Палачи и боги - постижение Превосходства.

Пространство и время остановились, сузились до единственной точки: Гвин повалился навзничь, ползком попятился от распростертого на земле тела брата. Он не слышал ни переговоры оставшихся в сёдлах дворян, ни крики слуг, ни душераздирающий вопль леди Дейдры, которая раньше других осознала произошедшее. Кто-то закричал “Лекаря! Лекаря!”, а тот уже и сам торопливо перебирал содержимое саквояжа с лекарствами. Несчастный, он был готов оказать первую помощь при падении или легком ранении, но то, что предстало его взору, когда он разрезал пропитавшуюся кровью одежду на груди Гелиодора, выходило за пределы возможностей его экипировки. Он склонился над могучим телом будущего короля, то проверяя дыхание, то беспомощно прикладывая руки к свежим теплым ранам, над которыми струйкой вился пар. Тонкие пальцы медика пробежались по рваным краям ран от волчьих клыков, затем по ровным тонким порезам от длинного кинжала, который сейчас валялся в нескольких шагах от него.

***

Дверь скрипнула, несмотря на старания слуги, прилагавшего массу усилий, чтобы двигаться бесшумно. Уже занеся ногу над порогом, немолодой лысеющий мужчина остановился, словно путь ему преградила невидимая стена. В комнате среднего принца повисло ледяное безмолвие: молодой человек стоял на коленях спиной к двери, лицом - к закрытому плотной гардиной окну, - он не двигался уже несколько часов, опустив голову на грудь, руками упираясь в колени. Прямо перед ним на полу старый слуга разглядел изображения Трёхликого, еще недавно висевшие над кроватью, и Гвин переводил взгляд с одного лика Бога на другой.

***

“Первый лик - лик любви и скорби; второй лик - сострадание и добродетель; лик третий - гнев и возмездие”, - медленно диктовал жрец, прохаживаясь вдоль письменного стола, следя за точностью воспроизводимых юными принцами записей. - Зачем такие сложности, - Гелиодор украдкой пихнул Гвина локтем и негромко шепнул, - Отцу для этих целей достаточно и одного лица, причем, все эмоции может повторить меньше, чем за минуту. Гвин, всегда самозабвенно слушающий любые байки брата, с детства смотрел ему в рот; и сейчас, развесив уши, мальчик забыл об уроке, не сдержался - прыснул от смеха в кулак, и тут же, ойкающий от боли, был поднят за ухо на ноги. - Молодой человек, - занудно и одновременно с упоением ворчал жрец, словно это было его единственной радостью в жизни, - к Вашему сожалению, Его Величество дал мне всякую власть над Вами в стенах класса. И поверьте, я буду неумолим, когда придёт время экзамена. Принц Гвин, повторите-ка мне Восемь Догматов Трёхликого? - добавил учитель, уже отпуская покрасневшее ухо мальчика. - “Чти Трёхликого Бога твоего всем сердцем твоим, всем разумением твоим и всею сущностью твоею, ибо сущность твоя так же трёхлика”, “Да не будет в помыслах твоих и делах твоих служения иному Богу, кроме Меня одного”, “После Бога твоего почитай и слушай отца твоего земного”, “Возлюби братьев твоих и сестер твоих, как себя самого, не навреди им, ибо кровь ваша едина пред очами Моими, и нет места вражде крови единой”, - Гвин загибал пальцы, напрягая память, но, как ни старался, больше четырех вспомнить сразу не мог, а конспект, который лежал у него только что перед глазами, уже исчез под столом в руках сидящего с невинным видом Танара. - Не клянись напрасно… и не произноси речей лживых..., - на ходу выдумывал Гвин, пока вдруг снова не ойкнул, получив затрещину. - Садитесь, милорд, - Жрец больше не ворчал, его лицо стало серьезнее, - Это не то, чем кому-то из нас позволено шутить. А если Вам покажется, что правителю дозволено больше, - вспомните Лильена Великого или Алоиза Красивого. Чем больше власть, чем больше талантов - тем выше спрос и ответственность. Урок, очевидно, закончился, жрец стоял спиной к столу, сложив руки на груди, пристально глядя Гвину в лицо. - Я мог бы сказать, что рад тому, что Вы помните первые четыре Догмы, однако, не могу себе этого позволить. Наследник рода Акмуса должен ясно видеть свое предназначение. Вы можете никогда не стать королем, - жрец возвел глаза к потолку, безмолвно благословляя Гелиодора "на многая лета", - однако пути Трёхликого неисповедимы, и каждый из вас двоих должен быть готов принять эту ношу.

