Песнь раскаяния; Навеки вместе

Удивительно, но раздражения мужчина не чувствовал. Его грудь гложело отвратительное опустошение, от которого хотелось кричать и бить по ней кулаками так, чтоб грудная клетка вдавилась во внутрь и пустоте было бы больше негде обитать. Но и это желание было в нём сомнительным. Он не знал чего хочет, и это неведение тоже было отвратительным. Тяжёлый сапог ступал по крытой галерее перед тренировочным полем, где он раз за разом продолжал наблюдать некогда ненавистную ему сцену: его брат, Хуайсан, неумело размахивал саблей, имитируя тренировку, при этом тяжело вздыхая и охая, делая частые перерывы. Юноша так пренебрежительно относился к сему действу, что держа саблю в руках даже не удосужился убрать свой новый веер. Юноша думал, что его никто не видит. В тот день Минцзюэ спустя три изнурительных бессонных дня, которые он пробыл в отъезде по срочному вызову, наконец-то вернулся домой. Его приход был тихим и незаметным, так что Хуайсан не боялся, что он получит, ведь не мог знать, что его видят, ведь считал достаточным и то, что он вообще удосужился взять саблю в руки. Мужчина застал эту тренировку совершенно случайно, ведь первым его желанием в тот момент было просто уснуть, но он не смог не отвлечься на странные раздражающие звуки с поля. Он наблюдал молча, чувствуя, как ругательства вопреки усталости подбираются к его горлу, готовые сорваться на бедного юношу неумолимым потоком. Но что-то его остановило. Вдруг сабля с грохотом упала на землю, а Хуайсан схватился за руку. В этот раз он правда её повредил, ведь был слишком небрежен в обращении с оружием, не соблюдал техники и даже не удосужился заткнуть за пояс свой новый веер. Но и в этот раз его рвущийся наружу гнев споткнулся, не найдя выхода, и застряв до дрожи невыносимым жаром в груди и горле. Появился Гуан Яо. Видно, он и заставил Хуайсана вообще взяться за тренировку, хоть как-то. Он послал юношу в его покои и пообещал, что сейчас придет с лечебной мазью и зафиксирует перевязкой поврежденное запястье, но тут то глава ордена Не уже не смог стоять в стороне и вышел из своего нехитрого укрытия. Это воспоминание замкнулось кольцом в воображаемом чудном мире и всё, что мог видеть Минцзюэ, начиналось неумелым выпадом его нерадивого брата, и оканчивалось жалобным восклицанием и грохотом упавшей сабли. Видеть появляющегося дальше Гуан Яо он никак не хотел. Глава ордена Не тяжелым шагом ступал по крытой галерее перед тренировочным полем, и думал. Редко он обдумывал свои действия — всегда рвался напролом, поддавшись чувствам, но теперь, ощущая свою немощную беспомощность, душа металась от безысходности и находила выход в переосмыслении всего, что когда-либо казалось ему очевидным как ясный день. Его взгляд не отрывался от Хуайсана. Теперь, когда слепой гнев от чего-то бесследно покинул его душу, он чувствовал странную ноющую боль в сердце при виде этого, казалось бы, никчёмного существа. От чего-то он не давал Минцзюэ покоя. Мужчина мысленно сравнивал того своего брата, который катался по полу в храме в последних его воспоминаниях, и того, кто сейчас завывал, схватившись за поврежденное запястье, но никак не видел разницы, и это его пугало. Тяжело вздохнув, глава ордена Не решился сойти с галереи. Юноша на поле замер, и миндальными блестящими глазками, округлившимися от неожиданности, уставился на своего старшего брата. Хрупкий мир, сотканный из чужих воспоминаний, страна усопших, как её назвал Мен Яо. Это место, действительно было способно облегчить боль и страдание покойной души, не только возродив её память, но и подарив возможность вновь говорить с теми, кого так бережно пронесли сквозь туманные века, призрачные воспоминания. — Старший брат? Ты уже вернулся? Хуайсан так забавно встрепенулся и затолкал веер за пояс, что казалось, злиться на него невозможно, хотя по старой памяти руки Минцзюэ прямо-таки зачесались, чтоб дать младшему по шее. — А я тут тренировался… Я как раз заканчивал, но по поводу твоего возвращения, пожалуй, ещё пару часиков позанимаюсь, если, конечно, это никак тебе не помешает. — Не помешает. — подумав, Минцзюэ обнажил свою саблю, но не для того, что б оправдать страхи и опасения бедного юноши, наоборот, — он встал напротив него и принял стойку для обороны. — Можешь потренироваться на мне. — Но ты разве не устал? — Я не буду повторять дважды.

