда чужой язык, наконец, проник в его рот, тут же бесстыдно принимаясь изучать его глубины. Гоголь тихо простонал, не удержавшись, и тут же заткнул себя — в надежде, что не вспугнул этим старшего. — Не бойся, — пронзительный взгляд фиолетовых глаз был обращён только на младшего юношу, ни на кого другого он не смотрел даже с половиной тех эмоций и любви, что читались в обычно безэмоциональных глазах сейчас. И это, признаться, очень льстило.       Достоевский поднялся, усаживая младшего на твёрдый стол, уже и не задумываясь о важности тех бумаг, которых секунду назад отодвинул на край. Возможно, некоторые из них плавно упали на пол, создавая бардак в комнате, но это не имело значения. Не сейчас.       Чужие губы спустились на шею, и Гоголь отчётливо чувствовал, как мягко они касались нежной кожи, спускаясь ниже, как острые зубы слегка царапали кожу, а после сомкнулись на надплечье, сильно сжимаясь. Николай задыхался от мнимой боли и от нежно поглаживающих его грудь пальцев. Часто они доходили до твёрдого соска, несильно сжимали через неплотную ткань и, недолго поглаживая, отпускали. Фёдор слизал выступающую кровь из раны и слегка отстранился, дабы с улыбкой насладиться результатом. С искренней улыбкой, будто художник, закончивший свой самый идеальный рисунок       Белокурый тяжело дышал, чувствуя разливающийся от места укуса жар. И только от этого хотелось стонать, слабо сдерживаясь, чтобы не повредить ту тишину, что царила в полумраке. Несмотря на то, что это должно было вызывать боль, оно вызывало лишь большее возбуждение. И Коля был почти уверен, что сие ненормально и неправильно. Вся эта ситуация, сквозь пелену наслаждения, вызывала ещё неуверенность и страх. Он не планировал заходить так далеко, лишь подразнить немного, чтобы, наконец, привлечь внимание. Но раз уж так получилось, пусть. Он точно не пожалеет о своём выборе, никогда ещё не жалел. — Федя, поцелуй меня, прошу, — еле выдавил из себя молодой человек, непослушными руками расстёгивая пуговицы на собственной рубашке. А брюнет попросту не мог отказать, да и не хотел.       Вновь прильнул устами к чужим, таким любимым и сладким губам, сливаясь в чувственном поцелуе. Руки помогли расстегнуть рубашку, оставив её, слегка съехавшую вниз, на плечах. Ткань обнажала худое, но не слишком тело, сексуально скрывала плечи и часть ключиц, и Фёдор не сдержался, чтобы спустить её ещё ниже, ближе к локтям. И Николай был очень благодарен подобному жесту, ведь жар ещё не прошёл       Теперь он мог насладиться этим видом, что и сделал, нехотя прервав поцелуй. Под затуманенный взгляд парня, смотрящего сверху вниз, обладатель сиреневых глаз избавил себя от верхней одежды и потянулся к чужим, столь привычным полосатым штанам, ловким движением их снял. Сие произошло так быстро, что Николай удивлённо охнул, не успев среагировать. — Пожа~луйста, — сладкой негой прошёлся стон по кабинету. Белокурый в нетерпении прижимался ближе к возлюбленному, держался за затылок и до боли сжимал пряди тёмных ровных волос, притягивал к себе в надежде получить ещё один горячий поцелуй.       Но у Фёдора, видимо, были другие планы. Он надавил на плечо подчинённого, жестом приказывая лечь. И Гоголь повиновался, не в силах что-либо ответить, лёг, запрокидывая голову назад, крепко держась за стол со стороны старшего. Костлявые руки коснулись члена через ткань красных трусов, поглаживая, доходя до кромки трусов, игриво оттягивая вниз, играя с половым органом. Наконец, Достоевский стянул яркую ткань вниз, и через секунду она оказалась там же, где и ранее штаны. Старший усмехнулся, когда коснулся бёдер и почувствовал дрожь чужого тела, приподнял и раздвинул ноги в сторону.       