Песнь раскаяния; Навеки вместе

Золотой диск медленно клонился в лоно поалевшего неба, озаряя сотканный из хрупких нитей, мир чужих воспоминаний, последними рубиновыми лучами. Мужчины вновь шли по одинокой лесной тропинке, сохраняя вдумчивое молчание. Лицо Гуан Яо так и не обрело здорового оттенка, но глаза, которые не так давно краснели от сдерживаемых слёз, вновь были исполненны неведомой скорби, а глаза главы ордена Не, были вдумчивы и не отрывались от тропы. — Ты заметил, — начал Минцзюэ, — что если мы останавливаемся, то дорога исчезает? И появляется тогда, когда мы вновь идём вместе… В любой момент, я мог бы сойти с пути и сразу оказаться в Нечистой Юдоли, так какого-то чёрта, я продолжаю идти рядом с тобой… Ни за что не поверю, что ты этого не заметил. Почему ты не остался в башне Кои? — Не знаю. Да и какая разница, я всё ещё могу вернуться туда. Наверное, мне просто интересно, что будет в конце этого пути. — Как думаешь, а что там может быть? Я не помню этого места, даже приблизительно, а еще эта беседка, которую я никогда не видел. Это твоя часть воспоминаний? — мужчина посмотрел на собеседника, но тот отвел взгляд в сторону и молчал, словно не слышал вопроса. Он снова почувствовал раздражение, ведь совершенно искренне хотел разрядить обстановку, а его игнорировали. — Да что с тобой такое, Мен Яо? — Ничего. Ты можешь просто помолчать? — Что? — Помолчать. Это так трудно? Прекрати делать вид, что всё в порядке, просто заткнись и не делай вид, что уже забыл о всем «хорошем»! Я только что желал смерти самому себе! Ты можешь себе представить, каким пыткам я мысленно себя подвергал? Это ужасно! Я…я не могу, дай мне привести мысли в порядок. — Я все время желаю тебе смерти, — пожал плечами, — хорошо, что наши мысли наконец хоть в чём-то сошлись. — Это не смешно! — Почему же? Ты только тем и занимаешься, что жалеешь себя, я терплю тебя только потому, что мне всё равно никуда от тебя теперь не деться, тем более что дорога всё ещё не подошла к концу, я просто даю тебе поводы и дальше лелеять свою маленькую жизнь обиженного зверька. — Я не жалею себя! — Ну конечно. Гуан Яо встал, как вкопанный. Он смотрел на названного брата с немой враждебностью, но не успел тот достойно ответить, как мужчина развернулся и ушел прочь. Милый глазу зелёный ландшафт тут же поглотил его фигуру, растворил в себе, как будто его тут и не было. А следом растворилась и дорога, и ветер затих, а рубиновые лучи перестали ласкать строгое лицо Минцзюэ. Мужчина стоял посреди тренировочного поля, в такой желанной им, Нечистой Юдоли.