***

Вернувшись с охоты, Гвин уединился в своих покоях и за прошедшие сутки не проронил ни звука. За считанные минуты замок подернулся сетью траурного уныния: слуги, узнавшие о случившемся еще до возвращения скорбной процессии, двигались по коридорам бесшумно, как призраки, переговаривались жестами. Люди умирают ежедневно, но когда смерть выбирает молодых - становится особенно страшно. - Господин, - негромко проскрипел слуга, так и не решившийся сдвинуться с места, - простите, я должен закрыть зеркала. Старик поёжился - еще вчера все зеркала полагалось завесить плотной черной тканью, но в навалившихся кроме одного, висевшего в комнате Гвина. Смерть, великая спутница и суженая Трехликого, которая, по Писанию, положит конец этому миру, закрыв глаза своему мужу, - не любит зеркал, и если оставить их открытыми, она непременно украдет отражение, а вместе с ним и душу человека. От суеверий, наговоров, молитв отказаться невозможно, они входят в человека с молоком матери, следуют за ним со сказками стариков, и позже тесно переплетённое с верой в великого Трёхликого Бога суеверие постепенно стало частью религиозной системы, и Смерть в результате Четвёртого Великого Собора Жрецов была официально приравнена к Трёхликому. - Не трогай, - услышав изменившийся до неузнаваемости голос Гвина, слуга громко сглотнул; не смея сопротивляться воле господина, он попытался говорить убедительно, настаивая на том, что казалось ему правильным. - Традиции велят, милор-... Он осекся - Гвин повернул голову в сторону, в полутьме его заострившийся за прошедшие часы профиль мало походил на прежнее лицо среднего сына короля. - Не трогай, - глухо повторил молодой человек, после чего вновь повернулся лицом к гардине перед собой. - Выйди и закрой дверь.

***

Сельское хозяйство севера ценилось высоко - большого труда стоило в условиях резко-континентального климата содержать ферму, выращивать скот, собирать урожай. Майгон поднимался с первыми петухами и после короткого завтрака обходил свое хозяйство: проверял коров и коз, кормил собак, убирал в клетках с жирными откормленными кролями, которые скоро будут направлены к столу самого Оникса Седьмого; потом грел воду для птиц, наполнял кормушки, а уже после, когда солнце начинало уверенно подниматься над горизонтом, выводил красавца-мерина в поле. Близились первые осенние заморозки, нужно было поспешить со сбором картофеля и репы. - Ну! Пойдем, Клевер, - Майгон, затянув ремни оголовья, взял коня под уздцы и привычно повернулся к выходу из конюшни. Действие было настолько отработанным и естественным, что фермер, встретив непривычное сопротивление, удивленно присвистнул. - Ты чего? Мерин стоял, как вкопанный, а на вопрос хозяина только попрядал ушами и наклонил голову: "Нет, не пойдем". - Как это не пойдем? - Еще больше удивился Майгон, накручивая поводья на кулак и увеличивая натяжение. Громадный мерин не шелохнулся, сдвинуть упрямца с места было сложно, а упрямился он редко. Майгон нахмурился: упрямство коня не столько сердило его, сколько настораживало, но оставаться дома из-за поблажек Клеверу значило рисковать урожаем. Спустя минут десять вежливых уговоров, обещаний и обычного физического давления Майгон одержал верх, вывел по-прежнему сомневающегося ретивца на улицу, закрепил оглобли и сел на повозку. Дорогу Клевер знал хорошо, поэтому Майгон отпустил поводья, доверившись товарищу, прикрыл глаза, наслаждаясь прохладным осенним воздухом, но когда он попытался вздремнуть, конь внезапно встал, телегу тряхнуло, и фермер упал навзничь на заготовленные для урожая мешки. - Совсем сдурел, шальной?! Шею так свернуть недолго, - Майгон соскочил на землю, поравнялся с конем, притянул его голову вниз к своей и потрепал по макушке, стараясь привести в чувства, начиная смутно ощущать нарастающее беспокойство. Затянуло под ложечкой, да так паршиво, как не было давненько, со времен Второго Туманного Конфликта. Фермер опасливо огляделся - земля та же, поле такое же, покрытое разномастными кустиками зрелого картофеля, а все равно беспокойно и даже страшно. Майгон вел хозяйство один, предпочитая постоянным нахлебникам сезонных помощников, которые должны были прибыть после полудня; впервые пожалев о своей любви к одиночеству, мужчина обошел телегу, взял лопату и застыл на месте - на противоположной стороне поля стояла высокая бесформенная фигура с крючковатым изогнутым посохом в руках. Случайному путнику Майгон бывал обычно рад, мог перекинуться словцом, а иногда и выменять что-нибудь диковинное удавалось, но встреча с этим конкретным странником не сулила добра. Майгон попятился, уперся спиной в лошадиный бок, немного успокаиваясь от живого тепла, но не отрываясь продолжал смотреть на медленно идущую ему навстречу фигуру. По мере приближения странника фермер, не нашедший сил для бегства, мог рассмотреть его одеяние: распахнутый плащ-геллаба с капюшоном, длинная рубаха-галабея, перетянутая выше пояса лежащими внахлест лоскутами ткани, но самое главное - пастуший посох. Потеряв самообладание, Майгон дрогнул, ноги подкосились, и фермер медленно осел на колени, не в силах отвести взгляд от лица незваного гостя.