Гоголь вмиг залился краской, когда губы оставили невесомый поцелуй на основании члена, и забыл, как дышать, когда ощутил горячий язык на своей дырочке. Глаза младшего округлились от неожиданности, и он поспешил привстать и отстраниться. Но Федя как-то странно взглянул, не оценив сие действие, заставив Колю замереть, дрожа. — Всё нормально, — хриплым голосом, на грани слышимости произнёс старший, и юноша верил. Если брюнет сказал, что всё будет в порядке, то он не мог не послушаться, опустился обратно на прохладную твёрдую поверхность и ахнул, когда его укусили за ягодицу. Как же он был благодарен тому, что несколько минут назад поработал над своим задом. Было бы очень неловко, если бы он этого не сделал. Хотя Фёдору, казалось, и дела не было до всего этого.       Без толики смущения или отвращения он ловко проникал языком в задний проход, растягивая дырочку, вылизывая стенки. Гоголю казалось, что он не может дышать, когда парень трахал его языком, он кусал руку, сдерживая стоны, и потянулся второй рукой к собственному члену, но запястье перехватили холодные пальцы, не давая даже прикоснуться, прижимая к столу.       Николай, даже несмотря на столь приятные ощущения и уже почти болезненное возбуждение, хотел под землю провалиться. Никогда он не чувствовал себя таким смущённым, как сейчас, слушая хлюпающие звуки внизу. Достоевский, пусть и не смотрел на него, всё равно умудрялся смущать, поглаживая внутреннюю сторону бедра большим пальцем.       Белокурый не знал куда себя девать, старший был будто бы везде и нигде одновременно. Невыносимо хотелось коснуться бледной кожи, сжать между пальцев тёмные волосы. Но он мог лишь жалобно скулить, не в силах что-либо сделать. Запястье сжимала холодная рука, и Николай даже решился убрать вторую руку от рта, громко простонав при следующем движении языка. — Сладкий, — слегка улыбнулся Фёдор, чмокнув бедро, и отпрянул, отпуская чужую руку. Коля сел, внимательно наблюдая за действиями старшего, за тем, как руки суетливо спускают штаны вниз, оголяя худощавые ноги и всё ещё скрытый за тканью трусов стояк.       Гоголь и сам не сразу осознал, что потянулся к чужому паху, пока его руку вновь не перехватили, не поднесли к губам, оставив на внутренней стороне ладони поцелуй. Николай вновь заскулил, как бедная собачонка, умоляя о продолжении, и на этот раз сие не осталось без внимания. Брюнет стянул трусы к штанам. К сожалению, сапоги не позволяли снять их полностью, но тратить время на что-то вроде этого сейчас было бы бесполезным.       Белокурый обхватил чужую поясницу ногами, опираясь руками о часть стола сзади. Достоевский оказался в нём быстро и полностью, выбивая последний воздух из лёгких, двигаясь резко, несмотря на сначала болезненные вскрики. Но младший даже в этой боли находил какое-то мазохистское наслаждение.       Он больше не мог контролировать себя, когда член затронул нужную точку внутри. Николай прогнулся в спине до хруста в позвонках, откинул голову назад и прижался ещё ближе к столь родному телу, насаживаясь глубже. Николай стонал, не желая больше сдерживаться, выкрикивал имя возлюбленного. Впервые что-то вызывало столько странных и приятных ощущений в теле, заставляло умолять о продолжении.       Юноша извивался под Фёдором и в итоге обнял старшего за шею, поцеловал, судорожно хватаясь горячими пальцами за волосы на затылке. Коля стонал в поцелуй, и Достоевского, сказать честно, это возбуждало ещё больше, он быстрее вдалбливался в податливое тело, мягко гладил по спине и улыбнулся, когда возлюбленный, наконец, кончил, обмякая в чужих руках. Пользуясь этим, брюнет грубо толкнулся несколько раз, кончая следом, подмечая, что парень держался очень хорошо — для первого раза.       Он лишь прижал брата ближе, обнимая и даря столь нужное тепло, будто отдавая всё собственное. — Федя, я люблю тебя, — послышался охрипший из-за громких стонов голос младшего. — И я тебя, солнце, — обладатель сиреневых глаз сейчас улыбался, показывая искреннюю сторону себя, не ту маску, что надевает для остальных, и Гоголь невольно улыбнулся в ответ.       Чувствуя, как чужие губы невесомо и столь ласково касаются его лба, прикрытых век, щёк, подбородка и губ, белокурый прижимался ближе. На сей раз объединялись в единое не тела, а уже столь родные души, сердца, казалось, бились в унисон, создавая собственный ритм, отличный от всей вселенной.

