A Dragon's Hoard/Сокровище Дракона

      Удивительно, но к тому моменту, как Чимин просыпается на следующее утро, Чонгук уже встал с постели.       Его дракон — самое далёкое от ранней пташки существо, так что это настоящий шок — видеть, как он трудится на кухне раньше, чем солнце даже поднялось над горизонтом.       Он приветствует Чимина тёплым объятием. Длинные чешуйчатые руки словно тисками сжимаются вокруг него. Этот жест вызывает у Чимина внутреннее ощущение безграничного комфорта, отчего он почти на чистых инстинктах вжимается в Чонгукову грудь.       Они обсуждают свою безумную ночь за рисовой кашей с яйцами — фирменным завтраком Чонгука.       Пока он соскребает последнюю ложку со своей тарелки, Чимин в ярких деталях вспоминает, как Чонгук, словно намеренно красуясь, опрокинул в себя шот виски.       — Это было горячо, Чонгуки, перестань ныть, — говорит он, доев свой завтрак.       Но Чонгук только качает головой. Красивые чёрные уши торчат и ловят на себе лучи восходящего солнца.       — Твои друзья, должно быть, думают, что я какой-то там выпендрёжник, который решил перепить их, чтобы показаться крутым.       — Ой, поверь, они прекрасно знают, что ты далеко не какой-то там выпендрёжник, — искренне отвечает Чимин. Он наклоняется ближе и прижимает ладонь к щеке Чонгука, глядя в эти прекрасные рубиновые глаза, которые так тепло светятся ранним утром. — Ты мой выпендрёжник, — шепчет он с ухмылкой.       Чонгук стонет так громко, что его наверняка слышат соседи сверху. Он с грохотом опускает голову на стол, скуля о том, что Чимин то ли просто издевается, то ли издевается с маленькой долей романтики.       Вымыв посуду, они, не имея на сегодня никаких планов, возвращаются в постель, готовые провести там весь день.       Честно говоря, это их любимое занятие. Они пара старых домоседов, готовых днём (и ночью) наслаждаться комфортом и уединением собственного дома. Чимин поправляет одеяла, пока они не принимают нужную форму, а Чонгук в это время задёргивает плотные шторы, погружая комнату в темноту.       Конечно, Чимин очень рано настоял на том, чтобы они повесили крошечную ниточку Рождественских гирлянд возле своей кровати. И Чонгук лично берётся за это дело всего десять минут спустя.       Прижимаясь друг к другу под надёжным прикрытием родных стен, Чимин и Чонгук целуются, как подростки.       Их рты исследуют друг друга, как будто это первый или, может быть, последний раз. Всё, что Чимин знает, — это то, что язык Чонгука, возможно, и не раздвоен, как шутили все их одноклассники, но он, безусловно, творит чудеса на чувствительной коже его шеи.       Он изо всех сил старается держать рот на замке, пока Чонгук вылизывает его. Ему никогда не было стыдно за свои животные инстинкты, но мяуканье и мурлыканье в пылу момента — не те привычки, которыми Чимин мог бы гордиться.       Однако Чонгуку это нравится, и он, не теряя времени, засовывает два пальца между губ Чимина, раскрывая их.       Он убивает этим двух зайцев сразу: заставляет не только довольные звуки вырваться из горла Чимина, но и усиливает их, когда язык кота встречается с чешуей Чонгука.       Он ничего не может с собой поделать. Он в какой-то степени одержим. Так было всегда, с того самого момента, как он впервые увидел сверкающую кожу.       Любовные укусы становятся жёстче, и Чимин осознаёт перемену в действиях Чонгука: его дракон всё ещё чувствует беспокойство после прошлой ночи, сгорает от мысли о том, что каким-то непостижимым образом может потерять Чимина.       Поэтому Чимин ложится на спину и позволяет Чонгуку свободно управлять своим телом. Оно принадлежит ему так же, как и его сердце.       Молчаливый знак подчинения звучит громко и ясно для Чонгука, который без колебаний разрывает рубашку Чимина, спеша почувствовать кожу. Его губы проходились по каждому доступному дюйму: сначала вниз по торсу Чимина, чтобы потом вернуться к центру его груди и начать всё сначала.       Его дыхание становится всё горячее, но осознание этого лишь возбуждает Чимина почти до бреда.       Он любит, когда Чонгук вот так теряет себя, когда поддаётся своим первобытным инстинктам и выпускает зверя на волю.       