***

В помещении стоял густой сладковатый запах. От балахонов придворного врача и жреца доносился тонкий душок эфирных масел. Теперь он ненавидит масла, так же сильно, как прежде любил. Где-то за спинами мужчин в полутьме выделялся белым пятном мраморный стол, на котором вечным сном спал его первенец. Оникс Седьмой поджал губы, кусая кончики густых усов; медленной походкой, на негнущихся ногах, он приближался к серому покрывалу. В ушах звенели обрывки догоняющих его сзади фраз: “Охота… схватка с вожаком… раны от клыков… ножевые ранения… средний принц…”. Врач замолк, подбирая слова, а правитель, обойдя кусок мрамора, остановился с противоположной стороны, хищно завис над холодной поверхностью и откинул холщовую тряпку с тела наследника. - Продолжай, Шуйзо, - Оникс Седьмой поднял на собеседника странный безразличный взгляд. - Что ты хотел сказать? Врач выдохнул, мысленно воззвал к Трёхликому, опустил глаза, не в силах выдержать взгляд своего короля: - Бог свидетель моим словам, я не посмею лгать, - быстро проговорил он, в этот момент ему казалось, что тяжелый взгляд скорбящего отца буквально прожигает одежду на нем, еще чуть-чуть, и останется настоящий ожог. - От волчьих клыков Акменит пасть не мог, раны глубоки, но… Оникс Седьмой молча кивнул. Ему и самому хватило беглого взгляда на раны сына: на левой стороне грудной клетки (один под ребрами, другой повыше) зияли два тонких длинных пореза. - Вы уже доложили, куда должно? - вопрос короля, как и взгляд светло-карих глаз, теперь был адресован жрецу. Вместо ответа тот склонил голову: - Верховный Жрец будет здесь через пару часов. Король закрыл глаза на мгновение, его собеседники коротко переглянулись, безмолвно делясь напряжением. - Подготовьте моего сына, - негромко произнес монарх, отходя от мраморной поверхности.