***

      Когда Николай прошёл в открытый проём двери, он застыл. Никогда и ни за что в своей жизни он бы не хотел увидеть эту картину, навсегда выжженную в коре головного мозга. Никогда бы не хотел прочувствовать столь много уже ненавистных ему эмоций, тем более за раз. Эта невыносимая резкая боль разрядом ударила по всему телу, оставляя после себя ноющую.       Белокурый буквально подбежал к стене напротив, поймав падающее, сидящее, оперевшись о стену, до этого, раненное тело возлюбленного, положив его голову себе на колени, а тот с огромным усилием перевернулся на спину, уменьшая собственную боль, хотя, признаться, он это сделал, только потому что хотел видеть лицо брата, не было бы его здесь, он лежал бы, как упал. — Прошу, не двигайся, кровотечение усилится, — попросил младший, мягко дотронувшись до мокрого от пота лба Фёдора, на лице которого сияла искренняя улыбка, он откашлялся и сплюнул комок слюны и крови в сторону, возможно, случайно задевая белые штаны Коли, но никому до этого не было и дела.       Достоевский глядел на подчинённого сначала молча, радуясь, что вообще может его увидеть. Казалось, будто боль в груди и животе ничего не стоила, при его появлении, будто ничего не случилось, и он как обычно лежал на чужих мягких ляжках в очередной попытке уснуть после трудной бессонной ночи за работой. Но сейчас в сон клонило так, как никогда ранее, глаза самовольно закрывались, так что приходилось очень стараться, чтобы пресечь желание организма. — Послушай… — начал брюнет, подняв руку, испачканную в собственной крови, к лицу Гоголя, пачкая белоснежную кожу, невесомо трогая длинными пальцами. Белокурый взял чужую руку в свои две, пытаясь согреть и отдать всё своё тепло, лишь бы всё с ним было хорошо. — Не собираюсь я ничего сейчас слушать! Ты останешься жив и скажешь мне то, что хочешь сказать, позже, когда всё уладится! — повысил голос младший, смотря на ещё более бледное, чем обычно, красивое лицо, испачканное в крови, на губы и щёки, по которым стекала алая жидкость и на подбородок, на котором она уже засохла. Юноша еле держался, чтобы не заплакать, огромный твёрдый ком застрял в горле, царапая его стенки, не давая нормально вдохнуть. — Никоша, пожалуйста, у нас мало времени, — взор фиолетовых глаз был большей просьбой, чем слегка дрожащий голос, и второй действительно затих не в силах сказать ни слова. В других обстоятельствах это ласковое «Никоша» вызвало бы очередной всплеск неконтролируемой радости, но сейчас оно звучало так грустно, что Николаю хотелось забыть собственное имя и никогда его не вспоминать.       Сердце, бешено колотившееся ещё минуту назад, медленно стихало, а дыхание было частым и прерывистым, в глазах плыло и мир казался нечётким, он всё никак не мог сфокусировать взгляд, как бы ни старался. — Может быть, я, в отличие от тебя, это говорил очень редко, но… — парень ненадолго замолк, пытаясь сконцентрироваться и подобрать слова, — я любил тебя, всё ещё люблю и буду любить, когда умру. — Ты не умрёшь! Ты не посмеешь бросить меня одного в этом мире, ты обещал, что всё будет хорошо! — истерил Коля, даже оторвался от руки возлюбленного, не глядя ударил по стене сбоку так, что на пол посыпалась старая шпаклёвка. Он чувствовал себя сейчас брошенным дитя. — Прости, я… — юноша почувствовал очередной приступ кашля и повторил недавнее действие, отхаркивая намного больше крови, чем прежде. На лице было сложно держать улыбку так, чтобы она не выглядела болезненно, чтобы Гоголь и не задумался о том, что ему больно или грустно. Фёдору и самому хотелось разреветься, как маленькому ребёнку, но он держался, чтобы для младшего это расставание не было таким болезненным. — Я соврал, хоть и не хотел тебе лгать.       