Это определенно случается нечасто, а в моменты их близости — и вовсе практически никогда.       Чонгук не раз говорил ему, что боится причинить боль. По его словам, он не спит по ночам, каменея от страха при мысли о том, что может зайти слишком далеко, укусить слишком грубо или сжать слишком крепко.       Это основная причина, почему они ещё ни разу не пробовали жёстких ласк, что само по себе редкость. Чонгук не доверяет себе полностью, даже после всех этих лет работы со своими инстинктами и обретения покоя в своей драконьей форме.       Ему до сих пор время от времени снятся кошмары о том, как он превращается, находясь рядом с Чимином. Это его самый большой страх: разорвать Чимина в клочья, не сумев сдержаться от превращения в монстра, которым все его видят.       Монстра из легенд, обречённого потерять своё сокровище.       Но Чимин потратил слишком много лет на то, чтобы прогнать самых сокровенных демонов Чонгука, но его всё продолжают динамить. Он не молодеет, чёрт возьми, и хочет почувствовать самую глубокую, самую интимную связь с этим великолепным драконом прежде, чем ему исполнится тридцать.       Он ведь не так уж много просит.       Поэтому Чимин тянет Чонгука к себе в очередном жарком поцелуе, изо всех сил стараясь вложить в это прикосновение всю возможную искренность. Он хочет, чтобы Чонгук почувствовал его мурлыканье, почувствовал его сердцебиение, почувствовал, как он плавится под его любящими руками.       Больше всего он хочет, чтобы этот дракон понял, что он ни за что на свете не причинит вреда Чимину. Вне зависимости от того, хочет этого сам Чимин или нет.       Они долго смотрят друг другу в глаза, переводя дыхание. Чимин не помнит, когда в последний раз между ними всё заходило так далеко. Его хвост дёргается от возбуждения.       Боже, как он хочет, чтобы этот дракон прикоснулся к нему. Как он хочет, чтобы его обнажили и поглотили целиком.       Хуже всего то, что он знает: Чонгук хочет того же, так же сильно, как и он. Просто нужно сделать этот прыжок вместе, как они до сих пор делали со всеми другими препятствиями на протяжении всей своей жизни.       Очередной поцелуй становится медленнее, обозначая намерения кота. Чимин мычит ему в губы и широко раздвигает ноги, без слов разговаривая на языке, старом как время.       Старом, как драконы.       Чонгук вздрагивает от вида перед ним: гибрид кота, который раскрыл его и показал, что значит любить и быть любимым в ответ, распростёртый на любовном гнёздышке, которое они соорудили вместе.       Полностью доверяя Чонгуку, его сокровенному зверю, заботиться о себе так, как того заслуживает.       И вот Чонгук сидит здесь, пройдя четверть жизненного пути, и чувствует себя самым красивым, любимым драконом в мире — и всё благодаря коту, который не принял бы «нет» в качестве ответа.       Они врезаются друг в друга, как океанские волны в прибрежные скалы.       Вся их одежда либо сброшена, либо порвана нетерпеливыми руками Чонгука, и Чимин мысленно напоминает себе, что сегодня вечером нужно будет купить пару дополнительных спортивных штанов. Даже трусы с него разрывают в клочья.       Вообще нагота не является чем-то новым между ними, но это совсем другое. Теперь Чонгук тонет в виде раскрасневшегося, возбужденного Чимина, с напряжёнными сосками и вздымающейся грудью.       Точно так же Чимин едва не молится на своего обнажённого дракона: чёрные пятна покрывают почти половину его тела, змеёй обвиваясь вокруг бёдер и коленей, соединяясь вокруг плеч и ключиц.       И, конечно же, его член, теперь прижимающийся к животу, с ярко-красной от возбуждения головкой. У основания, по паху, рассыпаются маленькие чешуйки, которые красиво контрастируют с самой интимной частью его тела.       Ближе к плоти они редеют, едва покрывая самое основание эрегированного члена.       Отсутствие на большей его части чешуи — ещё один факт, который не позволял Чонгуку поторопиться зайти слишком далеко с Чимином. Его быстрый рост заставил его жалко бояться собственного размера, опасаться, что Чимин никогда не сможет принять его так, как они оба отчаянно хотят.       