***

Мужчина крепко зажмурил глаза, ожидая, что его вновь ослепит искрящееся от чешуи карпов кои, озеро посреди сада, но вопреки этому, Гуан Яо оказался в ласкающем глаз полумраке. Его грудь вдруг начала резко вздыматься, руки дрожали в истерическом припадке, в горле возник удушающий комок, а глаза жгли слёзы. «Сын шлюхи!» Эти слова тавром выжигали его душу, пока юноша прятался в подсобном помещении, в цитадели ордена Не. Порой даже самые терпеливые срывались, когда выпившие на пире заклинатели, принимались обсуждать подноготную того, кто так любезно приносил им саке. Даже спустя столько времени, он всё ещё разносил его для всяких отбросов. Сдерживать гнев удавалось лишь, вообразив, как этот сучий сын ползком и отхаркивая кровь, будет целовать его сапоги, вымаливая прощение. Сначала это были всего лишь мысленные пощёчины, потом избиение кулаками, приговорение к повешанью, обезглавливанию, сепуку, а за нею линчи и её исполнение. Чем сильнее клубилась ненависть в его душе, тем более жестоким становилось его воображение, тем больше ему приносили удовольствия эти мысли. Грудь тяжело вздымалась, и больно ломались руки, ведь бить по стенам, рвать и метать было нельзя, не стоило поднимать шума, приходилось биться в молчаливых припадках, забившись в тёмный угол, затянутый пыльной паутиной. В такие места заползал маленький ущемлённый Гуан Яо, и молча жалел себя, срывая злость на воображаемых врагах. С каждым разом, это становилось всё невыносимее, хотя он и правда очень старался терпеть. Месяц или два, все равно рано или поздно, срывы происходили, и он не спал ночами, а после об этом напоминали лишь залегшие под глазами серые тени. Гуан Яо с болью вспоминал эти дни, и радовался, когда поводы для них, его тяжкими усилиями, исчерпали себя. Но теперь ещё одно осознание, больно впилось в поток жестоких мыслей униженного человека: он вновь пришел в этот тёмный угол, чтобы пожалеть себя, но кто в этот раз его унизил, не он ли? Нет, куда унизительнее было прятаться теперь от собственной смерти в подсобном помещении. Пересилив себя, Гуан Яо покинул тёмную, тесную комнату его обид и страхов. Из зала откуда он когда-то давно сбежал, доносились жалобные вопли. Неужели его мысли воплотились в жизнь? Нет, посреди зала украшенного в тон цветам клановых одежд ордена Не, где стояло множество столов и выпивки на них, возвышался своей устрашающей фигурой Не Минцзюэ, готовый разорвать в клочья тех, кто посмел унизить юного Гуан Яо. Он уже и забыл о том дне, хотя Минцзюэ в действительности часто заступался за него, как и в тот день, когда случился его очередной срыв. Смотреть на это было больно и неприятно. Мысленно мужчина решил уйти в более тихое, умиротворяющее место. И тут же, как по заказу, его лёгкие наполнил морозно-свежий воздух, который он бы ни с чем не спутал. Вокруг него, выросли Облачные Глубины. Гуан Яо обрадовался, ведь тут ничего бы не потревожило его покоя. В этом месте и дух, и тело, пребывали в ледяном умиротворении, которого теперь так не хватало его уставшей душе. Ноги сами несли его вперёд, по идеально ровным выложенным плиткой дорожкам, и мягким травянистым островкам, по которым сновали белые ушастые облачка. Он оказался у порога библиотеки, которая теперь пустовала. Тело само несло его вперёд, усадило на один из матов, и вынудило убрать с пола один из них. Под ним оказалась дверь, а под нею лестница. Оттуда поднялся сухой холодный воздух, в котором витал едва уловимый аромат пыли и старинных книг, а ещё старых, выцветающих чернил. Мужчина с ужасом входил во внутрь, чувствуя, как напряженно он вслушивался тогда в каждый шорох, и как быстро в тот момент стучало его сердце. Он знает, что ищет. Однажды, Си Чень в разговоре мельком упомянул о существовании книги с запретными песнями, способными убить с семи нот. Её Гуан Яо и искал теперь, беззвучно выступая по каменному полу между массивных древних стеллажей, книг в которих было уже не так и много, как наверное, было когда-то. Каждый его едва ощутимый шаг поднимал в воздух облака новых невероятных запахов, застывших во времени, храня память о тех, кто тут уже побывал. Они кружили голову и вызывали чрезвычайное волнение, которое даже теперь странными нотами вибрировало в его душе и разносилось по всему телу мелкой дрожью. Книга нашлась почти сразу. Он отошёл в тень, в которой, казалось, прятались заблудшие тени других людей, оторвавшихся от хозяев. Там они, сбившись в кучку, дрожали от любого шороха и дышали над ухом могильной тишиной, норовя оторвать от нового гостя его тень, наплевав на то, что с нею они могут содрать кожу и плоть с живого человека. От их касания, мелкие ледяные иглы пробегались по коже и темнело в глазах. Тело напряженно всматривалось в страницы, губы беззвучно вторили мелодиям, увековеченным на пергаменте, а сознание Гуан Яо вздрагивало при мысли о том, как он вскоре играл отрывок одной из них своему названному брату. Вздрагивал от того, что со временем осознал, как близок он был к своей ужасающей смерти уже тогда. Найдя нужную, мужчина вынул из рукава иглу и осторожно провел ею по сплетению страниц, для верности воткнул её на швах и вынул целую страницу, не оставив от неё и следа. Тени грозно сновали за его спиной, втыкая сотни холодных игл в его кожу, пытаясь оторвать его собственную тень, наплевав, что могут выдрать её с кожей и плотью. «Интересно, что случается с человеком, потерявшем тень? Никто ещё не видел людей без тени: безобразные или красивые силуэты, но они обязательно есть. Наверное, они становятся невидимыми, или умирают. Или впадают в страшнейшее отчаяние и сбегают под покровом ночи в безлюдные горы, где доживают свой последний век. Наверное, с душой так же». «Интересно, а какая у меня тень?» Мужчина не заметил, как вновь оказался в Нечистой Юдоли. Он обернулся, желая посмотреть на свою тень, но на неё вдруг наступил Не Минцзюэ из его воспоминаний. — Что ты тут делаешь? — Я искал тебя. Я пришёл играть для тебя песнь очищения, меня первый брат попросил. Он сам слишком занят сейчас восстановлением Облачных Глубин и не может. — Но зачем ты отвлекаешь Хуай Сана от занятий? — Он сказал, что повредил руку, я просто вз… — Хуай Сан! Я переломаю тебе ноги! Ты опять отлыниваешь от тренировок! Твёрдые шаги понесли Минцзюэ к жалкому дрожащему силуэту, выглядывающему из-за двери маленькими, заплаканными миндальными глазками. Неужели он и правда был способен на такую месть? В какой момент он стал таким? И чего он ещё не знал об этом человеке? Например того, что вопреки всем громким словам о том, как его достало строгое воспитание его брата, он его любил. Любил, как никого другого. А ещё того, что вопреки его лени и полнейшей неспособности к заклинательству, Минцзюэ все же смог воспитать из него мужчину. Голова Гуан Яо закружилась, а грудь в раз раскалилась, от закипающей ярости в ней. По подбородку изо рта катилась горячая кровь, от неё липкое чувство распространилось по расплывающейся перед глазами ладони, и все вокруг в миг потеряло краски. Его лицо облили невыносимо горячие слёзы, и последнее, что он слышал — раздражающий голос Хуай Сана… Он обернулся, желая посмотреть на свою тень, рожденную светом луны, но увидел безобразный силуэт, качающийся на ветру посреди серой пустынной дороги, на которую мягко ложилась сумеречная синева.