creed.

Невыносимо сложно воззвать разрушительную силу природы. Цунами или смерч, что стирают в прах все находящееся в округе. Но ему это подвластно. Подвластно разорвать стойкость и спокойствие самого бога. Рубиновый летит, разбивая на мелкие кусочки импортный стол, доставленный из Италии, сделанный на заказ лучшими мастерами. Лиловый дракон обвивает огнем шею парня, сдавливая все сильнее, врезаясь языками в плоть. Своевольничество. Нарушение правил. Непослушание. — Давай, придуши меня, я знаю как ты хочешь этого, не бойся, — ехидство ядом проливается на лице. Смех выбивает из колеи, — папаша, — хрипит, хватая ртом потоки воздуха. — Ты снова разочаровываешь меня.

***

Острый на слова язык проходится по пухлым избитым губам. Железный привкус оседает пылью во рту. Красноречивая ухмылка, что опаснее любого порохового изделия, проявляется сквозь густой туман. Сумерки это его стихия, его пробуждение. Огни в окнах здания все еще горят, как красное полотно для разъярённого быка. Одна фраза, что раздается шипением в рации. Один рывок, после которого подошва стирается об неровный асфальт. Словно по щелчку пальца ломаются все стекла, разбиваются, превращаясь под массивной подошвой людей с автоматами в мелкие хрусталики. Четвертая. Пороховые газы заполоняют храм. Стук тяжелой платформы по плитам отдается эхом. Фрески остаются не тронутыми. Каждый предмет, что состоит из ценного солнечного металла, тут же оказывается кинутым в тканевый мешок. Суета. — Батюшку оставьте в живых, — приказной томный бас. Никто не ослушался. Ступая по кровавой дорожке, Ким без колебаний отправлял фанатиков к вирусной выдумке. Он не верил в бога. Он не думал, он знал что его нет. Очередная фантазия людей, чтобы перекладывать ответственность на другого, кого-то более значимого и более сильного. Чтобы получить заветное прощение у того, кто главнее, чтобы не унижаться пред другими смертными. Чтобы совершать разное дерьмо по отношению к другим, а потом замаливать грехи, так ведь проще. И никто тебе ничего не скажет, ты ведь помолился, прощен богом, молодец. — Сколько детей ты отмолил с себя, а? Сколько было после меня? Сколько до? — упираясь дулом пистолета в подбородок и направляя голову вверх, шепчет упрекающе в лицо. Ким Тэхен навсегда запомнил тот случай. Тот момент, когда мировоззрение хрупкого мальчика кардинально стало иным. Когда-то парнишка двенадцати лет хотел сам податься в церковь, читать библию и призывать людей верить в что-то большее, священное. Хотел направлять других на праведный путь. Носил золотой крест на шее, что не снимал с двух лет. Уговорил отца. Познакомился с добродушным священником. Обучался всему. Молился. Знал о библии все. Но подвергся предательству. Растлению и греху. Похоти со стороны другого. Мальчика очернили и опорочили. Мерзкие морщинистые руки развращали будущего Витторе. Бородатый мужчина специально оглох, игнорировал мольбы. «Отмолишься» — хриплое пахучее. Он потерял веру. Веру в бога и людей. Разочаровался в истине, скрывающейся за роскошными фресками и черными мантиями. — Рожденный дьяволом никогда не сможет стать праведным священником, — курок спущен. Выстрел воспроизведен. Ярость, затаившаяся в обиженном ребенке проявилась. Он истратил два магазина. Никто его не останавливал. Учащенный пульс бил по вискам, а в венах бурлила лава. Он был лишен мечты. Он был сломлен. Разбит. На красивом лице затаился страх подчеркнутый кровью. Как долго он ждал, как долго таил, как долго копил. Облегчение временно. Прерывистый гулкий смех поднимался вверх, скользил по стенам, обходя рукописные фрески и оседал на окровавленном полу. — Выходи. Витторе не был бы собой, если бы не заметил кусок черной ткани за углом, если бы не поймал взгляд, что не скрывает за собой страха. А ведь парень правда вышел. Брюнет, смоль прядей которого падала на глаза. Темные омуты, сравнимые с терпким кофе, не дрожали. Совершенно спокойно смотрели на серийника. Последнего ужасало поведение мальчишки. Ужасал еще и тот факт, что мог сам стать такой марионеткой. — Ты грешен, но бог любит каждого, он простит и тебя, — медленно поднял руку из под мантии. Протянул ее убийце. Тишина повисла над ними. Лишь капли стучали о поверхность, разбиваясь и цокая. Звериный рык последовал за очередной каплей. Гематитовые кольца столкнулись с нежной кожей юноши, что совсем слетел с катушек, царапая. Удар жгет огнем, кажется, будто останется ожог. — Я не собираюсь становится рабом фантазий, — цокает, а затем отворачивается. Витторе поднимает два пальца вверх и «выстреливает» в воздух, кивая на выход. Дело конечно. Драгоценности и деньги, что отдают горожане церкви — изъяты. Напоследок алый дьявол хватает за мантию единственного выжившего. Везунчика. Притягивает к себе и басит в лицо, сверкая глазами. — Теперь сам решай, будешь спасать церковь, оставаясь рабом, или станешь свободным. Кидая на пол, плюет в сторону. Окидывает презренным взглядом и внутренно выдыхает. Он рад, что не стал такой промытой насквозь куклой государства. А мальчишка, именованный как «Чонгук» при рождении, остался лежать на полу. Ладони впитывали в себя ярко красную жидкость вместе с мантией. Крик сирены раздался на пустынной улице. Нет той человеческой суеты, кряхтения и громких указаний. Те словно черти во главе с самим сатаной. Появились, а затем испарились в густом тумане, обратившись порохом. Чон не отвечает вслух. Не говорит богу о своих задумках(хотя тот все знает). Воспроизводит слова Ви в голове, как понравившуюся до отвращения песню, и не может остановиться.