В первый раз, когда он увидел Чимина голым и полутвёрдым, он чуть не расплакался, осознав, насколько он чудовищно велик по сравнению со своим красивым маленьким котёнком.       Многие ночные разговоры по душам достигали кульминации в этот момент, когда Чимин пускал слюни от перспективы наконец-то доказать Чонгуку раз и навсегда, что бояться нечего.       Они могут это сделать. Они сделают это. И Чимин не покинет эту постель, пока этого не случится.       Понимая, что сегодня зашли далеко как никогда, они решают проявить большое терпение и делают всё медленно. Очень медленно.       Настолько медленно, что Чонгук растягивает его почти десять минут. Чешуйчатые выступы на костяшках пальцев — новая и прекрасная агония для Чимина, который может только скулить в простыни от этого ощущения. Его хвост продолжает изгибаться в воздухе каждый раз, когда Чонгук натыкается на новую точку внутри него.       Ощущение твёрдой чешуи, задевающей его вход при каждом толчке, заставляет мяукать, несмотря на все усилия. Это жалкий звук, вырванный из самой глубины его души, но он так заводит Чонгука.       Ему приходится на минуту отодвинуть одеяло и выдохнуть весь дым из лёгких, чтобы случайно не задушить их обоих.       После ещё нескольких мучительных минут, в течение которых Чимин едва не кончает несколько раз, он говорит, что готов.       На самом деле, он больше кричит, чем говорит, поскуливая, когда Чонгук берёт его член в рот и в то же время четырьмя пальцами широко растягивает его.       — Пожалуйста, пожалуйста, Чонгуки, сейчас. Давай сейчас. — Он жадно глотает воздух, как будто никогда не пробовал его раньше, и Чонгук думает, что он самое счастливое животное на свете в этот момент.       Тем не менее возбуждение может держать над ним контроль только до тех пор, пока его не перехватит страх.       Когда Чонгук нависает над распластанной фигурой Чимина, головкой члена касаясь его дырочки, он замирает. Его бёдра предательски дрожат, как будто в любой момент готовы сменить форму.       Его руки тоже начали дрожать — последствие попытки сдержать обращение. Чем быстрее бежит по венам кровь и чем сильнее горит огонь внутри него, тем меньше у него контроля над драконом.       Именно этого он и боялся: что в момент истины он проиграет войну своим инстинктам.       Всё, о чём он может думать, — это как он вонзает клыки в самые мягкие части тела Чимина, заставляя его мурчать и мяукать, сам оставляет метки на каждой клеточке его кожи.       Но он не может причинить ему вред, он абсолютно точно не может, не может даже рискнуть. Без Чимина не было бы жизни. Жизни, достойной того, чтобы жить.       Странно, но сейчас он думает, что лучше всех понимает своего покойного отца. Чимин — это и его пара, и его сокровище. Они не то чтобы дополняют друг друга, но в очередной раз подтверждают для Чонгука тот факт, что его дракон — ничто без них обоих.       А Чимин — и то, и другое. Чимин — это всё. Он солнце, которое взошло в жизни Чонгука, и он будет луной, которая сядет с её окончанием.       Так что здесь, с предэякулятом, капающим на живот Чимина, Чонгук колеблется. Он в тупике. Так и знал, что именно к этому всё и придёт.       Уши Чимина поворачиваются на макушке, когда он слышит прерывистое дыхание Чонгука. Оно теперь звучит так, будто его дракон поглощён совсем не удовольствием, а страхом — он ненавидит это больше всего на свете.       Он быстро садится, грациозно, даже когда обнажён и покрыт потом, и обхватывает обеими руками щёки Чонгука.       Мальчик-дракон перед ним такой же красивый и испуганный, каким он был в тот день во дворе школы более десяти лет назад, не подозревающий, как его тело ломается и меняется под тяжестью душевной боли.       Теперь он вырос в нечто невообразимое, и Чимин просто не может поверить, что он может держать это прекрасное создание так близко и называть его своим.       Его собственный, его дракон — его величайшее сокровище.       Здесь требуется самое верное средство от всех их проблем — немного ласки и любви. Чимин бесконечно терпелив, пока мурлычет в рот Чонгуку, всеми возможными способами убеждая его, что они пройдут через это вместе, что они должны через это пройти.       