***

Гуан Яо смотрел на безобразный силуэт, замерев. В его кожу словно вонзалось бесконечное множество ледяных игл, и всё тело мелко подрагивало в ознобе. Игрался ли с ним загадочный мир, или сам мужчина столь долго стоял на месте, но холодный серебряный диск луны давно уже описал дугу в ночном небе и серые рассветные лучи озарили восток. Тень медленно ползла, неестественно чёткая, как для такого освещения, неестественно живая, как для безжизненного силуэта, она медленно сжималась и уходила под ноги своего хозяина. В предрассветной темноте Мен Яо казалось, что она холодно усмехалась ему, но всё длилось считанные секунды, перед тем, как вновь появиться за его спиной. Появиться более чёткой и выросшей. Теперь чёрный силуэт был в два раза больше его хозяина. Ему казалось, что одного только этого хватит, чтобы проглотить его целиком. Мужчина отступил назад, но как ни странно, тень нисколько не стала дальше от него. Она всё так же холодно усмехалась к нему холодным изгибом гибкой, хищной ухмылки, точь в точь повторяющей одну из его многочисленных масок, которые так умело глава ордена Дзинь менял при жизни.

***

Когда Хуайсан старался, у него действительно даже получалось проводить успешные атаки, во всяком случае, без вреда для самого себя. Минцзюэ никогда не отличался чувственностью, но сейчас от чего-то ему казалось, что воображаемый им Хуайсан действительно счастлив в данный момент. Быть может, тренировки — это не то, чем любил заниматься юноша, но снисходительный и в кое-то веке нежный тон его старшего брата, словно придавали ему сил для новых выпадов. Он искренне радовался хорошему расположению духа Минцзюэ и не без наслаждения слушал его терпеливые советы и наставления во время тренировки, а ещё шутки и интересные детали каких-то его теперешних дел во время перерыва. Раньше глава ордена Не мог разве что дать Хуайсану затрещину за нытье и вечное желание отдохнуть, но сегодня он был как нельзя снисходителен… Или коварный мир грёз льстил мужчине? Минцзюэ смотрел на воображаемого им младшего брата, потирающего натёртые рукоятью сабли мозоли, и на его довольную улыбку. На хитрые миндальные глазки, которые вот-вот сверкнут слезами и Хуайсан предложит закончить тренировку пораньше. Минцзюэ тоже был в кое-то веке счастлив.