***

Семьдесят лет: по меркам простых людей он был стар, по традиции своего рода - в расцвете зрелости, и даже седина в бороде стеснительно пряталась, укрывая редкие белые волоски под густым слоем жестких каштановых волос. Оникс Седьмой уверенным шагом миновал несколько коридоров и лестничных пролетов, проходя мимо закрытых дымчатым тюлем окон, смотревших на внутренний двор. Боковым зрением он уловил странное расторопное движение снаружи, замедлил шаг, наблюдая за происходящим сквозь дымчатое полотно: там, внизу, его младший сын спешно седлал коня, перехватывая седло и уздечку из рук прислуги. Сопровождающих Танар осадил жестом, приказав остаться в замке, после чего вскочил на скакуна и стрелой вылетел через открытые ворота. У каждого свой способ заглушить боль, и король не посмел осудить порыв юноши. Дверь в покои Гвина оставалась приоткрытой - слуга украдкой заглядывал внутрь, надеялся проскользнуть незамеченным, готовый нарушить приказ господина, лишь бы уберечь того от глупой гибели и закрыть зеркала. Заслышав шаги, он подскочил на месте и согнулся в поклоне, когда монарх скрылся в дверном проеме и, к его ужасу, плотно закрыл дверь. Гвин не сменил положения, по-прежнему оставался на коленях. Оникс Седьмой, медленно прошел вперед, остановился, ощутив смутное беспокойство. Оглядевшись, он увидел зеркало, то самое, последнее: в полумраке комнаты, лишенное солнечных лучей или мерцания свечи, оно походило на бездонный омут, из которого на короля смотрело осунувшееся, вмиг постаревшее на десяток лет лицо. Набросив снятый с широких плеч короткий плащ на отражающую поверхность, он повернулся к сыну, сел рядом с ним и привлек его голову к себе на грудь. И Гвин дрогнул, а спустя мгновение протяжно, навзрыд завыл. Оникс Седьмой зажмурился, опустил голову, упираясь носом в макушку сына, крепче его обнимая, его негромкий голос был поразительно спокоен - старый король подобрался, как хищник перед прыжком, готовый сражаться за второго сына до последнего, и только на периферии сознания предательски маячила мысль о безысходности происходящего - последнее слово оставалось за Верховным Жрецом. - Мужайся, сын, - шептал он, - Скоро подготовят испытание Искупления. Ты пройдешь его. И все будет хорошо. Принц не отвечал, его тело содрогалось от рвущихся из груди рыданий, сейчас он готов был пройти и тысячу Испытаний, если бы в обмен на эту жертву хоть кто-то смог вернуть к жизни старшего брата.

***

После получаса непрерывного галопа, влетев на бескрайнее поле, заросшее ковылем, конь перешел на рысь, затем остановился, едва переводя дыхание, несколько раз тряхнул головой и медленно опустился на колени. Скосив глаз, он наблюдал за растянувшимся рядом с ним на траве человеком. Глаза закрывались сами собой, сердце, неистово колотившееся в грудной клетке, готово было разорваться, легкие "горели". Убедившись, что хозяин спешился, конь шумно выдохнул и грузно повалился на бок. Танар лежал рядом на спине, слушая, как затихает дыхание скакуна; он закрыл лицо ладонями, открыл рот в немом крике. С момента гибели Гелиодора он был сам не свой, тело ломило от внезапного прилива энергии, прежде холодеющие руки, грудь, голова - всё пылало, как в горячке. Но больше всего болело внутри - сердце словно превратилось в горящий уголь и теперь жгло нестерпимо. Сначала он решил, что умирает: прежде на уроках медицины он слышал, что сердце человека имеет склонность "гореть" во время агонии. Но когда "агония" продлилась всю ночь, Танар начал беспокоиться еще больше. Ему впервые захотелось жить - не так, как он жил раньше, - ему захотелось что-то делать, куда-то бежать, взять в руки оружие, которого он никогда не любил, поехать куда-то верхом. С раннего утра он заперся в тренировочном зале и не успокоился, пока не изломал весь деревянный инвентарь, без устали фехтуя одновременно с сотней воображаемых противников. В тайне надеялся он тем самым вымотать себя до изнеможения и упасть мертвым сном, чтобы не видеть мертвого тела Гелиодора, чтобы все уже кончилось без него, а он бы - вот так же, как раньше, - продолжил существовать в своем добровольном мирском отшельничестве. Когда ему под ноги упал последний обломок муляжного оружия, он огляделся, переводя дух, однако до изнеможения было, как до Альтабара пешком. И снова чувство вины - разве можно быть таким энергичным, деятельным, когда твой брат… Мысль о Гелиодоре вспыхнула болью в грудной клетке, настоящей, физической болью, как если бы внутрь вложили раскаленный металл. Преследуемый собственным "демоном", Танар приказал подготовить коня, сам оседлал его и гнал до тех пор, пока не убрался достаточно далеко от замка. Он продолжал бы путь и дальше, но не рассчитал сил животного, которое теперь балансировало на грани жизни и смерти, склоняясь все больше ко второй. Танар не плакал - ни в детстве, ни сейчас, - он не испытывал никогда тех острых чувств, о которых читал в книгах или слышал из баек старших. Но сейчас почему-то зрение расплывалось, а по вискам пролегли горячие влажные дорожки. "Нет", - твердо подумал принц, упрямо поднимая себя на ноги. Почему "нет" - Танар не знал. Оставив коня, он бегом бросился в обратную сторону.