Он покусывает и облизывает, позволяя своим инстинктам буйствовать, успокаивая пару.       Это работает. Это всегда работает. Чонгук оказывается лежащим на спине, пока Чимин уютно сидит у него на коленях, разминая его грудь и посасывая кожу там, где шея почти соприкасается с чешуей.       Это ощущается будто выход из транса, но так намного лучше. Он больше не чувствует предательского скрипа своих костей, теперь всё, на чём он может сосредоточиться, — это то, как Чимин душит его своими прикосновениями и любовью.       Именно они приводят Чонгука в чувства, на пару с Чимином, что принимает его глубоко внутрь, сидя на бёдрах Чонгука так, как будто это его трон.       Это зрелище он никогда не забудет — первый раз, когда они по-нормальному, на самом деле занялись любовью, в обычный субботний день, в своем уютном маленьком гнёздышке.       Однако, как только Чимин привыкает к размеру, всё принимает гораздо более горячий и резкий оборот.       Он начинает подпрыгивать на Чонгуке, как сумасшедший, царапая грудь дракона и почти пуская кровь. Эта боль словно вызывает зависимость, и Чонгук не делает ничего, чтобы остановить его. Он просто держится за скользкие бёдра Чимина и позволяет использовать себя самым изысканным образом.       Так небрежно и неумело, но всё же идеально.       В горле Чонгука снова разгорается огонь, но он глотает его со стоном, испытывая головокружение, не в силах поверить, что Чимин так хорошо чувствует себя на нём, принимая его.       Усики Чимина выскакивают из его щёк от особенно сильного толчка, а звук, который он издаёт, — совершенно животный. Чонгук наблюдает, как маленькие клочки белого меха начинают появляться вдоль его запястий и бедер, и это так же очаровательно, как и тревожно.       Им нельзя сейчас обращаться: если Чонгук станет больше или Чимин меньше, они тут же столкнутся с множеством проблем.       Так что на этот раз Чонгуку приходится возвращать Чимина на землю. Он растирает руками все туловище Чимина, прослеживая его позвоночник и разглаживая руки. Он позволяет чешуе на костяшках пальцев и локтях касаться кожи Чимина, когда это возможно, надеясь, что это ощущение приведёт его в себя.       И это работает. Чимин вырывается из этого помутнения и сосредотачивается на Чонгуке, на длинных бесшёрстных ногах, сдерживая внутреннего кота всем своим существом.       Конечно, когда они достигают своего пика и Чимин кончает, забрызгивая как свой живот, так и Чонгука, тот теряет контроль.       С пьянящим криком удовольствия Чонгук чувствует, как его член пульсирует внутри Чимина и как простыни под его спиной рвутся на ленты. Его крылья мгновенно вырастают из позвоночника, не давая ему возможности втянуть их обратно или уменьшить повреждения.       Они вырываются прямо через матрас, и это чертовски больно, но нирвана, которую только что испытал Чонгук, стоила этой боли.       Чимин смеется над ним, совершенно довольный тем, что согревает Чонгука, пока у них обоих не хватает сил снова двигаться. Он прослеживает лужицу спермы на прессе Чонгука и говорит:       — Если ты будешь делать это каждый раз, нам придется начать трахаться в лесу или в каком-нибудь другом месте вроде него.       Чонгук тоже смеётся, и всё кажется идеальным. Пусть его крылья всё ещё запутаны в одеялах и кусках матраса, он ничего не стал бы менять в этом дне.       Несколько часов спустя, когда они наконец привели себя в порядок и убрали обломки постели, Чимин нежно целует его.       На вкус этот поцелуй напоминает тилапию*, которую тот ел на обед, но Чонгук нисколько не возражает.       — Знаешь, ты такой похотливый маленький котенок, — говорит он прямо в рот Чимину.       Но Чимин только хихикает ещё больше, скользя руками по неровным плечам Чонгука.       — Это тот момент, когда я могу пошутить о том, что оседлал могучего дракона?       Да, здесь всё чертовски идеально для Чонгука: его лучший друг, свернувшийся калачиком, и его внутренний дракон, успокоенный их связью       Он действительно чувствует себя довольно могущественным.