***

Время протекало в хрупком мире незримо. Без чувства усталости, в наслаждении незамысловатыми, но милыми сердцу действиями и вовсе было невозможно заметить его тихого течения. Лишь ворвавшиеся в привычный цикл изменения способны развеять дымку обмана перед глазами и вспомнить, что это всё ещё их тюрьма, а не вечное спасение от непроглядного мрака. Минцзюэ мог помнить лишь то, что яркий дневной свет вдруг посерел, а воображаемый им Хуайсан, столь бережно выводивший чернилами узор на чистом веере, вскрикнул и развеялся. Стены Нечистой Юдоли жалобно задрожали и истаяли в воздухе, как временное наваждение, и вокруг вновь воцарилась мирная, тихая жизнь, чуждая человеку. Ласково над ухом шептали кроны деревьев и золотой луч нежно щекотал лицо, играясь бликами на золотой вышивке клановых одежд Не. Серый кокон, сотканный словно из самой тени оплетал возникшего перед ним Гуан Яо. Он был неестественно бледен и весь мелко дрожал. Минцзюэ смотрел на это жалкое зрелище, нахмурившись, но ничего не предпринимал. Он смотрел прямо в остекленевшие глаза Мен Яо, едва ли догадываясь, что могло так его напугать, и где он мог так изваляться в пыли и паутине, потерять свою ушамао. Глава ордена Дзинь смотрел на своего бывшего друга и товарища с бесконечной скорбью. Дрожащие искусанные в кровь губы не пропускали ни единого слова, рвущегося из его груди. — Я…я не могу так больше… Я не могу. Это ужасно! Вдруг мужчина припал к ногам Минцзюэ и разразился рыданиями. Тот не стал пинать блаженного, но попятился от него. — Я не могу! Это невыносимо! Я просто ужасен! Отвратителен. Жалок. От бессвязных речей мужчины, в которых Минцзюэ видел мало смысла, в его душу закралось неприятное липкое чувство, растекающееся по телу мерзким холодком. — Что ты, чёрт тебя подери, несёшь? Звенящей тишиной в воздухе повисла пауза. Как и в далеком начале их совместного пути, когда Минцзюэ видел своего названного брата в столь жалком состоянии, Гуан Яо вновь вызывал своим видом презрение к его жалкой дрожащей фигурке. Наконец-то бывший глава ордена Цзинь успокоился. Он сел на землю посреди пыльной тропы, шмыгнув носом. Его взгляд был прикован к земле. — Чифен-Дзюнь, ты был прав. Был прав… — мужчина заикался, спотыкаясь о первые слова. Он сделал глубокий вдох и выдох, после чего продолжил куда более складно, как и в былые времена своего величия, когда подбирать правильные слова было так просто.— Всё, что я могу — это жалеть себя. Всё, что я делаю с самого момента осознания себя — жалею, дрожу праведным гневом обиженного зверька и удовлетворяю свои мелочные амбиции. С самого начала, я искал признания Гуаншаня, чтобы доказать другим, что я нечто большее, нежели сын шлюхи. Искал славы, в бою и светском мире, чтобы другие своими словами подтвердили своё восхищение мной. Моё мелочное себялюбие не выносило даже косого взгляда и я убеждал себя, что иного выбора у меня нет, что этого достаточно, чтобы жаждать большего, чтоб избавиться от всех косых взглядов. Это ужасно. Я действительно сотворил слишком много непростительного и заслужил такую кончину, которая постигла меня в итоге, но от самой мысли о том ужасающем дне меня до сих пор тошнит, и грудь ноет от рвущихся рыданий, я не могу смириться с этим. С тем, что даже после моей смерти я вынужден терпеть все это! Это невыносимо! Я раз за разом переживаю всё это. Я уже не знаю, жалею ли я о чём-нибудь, но кажется, что нет. От этого мне и тошно. Тошно осознавать, что я не сожалею о своих поступках, но каждый раз, переживая это вновь, теряю осознание самого себя и смотрю на всё происходящее со стороны и испытываю глубокое презрение к безликой фигуре. Смотрю на неё теми глазами, за которые раньше любого другого убил бы в пытках. И мысленно измываюсь сам над собою, но каждый раз эта тьма исчезает, и я осознаю, что становлюсь палачом для самого себя. Всё это истязает меня с того самого момента, как мы тут очутились и знаешь, я устал, я очень устал. Мне мерзко от самого себя и меня коробит от этого чувства. Хуже презрения, судя по всему, может быть разве что презрение к самому себе. Всё это время я мучился от этих воспоминаний и опять же жалел себя. Я убеждал себя, что не покажусь вновь тебе на глаза, не посмею вновь досаждать, когда теперь осознал и прочувствовал толику той боли, которую доставил тебе тогда. Но это оказалось выше моих сил. Моя собственная тень норовит меня съесть! Этот мир не перестает терзать меня ни на секунду! Я буду эгоистичен, если попрошу тебя об этом, но молю, избавь меня от всего! Убей меня ещё раз, чтобы уже наверняка ничего не осталось, как от моего тела, чтобы нечему было больше страдать! Тебе ведь не составит труда… Красные, блестящие глаза забитого зверька, выжидательно смотрели на бывшего главу ордена Не, пребывающего в недоумении. Он не чувствовал гнева более и теперь его душа познала сострадание даже к этому существу, чьи руки во время рассказа нервно заламывались и мелко подрагивали от задней мысли о грядущем вердикте его непроизвольного судьи. Всё его тело наполнилось странной усталостью. — Этот мир рухнет, стоит мне только попытаться тебя убить, — вдумчиво проговорил мужчина после длительной паузы, невыносимой для Гуан Яо. Тот вздрогнул весь, словно его ударило током. — Ты думаешь, ты заслужил прощение после всего? Пусть и осознал свою вину… Помимо того, что ты жалок, ты действительно еще и эгоист. Голос Минцзюэ звучал спокойно и глубоко, несколько даже величественно, но без ноты отвращения к тому, к кому он обращался. Гуан Яо всхлипнул и прикрыл руками лицо. В этот момент ему было невыносимо горько. Мужчина присел перед ним на одно колено и коснулся чужого плеча. — Рыдай, не рыдай, ты не искупишь того, что сделал никакими страданиями. Ты можешь и дальше себя истязать, но это все равно ничего не изменит. Мы заточены тут на веки вместе и все, что нам остается — смирение. — Не значит ли это?.. — Нет, я тебя не простил. Даже не надейся на это. Но я устал от гнева. Кажется, теперь я это почувствовал. Быть может однажды, я смирюсь со всем, но не теперь, слишком много всего. Как и ты сейчас не сможешь смириться со всем тем, что накопилось в тебе. Но рано или поздно это случиться. — И что теперь? — Теперь? Теперь, я думаю, стоит все же дойти этот путь до конца и узнать, куда он ведет. Минцзюэ поднялся на ноги и подал руку названному брату. Гуан Яо смотрел на него глазами человека, с чьих плеч вдруг свалился непосильный груз. Ослабший от своих самоистязаний и плача, он принял чужую помощь и теперь тоже не крепко стоял на ногах посреди уходящей в глубь леса тропы. Никто из них никогда не признает этого, но чувственный монолог Гуан Яо был подобен песне умирающего лебедя. Это была пропитанная слезами и жалостью речь, недостойная благородного мужа, которая уж точно не принесла никому облегчения. Но зато теперь правда была обличена, и теперь ничто не прервало ее сиплого тихого потока, и она затихла на кончике языка мужчины с последними горькими от раскаяния словами…