warm, unalone

      В прибрежном городишке он оказался по воле случая.       Юнги сел за руль и выехал на трассу, не планируя нигде останавливаться. В огромной, необъятной столице чувство подавляющей пустоты в черепной коробке становилось практически невыносимым. И только когда на горизонте замаячил длинный мост, после которого дорога начала заметно сужаться, а уличные фонари встречались все реже, он понял, что попал на остров, окруженный водной гладью, в какое бы из окон в машине ни посмотреть.       Казалось, что призрачные огни Сеула продолжают так же ослепительно ярко сиять в зеркале заднего вида. В баке заканчивался бензин, а крошечный приморский городок, в который он въехал, похоже, в ночное время вымирал окончательно. Сквозь опущенные окна доносился шум накатывающих волн.       Он вел до тех пор, пока не наткнулся на гостиницу с прикрепленной к парадному окну вывеской, гласившей «открыто», а затем проторчал в уже припаркованной машине дольше положенного, уставившись на затемненный спидометр. Юнги останется здесь на одну ночь — на сегодня — и уедет. Завтра он плотно позавтракает, может быть, побродит по пляжу часок-другой и отправится домой.       «Всего лишь одна ночь», — говорит он себе, стараясь не вспоминать о рюкзаке с собранными вещами на заднем сидении.

***

      Мягкая подушка, к которой он прижимается щекой, сохранила запах, похожий на тот, что витает в доме его бабушки, а телефон в заднем кармане непрерывно вибрирует — сегодняшнее утро наступает именно так.       Юнги терпеливо ждет, пока звонящий не додумывается наконец-то сбросить вызов, и совсем не удивляется, когда спустя каких-то пару секунд телефон снова начинает гудеть, и так по кругу. Он двумя пальцами достает мобильный из заднего кармана и, даже не потрудившись взглянуть на имя, проводит большим пальцем по экрану, принимая вызов, а заодно нажимая на кнопку громкой связи.       На какое-то время все погружается в тишину. Юнги предполагает, что Тэхен ожидает очередного гудка, но, когда его не следует, на другом конце раздается глубокий, обеспокоенный голос:       — Юнги? Ты слышишь?       — Угу, — бурчит, перевернувшись на спину, и кладет телефон себе на живот. Комната, в которой он находится, навевает какую-то домашнюю атмосферу: отдельные элементы мебели не совсем сочетаются друг с другом, а одеяло, на котором он разлегся, выглядит немного потрепанным. Неужели он вломился в чей-то дом? Прежде чем последняя мысль успевает полностью сформироваться в его голове, Тэхен вновь говорит:       — Господи, Юнги. Где тебя черти носят? Я пытался дозвониться до тебя… — он замолкает, и Юнги прямо-таки видит, как Тэхен отрывает телефон от уха и проверяет время, — тридцать пять минут. Я в твоей квартире.       — Внутри?       — Ага. Я думал, что люди, прячущие свои запасные ключи под входными ковриками, существуют только в фильмах.       Юнги закатывает глаза. Тот факт, что Тэхен находится в его квартире должен его беспокоить — сильно беспокоить. Он знает этого парня всего каких-то пять месяцев, но Юнги обнаруживает, что ему абсолютно наплевать на то, что Тэхен, вероятно, сейчас сидит на его обшарпанном вельветовом диване, рассматривая ковер с таким большим количеством дыр и потертостей, что в большей степени тот напоминает клочки ткани, неаккуратно разбросанные по полу. Интересно, а Хосок, его давний друг, тоже пытался выйти с ним на контакт? Скорее всего, нет.       — Я… — ему хочется соврать, но Тэхен раскусит его слишком быстро. — Я на острове.       — На острове? — на мгновение чужой голос затихает. — Зачем? И на каком именно?       — Мне требовалось время. Я… та песня… Никак не мог ее закончить. Я просто сел за руль и поехал, — Юнги начинает теребить шлевки на штанах, чтобы хоть чем-то занять руки. — Не знаю, какой именно, по пути не было никаких указателей.       Он вслушивается в дыхание Тэхена.       — Ты остаешься?       — Нет, — Юнги отвечает без промедления. — Я вернусь сегодня, ближе к вечеру. Хочу пройтись по городу, он небольшой, прямо на побережье. Тебе бы понравилось.       Улыбка Тэхена настолько широкая, что он может почувствовать ее даже по телефону.       — По утрам ты отвратительно сентиментальный.       — Так почему ты в моей квартире? — Юнги не реагирует на чужую реплику.       — Мы договаривались позавтракать с тобой. Я бы спросил, помнишь ли ты, но, по всей видимости, нет. Поэтому я собираюсь выпить весь твой кофе и съесть все яйца в холодильнике.       Со вздохом Юнги накрывает глаза ладонью:       — Валяй. И извини, что забыл.       — М-м, — на другом конце провода что-то шуршит. После минутного молчания Тэхен снова подает голос: — Все будет хорошо, Юнги. Звони, если что-то понадобится. Скоро увидимся.       Скоро. Не завтра, а скоро. Юнги бормочет свое «пока», ждет, пока Тэхен повесит трубку, и еще сильнее вжимается в матрас, рассматривая потолок, выкрашенный в цвет чуть подгорелого попкорна. Спина и плечи неприятно ноют. Мягкий тусклый солнечный свет, пробивающийся сквозь не до конца зашторенное окно, ласкает своей теплотой его ноги. А если напрячь слух, можно различить, как вдалеке плещутся волны.       Юнги проверяет время на телефоне: шесть тридцать утра. Значит, солнце только-только выглянуло из-за горизонта, а Тэхену действительно хватило наглости разбудить его в такую рань. Он подтягивает свое тело выше, откидываясь на декоративные подушки, и тщательнее осматривает комнату. По обе стороны от кровати расположены две идентичные тумбочки цвета вишневого дерева, в изножье — вычурный комод с откидной крышкой, а прямо напротив — платяной шкаф.       Юнги тяжело вздыхает, растирает лицо ладонями и снимает черную кепку, взъерошив спутанные волосы. Поднявшись с кровати, он раздвигает шторы и, разумеется, поверх крыш низеньких домов и линий пересекающихся улочек, которые все до одной ответвляются от толстой серой нити — центральной улицы, он видит океан. Повсюду выглядывают деревья и зеленеющая растительность, они возвышаются над постройками, обрамляя их своей листвой со всех сторон, пока лучи солнца согревают стебельки, а ветер колышет бутоны цветов. Все дома, выкрашенные в разнообразные цвета, расположены практически впритык друг к другу и пребывают в разном состоянии заброшенности. На некоторых улицах машины выстроились рядами, на других же дети катаются на велосипедах. Похоже, гостиница расположена у самого въезда в город, потому что отсюда открывается вид на дорогу к побережью.       Он отпускает шторы и взглядом находит свой рюкзак, лежащий на второй половине застеленной кровати. Юнги не может вспомнить времени своего приезда, но, видимо, было довольно-таки поздно, учитывая то, что он рухнул на постель, даже не потрудившись раздеться, и сразу же заснул. Покопавшись в рюкзаке и найдя там зубную щетку, он идет в прилегающую ванную комнату, толкнув дверь плечом, и осматривается. В широкую тумбу с выдвижными ящиками и шкафчиками встроена раковина, рядом стоят унитаз и душ, а на стене висит зеркало. Свет здесь ужасно желтит. Юнги разглядывает капли воды, скользящие по краям раковины, пока чистит зубы зубной пастой со вкусом бабл-гама, которую откопал в ящике.       Решив не переодеваться и остаться в своей старой одежде, он закидывает рюкзак на плечи, запихивает телефон обратно в задний карман и поправляет подушки с одеялом, прежде чем выйти, тихо прикрыв за собой дверь. Длинный коридор с множеством дверей по обеим сторонам заканчивается окном и мягким на первый взгляд диванчиком без спинки. Другой же его конец переходит в крутую скрипучую лестницу, по которой Юнги спускается и оказывается в просторном фойе с выложенным темной древесиной полом и небольшим круглым ковром посередине.       Обстановка по-домашнему уютная и приятная глазу, согревающее солнце заливает комнату с высокими потолками сквозь широкие оконные рамы. Пахнет еще неспелыми яблоками. Включенная система кондиционирования, по мнению Юнги, поставлена на чересчур низкий градус, поэтому после нескольких минут топтания в прохладном холле он разворачивается и проходит через широкий дверной проем, который приведет его, как он рассчитывает, на кухню.       