***

      Совсем скоро, всего в возрасте тридцати двух лет, со сном Чонгука происходят непонятные метаморфозы.       Странным образом он начинает впадать в спячку. Он ляжет спать в воскресенье вечером и будет крепко спать до утра среды, если его ничто не потревожит.       Чимин с любовью называет это "мини-спячкой", а врач, к которому они обращаются, уверяет их, что это просто естественная адаптация к его стареющему телу.       Если верить доктору, быть гибридом дракона — тяжёлая работа. Его тело расходует так много энергии независимо от того, в какой форме он находится, поэтому вполне логично, что ему нужно больше спать.       К тому времени, когда Чонгуку исполнится девяносто или сто лет, он, вероятно, начнет спать неделями. Чимин держит его за руку и уверяет, что это не имеет значения — это просто ещё одна часть его дракона, которую ему предстоит узнать и полюбить.       Когда они возвращаются домой с назначенной встречи, Чонгук задерживается у коробки с сувенирами, спрятанной в углу шкафа.       Он не знает почему, но сегодня его так тянет туда, как будто эти безделушки сами зовут его.       Покопавшись с минуту, он достает полароид, который не видел уже очень давно.       Это его родители, стоящие вместе перед океаном, очень похожие на влюблённых дураков с сияющими улыбками и медовыми глазами.       Он показал это Чимину много лет назад и рассказал свернувшемуся у него на коленях в поисках ласки коту обо всех мелочах, которые узнал о своих родителях с тех пор, как они оба умерли.       Сегодня он снова достаёт один из дневников своего отца — тот, что прочитал от корки до корки, с маленькими романтическими строфами и целыми страницами, посвященными красоте его матери. Но в конце, на последних страницах, отец написал о судьбе, которой, как он знал, ему не избежать.       Он совершенно спокойно написал о том, что несомненно умрёт, когда она погибнет. Для него это было неоспоримым фактом, как голубизна неба или неизбежность времени.       И вот сегодня, когда Чонгуку едва перевалило за тридцать, он прекрасно понимает слова отца.       Дракон — действительно раб своих инстинктов, как и любое другое существо на этой земле. Если он принёс что-то в свою пещеру, сделал это центром своей сокровищницы и своего мира, он скорее умрёт, чем расстанется с этим.       Теперь в этом есть что-то болезненно прекрасное для Чонгука. Он помнит, как был сердитым, одиноким ребенком, согнувшимся под злобными словами своих дальних родственников. Он помнит, как думал, что они были правы в том, что его отец сам решил отказаться от жизни.       От Чонгука.       Но то, что они смогли зачать Чонгука, было настоящим чудом. Действительно, чудом. Никто из них не мог знать, как трагично всё обернётся, но красота этого чувства и плоды их любви перевешивали неизбежные несчастья.       Чонгук появился потому, что его родители поддались своим инстинктам, потому что они любили друг друга в полной мере — и в прямом, и в переносном смысле, — ничего не ожидая от этого и получая величайший подарок из всех.       Вот почему он может сидеть здесь сейчас, более тридцати лет спустя, оплакивая участь драконов, а Чимин сидит в гостиной, ничего и не подозревая.       Позже на этой неделе у них назначена встреча с очень добрыми людьми, которые знают о маленьком гибриде игуаны, нуждающемся в любящем доме.       И любящих родителях.       Поэтому он закрывает дневник и убирает его в целости и сохранности до следующего случая. Даже эта шкатулка воспоминаний и любви для него как маленький клад.       Последний клад, который напоминает ему о родителях.       — Малыш, начинается повтор «Ван-Писа», тащи сюда свою мифическую задницу! - кричит ему Чимин из другой комнаты голосом, пропитанным любовью и озорством.       И он, и его дракон хмыкают, преисполненные чувством абсолютного покоя.