***

Поравнявшись с телегой, путник бросил короткий безмолвный взгляд на фермера, тот мгновенно опустил голову и трусливо пал ниц, упираясь руками в землю и положив лоб на тыльную сторону ладоней. "И увидел Трёхликий, что дети его сильны и могучи, а время над ними не властно; и земля сделалась для них ничтожна и мала. Тогда возгордились сыны Трёхликого и осмелились бросить ему вызов, возжелал человек, чтобы жить ему как на земле, так и на небе, заселять горние кущи и размножаться, став равным Богу. И разгневался Бог, явил Третий лик свой. И поднялся весь песок морской и земной, и закрыл собой Солнце, и произвел тьму великую, которая длилась восемь дней и восемь ночей, и день был, как ночь. А на день девятый пришли пастухи, и дал им Трёхликий имя - "хон-чин", что значит "пастырь", а люди прозвали их "кишин" - "дети бога". Вид кишинов был диковинный, и смеялись над ними люди, и дерзко обращались к Богу. Кишинам же была дана любая власть над людьми, обратили они разгневанные лики свои против людей, и вооружились кривыми посохами, и гнали их, подобно стаду овец от одного края земли до другого. И вернулась к людям память, и поняли они, и каялись, молили Бога о прощении, пока не скрылся Третий лик его, и не явился вновь Первый. Кишины же распространились по земле, храня завет с Богом, выполняя волю его, кому-то даря благость, а у кого-то забирая". Майгон помнил строки из священных книг слишком хорошо, чтобы не узнать в облике гостя мифическую фигуру кишина. Когда фермер осмелился поднять голову - пастуха рядом уже не было, его силуэт смутно различался вдалеке, на дороге, ведущей к Акменош.