Но, как оказалось, это гостиная-тире-офис-тире-стойка регистрации-тире-что-то еще. В комнате стоят несколько диванов, стулья, кресла с откидывающейся спинкой и вытянутая деревянная стойка с пронумерованными ячейками, в каждой из которых лежит ключ. Несколько ячеек пусты. За стойкой никого не наблюдается, компьютер выключен, все убрано, однако рядом, над камином, висит включенный телевизор, беззвучно транслирующий какую-то передачу. Юнги интересно, где же он тогда должен выселиться. И заплатил ли он вчера?       В дальнем левом углу находится белая дверь, открывающаяся в обе стороны. Юнги подходит к ней и толкает, оказываясь в большой светлой кухне. Весь кухонный гарнитур, широкий островок посередине с несколькими стульями и столом в самом конце выкрашены в белый цвет. Откуда-то тихо льется музыка, а у плиты стоит мужчина, помешивающий что-то в неглубокой сковородке. Юнги кашляет, чтобы привлечь внимание, но звук растворяется в играющей музыке.       — Ау?       Мужчина вздрагивает и резко поворачивает голову в его сторону, широко раскрыв глаза. Он привлекателен: темные волосы, бронзовая кожа, пухлые губы. Рослый и широкоплечий, в алом фартуке, обернутом вокруг талии. Кажется, готовит что-то похожее на яичницу. Юнги очень хочется верить, что это владелец, а не фамильярный постоялец, забредший на кухню.       — Ты рано встал. Судя по тому, во сколько ты приехал прошлой ночью, я думал, что ты будешь спать непробудным сном как минимум до полудня, — Юнги не знаком его акцент, но у мужчины приятный, спокойный тембр голоса и немного озадаченное выражение лица, скрашенное маленькой улыбкой. — Ты что-то хотел?       — А, — Юнги слегка краснеет. — Я хотел выселиться.       — Уже? — он замечает, как мужчина скользит взглядом к рюкзаку, висящему у него на плечах. — Останься хотя бы на завтрак. Все уже почти готово.       В чужом взгляде есть что-то такое, из-за чего Юнги не может сказать «нет». Это весьма рискованно: они едва ли обменялись друг с другом пятнадцатью словами, а этот человек уже каким-то образом располагает к себе. «Завтрак, прогулка по городу и возвращение в Сеул — на этом все», — мысленно убеждает себя Юнги, присаживаясь на стул, выдвинутый из-под стола.       — Так откуда ты? — спрашивают его. Чужой голос заглушает шипение сковороды и тихий мотив песни.       — Сеул, — отвечает Юнги. Мужчина поглядывает на него через плечо, приподняв брови.       — Ты проехал такое расстояние прямиком из Сеула? Это же около семи часов?       — Шесть, если ехать быстро, — Юнги пожимает плечами, потупив взгляд на свои руки. Он ожидает дальнейших вопросов, вроде: «Зачем ты приехал сюда?» Или любого другого общего вопроса, на который он не сможет найти ответа, но ничего не происходит. Мужчина усмехается и продолжает готовить.       Они едят в относительной тишине. Ему задают несколько вопросов, не касающихся пребывания здесь, и Юнги отвечает. Также рекомендуют разные ресторанчики (все местные, и почти все предлагающие морепродукты), самые лучшие уголки на пляже и места, где можно арендовать доски для серфинга, бодиборды и вообще все, что только душе угодно (правда, Юнги не знает, зачем ему данная информация, потому что прекрасно понимает, что он, черт возьми, совсем не похож на серфингиста).       Когда он ополаскивает тарелку, к нему внезапно поворачиваются — лицо мужчины озаряется, словно в его голове промелькнула какая-то очень важная мысль.       — Не верится, что я забыл представиться. Меня зовут Ким Сокджин, ты можешь звать меня Джин, если хочешь. Этот дом принадлежит моим родителям, я помогаю им временами.       Юнги кивает, представляясь в ответ, и спрашивает про возраст собеседника. Он интересуется из чистого любопытства, а еще потому, что за все время их разговора так и не сказал ничего путного.       — Двадцать пять.       Получается, всего на год старше его самого. Юнги снова кивает и хорошенько вытирает тарелку полотенцем. После того, как с завтраком было покончено, они возвращаются в главную комнату: Джин направляется за стойку, а Юнги остается стоять возле нее, вынимая бумажник.       — Не беспокойся об оплате, — Джин бегает пальцами по клавиатуре, вбивая в компьютер какую-то информацию. — Жильцам, которые остаются менее чем на двенадцать часов, не нужно платить. А ты здесь всего лишь, — он бросает взгляд на часы позади, — девять с половиной.       