Белокурый снял маску, отложив её в сторону, и заботливо взглянул на возлюбленного, наклонился вниз и невесомо коснулся чужих губ своими, это был прощальный поцелуй, последний, который запомнит брюнет. — Глаза красивые, — прохрипел гений, на секунду находя концентрацию. Сердце Гоголя пропустило удар и болезненно сжалось, этот момент… как тогда, в детстве.       Перед тем, как через несколько мгновений Достоевский скончался, издав последний тяжкий вздох, как его сердце перестало биться, висела тишина, было слышно только пение птиц на улице и тяжёлое дыхание младшего. С открытыми глазами и той же застывшей улыбкой Фёдор его покинул, невольно бросил, оставил наедине с глупыми мыслями.       Сиреневые глаза потеряли тот блеск, что был при жизни, тот яркий оттенок уже потемневшей радужки. Николай больше никогда не увидит серьёзный, приказывающий заткнуться взор, направленный на него, ту редкую, живую улыбку, нахмуренные брови, не услышит чужое биение сердца и не почувствует сбитое дыхание на собственной шее, холодные пальцы на лице.       Теперь можно было не держать в себе всё, чтобы любимый умер, возможно, счастливым, белокурый заплакал, в последний раз заставил себя взглянуть в глаза умершего и закрыл веки руками. Он прижал лёгкое тело ближе, пачкая одежду и белую тонкую растрёпанную косу в крови, которую потом невозможно будет выстирать и вымыть. Горячие солёные капли падали на безжизненное лицо, подхватывали красную жидкость и стекали дальше, ниже, по нежной коже. — У тебя всегда было анемическое телосложение, в детстве ты весил ещё меньше, чем голодавший я, — хныкал младший, почти задыхаясь от давивших его слёз, от горя и скорби, от боли в душе. Казалось, он и сам чувствовал боль от пуль сейчас, будто бы Достоевский своей смертью передал её подчинённому. Сейчас хотелось лишь уйти за ним, на тот свет, поближе к собственному «Богу». Но разве Боги умирают так просто, от нескольких выстрелов пистолета? От нескольких несложных движений другого человека?       Чёртово Детективное Агентство. Если бы не они, если бы не этот треклятый Осаму Дазай, всё было бы хорошо, Николай как обычно повис бы на чужой шее, выслушивая недовольное бормотание о том, насколько он не любит подобных действий, и вновь почувствовал бы ласковое прикосновение костлявых рук. Сейчас младший лишь скулил и плакал, даже не пытаясь контролировать собственные действия, прижимался ближе к столь родному телу, касался испачканных тёмных волос, цеплялся за них, оставлял на лбу и щеках кровавые следы от губ.       Он не мог бросить жизнь, вмиг потерявшую весь смысл, оставив убийцу его любимого в живых, не мог не отомстить, наслаждаясь отвратительными криками от пыток, хрустом ломающихся костей и витавшем в атмосфере страхе и боли, заставить страдать во много раз дольше и больше, чем страдал его Феденька. Но если бы он побежал догонять напролом, только умер бы, ничего не достигнув. Достоевский, как гений, что постоянно придумывал идеальные планы, продумывал все действия соперников наперёд, не оценил бы подобной за него