***

Верховный Жрец Кефар почтительно склонил голову перед правителем; его спутники, кутавшиеся в теплые длинные плащи с капюшонами, обладая иным статусом, согнули спины, чтобы приветствовать государя, который расположился в просторном салоне, где обычно принимались только самые желанные гости. Впервые Оникс Седьмой был не рад визиту покровительствующего королевскому семейству сановника, но покровительство Жреца играло сегодня как никогда важную роль, и визитёр был окружен повышенными вниманием и заботой. Верховный и сам понимал свою значимость, а потому принимал знаки внимания с присущей только его сословию безоговорочной уверенностью, что всё идет так, как и должно; понимал он еще и тот факт, что именно его персона сегодня будет крайней инстанцией в решении дальнейшей судьбы окормлявшегося у него молодого человека. Напряжение в комнате было высоко, и Кефар безотлагательно перешел к делу: - Ваше Величество, спешу принести Вам свои соболезнования. Гелиодор был… - Жрец замолчал, дыхание перехватило, он был искренен, поскольку действительно возлагал собственные надежды на будущего короля, возможно, даже большие, чем его родной отец. Первосвященник прикрыл рот белым платком и не говоря больше ни слова протянул королю правую руку, украшенную перстнем с большим черным камнем. Оникс Седьмой, поднявшись навстречу служителю Трёхликого, молча ответил на рукопожатие, после чего склонил голову для благословения. - Большое горе, - констатировал он, когда короткий обряд завершился. - Такая маленькая жизнь, и такая огромная потеря. Кефар взял правителя под руку и повел к креслам, приготовленным для них креслам; Жрец не мог не заметить, как постарел, осунулся его Король, и теперь осторожно подбирал слова, чтобы поберечь дитя Церкви от потрясения. - Есть еще люди, кому требуется твоя забота, мой король, - осторожно начал Жрец, обходя кресло, в которое сел правитель, и делая знак своим спутникам приблизиться. Те не спешили избавиться от согревающих плащей, по-прежнему прятали лица в капюшонах. - Да, - подхватил Оникс, - Ты уже осведомлен не хуже меня о случившемся. Гвин - ему требуется пройти обряд Искупления. Он был неосторожен, но не хотел причинить вреда Гелиодору. Его помыслы чисты, поверь мне! - с горящими глазами, торопливо, король с чуждой ему порывистостью буквально выплевывал наболевшее, будто старался поскорее освободить душу от тяжкой ноши, получить заветное одобрение духовного отца. - Я верю, дорогой сын Трёхликого, - Кефар скорбно поджал губы, закрывая глаза, и Оникс осёкся, тревожно рассматривая лицо собеседника. В этих губах и глазах, в этом худощавом лице не было одобрения. Верховный Жрец явился не с добрыми вестями. - Я хорошо знаю Гвина, и всем сердцем желаю дать ему шанс на искупление. Да простит меня Трёхликий, это убийство не могло быть преднамеренным, но… - Но что?! - Оникс Седьмой задохнулся, схватившись за грудь. - Мойры видели сон, - короткая фраза обрушилась на короля, как лезвие меча на плаху. - Если бы одна… но когда одно видение приходит к трём. - Кефар покачал головой. - Мужайся, мой король. Жрец подал знак своим спутникам, и его сопровождающие, сняв капюшоны, медленно опустились на колени перед монархом. Жрец не смел бы лгать, он всегда был честен с правителем. И всегда настолько, насколько это было выгодно государству и ему. Тонкие полупрозрачные волосы, бледная кожа, похожие друг на друга, как близнецы, мойры робели в присутствии правителя, их голоса дрожали, когда они, одна дополняя другую, пересказывали свой сон, а король слушал, все более мрачнея. "Убийца с волчьей головой стоит на фоне пылающей столицы. Образ Трёхликого обагрен кровью и повергнут на землю. Переломленный надвое посох кишина торчит из груды камней над безымянной могилой". - Ваше Величество, - жрец поднялся с кресла, - пребывание братоубийцы в королевстве может обернуться в будущем горем еще большим, чем случившееся минувшей ночью. Этим утром у границ был замечен кишин, такого не случалось уже много десятков лет, а как Вы помните, предыдущий визит повлек за собой Первый Туманный Конфликт. Мы прогневили Бога, и он послал свое дитя, чтобы наказать нас. Искупление может быть заслужено только смертью, либо пожизненным изгнанием, - жестко заключил Кефар, испытующе глядя в лицо Оникса Седьмого. Король закрыл лицо рукой, безвольно откинувшись на спинку кресла, и взволнованные слуги тотчас окружили его. - Изгнание, - изменившийся голос правителя эхом разнесся под потолком в наступившей тишине, - Только пусть останется жив. Первосвященник кивнул, встав и широким шагом устремляясь к выходу, отдавая негромкие приказы своим спутникам: им предстояло подготовить службу по усопшему, затем - организовать молебен Трёхликому, который будет проведен собственно Кефаром. Слишком большие сомнения одолевали его сердце, не прогневит ли его решение Великого Бога; отпустить юнца или уничтожить? Двигаясь в сторону усыпальницы, Верховный Жрец негромко молился, призывая Бога послать ему знак.

***

Служба началась вечером, в храме королевской усыпальницы. Гелиодора облачили в доспехи, покрытые янтарной эмалью, украшенные огромным алмазом в центре грудной клетки, умащенный маслами лоб обвил венец из червленого золота с ограненным кристаллом гелиодора. Кефар, подметая белоснежной мантией черный зеркальный пол, прошел от дверей по узкому проходу между скамьями, поднялся по символическим ступеням к гробу, снял первосвященнический головной убор и, прошептав слова благословения, склонился, чтобы поцеловать лоб наследника. Выпрямившись, он вернул убор на место, воздел руки к потолку и нараспев начал произносить молебен. Гвин присел на выступ одной из колонн в одном из дальних темных углов. Ему уже сообщили о решении, на которое он никак не мог повлиять; да если и смог - не стал бы. Ему до сих пор не верилось, что все происходящее правда, а когда трезвый рассудок брал над чувствами верх, принцу хотелось, чтобы его убили, и даже уйдя в изгнание он твердо решил наложить на себя руки. Уйти вслед за братом - не наказание, а дар Трёхликого, милость его Второго Лика, однако когда он попытался спорить с отцом, только получил оплеуху. Кулак Оникса Седьмого мог разбить гранит, и Гвин упал плашмя, прикрывая лицо рукой, попятился от отца, которого впервые видел таким: прежде теплые глаза монарха почернели от безысходной злобы, он процедил сквозь зубы: "Ты будешь жить, это твой долг перед ним". Эти слова до сих пор не давали Гвину покоя. Недавнее желание покончить с собой казалось ему теперь непозволительной слабостью, бегством от ответственности. Оставалось только принять свою судьбу. Краем глаза он заметил движение справа: Танар, одетый в дорожный камзол, пропыленный с дороги, переступил порог храма, осенил лоб тремя прикосновениями, поклонился образу Трёхликого и прошел вглубь помещения, чтобы встать рядом с королем. Отец переменился, плечи его опустились, весь он будто истончился от страдания, но переменился и Танар, он словно вытянулся, стал выше, шире в плечах, даже походка его стала иной. Гвин закрыл глаза, вслушиваясь в убаюкивающий ритм молебна. Сколько времени прошло, он не помнил, только внезапно оборвавшийся голос Верховного Жреца вывел из сонного состояния. На пороге храма стоял высокий человек с длинным крючковатым посохом. Покрутив головой, он повернулся лицом к Гвину. "Интересно, как он меня увидел, тут же темно", - сонно думал молодой человек, с удивлением отмечая, что и отец, и брат, и Жрец со служками не смеют двинуться с места, а их взгляды были прикованы к гостю. - Сынок, - голос Оникса Седьмого срывался, мужчину тут же одернул Жрец, встав рядом и взяв правителя под локоть, дернул подбородком, призывая наблюдать молча. Странник поднял руку, длинный указательный палец смотрел в сторону Гвина. - О, Трёхликий! - Жрец стремглав подбежал к образу Бога и подобострастно рухнул перед ним на колени. - Благодарю Тебя, Величайший, что ты принял наш выбор! Гвин заморгал, выпрямился, в памяти всплывали священные тексты, заученные в далеком детстве, поведение Жреца только дорисовало картину, и принца пробрал озноб. Ноги сами тронулись с места, против воли вынесли его к узкому проходу, по которому несколько минут назад вышагивал Жрец. Пройдя мимо брата и отца, Гвин опустился на колени и коснулся лбом черного пола, затем встал и по примеру Кефара поцеловал покойника в лоб, после чего повернулся и снова безвольно застыл: гость с посохом уже стоял перед ним. Высокий, замотанный в тряпки и странный балахон, он прятал лицо за плотным куском ткани, оставив открытой только полоску глаз, двух чернеющих щелочек, от него пахло солнцем, пеплом и песком. Под напряженными взглядами Танара и отца кишин навис над телом Гелиодора, протянул длинные пальцы и коснулся губ умершего, а затем, повернувшись к Гвину, провел этими же пальцами по лбу молодого человека. Жрец продолжал бить поклоны, восхваляя Бога. - Идем, - ткань на лице кишина не дрогнула, казалось, он даже не шевельнул губами. Негромко постукивая основанием кривого посоха, он прошел мимо людей, а Гвин послушно, словно агнец, шел следом. Когда Гвин с кишином скрылись за дверью, Оникс Седьмой сел на пол, затем медленно лёг, держась рукой за левую сторону грудной клетки, Танар пристально посмотрел на искаженное болью лицо отца, отошел в сторону и сел на скамью.