мести. Хоть у Николая и не было подобного склада ума, но он постарается. Новая жизненная цель была поставлена, и он выполнит её, обязательно выполнит. И лишь тогда присоединится к возлюбленному в Мире Грёз или в Аду за все их грехи. — Дождись меня, прошу, я не заставлю тебя долго ждать, — серьёзно промолвил Гоголь и решительно поднялся, утирая всё не прекращающиеся слёзы, оставляя новые разводы от красных рукавов на лице. Сквозь жидкую пелену он почти ничего не видел и первое время должен был опереться о стену рукой, чтобы не упасть.       Никогда он так не ненавидел свои «загоняющие в клетку» эмоции, от которых хотел избавиться ранее. Сие происшествие навсегда изменило его мировоззрение и общее отношение к разным темам. — Я тоже тебя люблю, — произнёс белокурый, немного успокаиваясь. Он знал, что при одном воспоминании сердце будет болезненно сжиматься, а солёная влага мимовольно стекать по щекам, падать вниз, срываясь с подбородка и разбиваться о землю.       Сегодня он познал скорбь, истинную и самую болезненную её форму. При всём нежелании узнал об эмоциях больше.

***

      Сигма вздохнул, проходя вглубь яркой квартиры. Сейчас ему нужно было забрать некоторые бумаги, которые, что странно, хранились у Гоголя. Интересно, какой дурак мог доверить столь несерьёзному человеку важные документы? И почему младший работает мальчиком на побегушках по желанию босса? Юноша недовольно цокнул языком, осматриваясь, слушая бесконечную болтовню Николая по поводу плохой погоды и такого же плохого настроения, о том, как плохо вставать утром и все плюсы и минусы работы. Всё-таки он впервые находился в «шатре клоуна».       Единственная комната буквально сияла красными стенами, была столь же яркой, что и её хозяин, и резала глаза. Мебели было не очень много, в отличие от всяких разных безделушек на столе: плюшевые игрушки, блокнотик, пустые листочки, какие-то странные завядшие цветы. На единственном пустом, не захламленном месте, на полке чуть повыше, размещался череп. Длинноволосый тут же взял его в руки, даже не спросив разрешения у хозяина. — Это муляж, да? — удивлённо спросил новенький «Смерти Небожителей», впервые разглядывая вблизи подобную вещь. Если это действительно муляж, то очень качественный и, кажется, очень дорогой. Гоголь затих после этого вопроса молча стоял несколько секунд и, казалось, даже не дышал. — Убери от него свои руки! — громко воскликнул старший, вмиг оказываясь рядом и отбирая предмет. Во взгляде было столько злобы и скрытой грусти, что Сигма невольно вздрогнул и испуганно сделал шаг назад. Но, как только череп удобно разместился в тёплых руках, он, кажется, подуспокоился, даже улыбнулся, ласково, мягко.       Николай поднёс его к лицу, пристально смотря в глаза гостю с той же улыбкой, с той же грустью во взгляде, после медленно прикрыл веки и чмокнул часть скелета в зубы, туда, где когда-то находились губы. Это выглядело как-то по особому интимно, так, что светловолосый замялся, ему захотелось сбежать отсюда да поскорее. Гоголь бережно прижал остатки человека к груди, боялся повредить, и вновь взглянул на младшего. Взор его был серьёзным, с толикой какой-то теплоты и всё той же грусти, и сие было пугающим. — Это… единственное, что даёт мне повод жить, — пояснил старший, натягивая лёгкую улыбку на лицо. Она выглядела столь плохо и наигранно, что любому стало бы от этого больно, — мой возлюбленный.