Брови Юнги взмывают вверх. Этот дом огромный, до этого он не бывал в таких. Это огромный и уютный дом, и, должно быть, у семьи Джина много денег, раз они могут позволить людям еду и ночлег без единого гроша взамен. Однако Юнги не из тех, кто смотрит дареному коню в зубы, поэтому он все же оставляет несколько вон в скромной банке с чаевыми и засовывает бумажник обратно в карман. Джин продолжает возиться с компьютером, звучно нажимая клавишу пробела несколько раз, а затем смотрит на Юнги с мягкой улыбкой:       — Вот и все. Приятно провести здесь время, Юнги.       Юнги с легкостью улыбается в ответ:       — Кстати, «здесь» — это где? Я, кажется, так и не спросил.       Джин облокачивается на стойку:       — Я бы сказал тебе название, но ты его не запомнишь. Никто никогда не запоминает. Поэтому лучше я оставлю это под завесой тайны.       Юнги машинально закатывает глаза и тут же начинает переживать, что пересек какую-то негласную границу, но, когда их взгляды снова встречаются, в глазах Джина плещется игривый огонек.       — Спасибо за завтрак. И за комнату.       Джин качает головой, и всю дорогу до входной двери своей спиной Юнги ощущает тяжесть чужого взгляда.

***

      Какое-то время он колесит по петляющим ухабистым дорогам. Этот городок точно прямиком из какого-то фильма: деревянные дома, бесконечные рынки с километрами выстроившихся в ряды тележек, переполненных продуктами, морепродуктами и всем, что только можно придумать. Соленый воздух, пробирающийся в салон машины через опущенные окна, щиплет глаза. Это место крошечно, по-своему уютно и гостеприимно, и, если какой-то город и может излучать добро, по мнению Юнги, это именно он и есть.       Впереди виднеется протяженная полоса песчаных дюн, поросших травой. Они гораздо выше тех, что он когда-либо видел. Крики кружащих чаек слишком пронзительны, но по какой-то причине они не раздражают, а только добавляют спокойствия. Песок здесь в прямом смысле покрывает все пешеходные дорожки и ноги каждого прохожего, а специализированных магазинов для серфинга оказывается намного больше, чем Юнги мог себе представить. Нет никаких экскурсионных маршрутов и сувенирных лавок — только жители острова, озабоченные своей каждодневной рутиной и каким-то образом не задыхающиеся от такого количества соли и песка.       После остановки на, по всей видимости, единственной в городе заправочной станции и пополнения топливного бака Юнги съезжает на обочину, где слегка расширившаяся дорожная полоса оставила немного места для парковки. Некоторое время он сидит, уставившись на высокую траву, легонько колышущуюся под порывами ветра. Юнги был на пляже всего один раз в своей жизни, еще будучи подростком. Но тогда песок был замусорен окурками и пластиковыми бутылками, а вода пахла сточной канавой, а не солью и йодом. И несмотря на то, что он прекрасно понимает, что одет совсем не по-пляжному, Юнги все равно выбирается из машины, подкрепляя это тем, что пляжной одежды с собой у него нет в принципе.       Невыносимо яркое солнце слепит глаза, но единственная защита, которая у него есть, — это кепка, и то в качестве аксессуара. Солнцезащитного крема тоже нет, и, хоть сейчас и раннее утро, он знает, что попросту сгорит, если надолго останется под палящими лучами.       На относительно пустую пляжную полосу ведет небольшая лестница, отгораживающая ее от дюн. Вдалеке Юнги видит несколько черных точек — наверное, серферы — и кучку людей, одетых в одинаковые гидрокостюмы, хотя доски в руках держат не все. Юнги разворачивается и идет в обратном от них направлении, минуя нескольких человек, рыбачащих по щиколотку в воде, и парочку расстеленных на песке полотенец, пока не оказывается на свободном пятачке. Он присаживается подальше от воды, снимает сандалии и глубоко зарывается ступнями в мягкий песок.       Океан поражает, если вглядываться в него слишком долго. Вода здесь такая, какой он никогда и нигде не видел: цвета темной лазури. Она простирается в разные стороны, плещется у песчаных берегов, хрустально чистая, вспененная. Волны громко бушуют, но птицы, парящие над головой, пытаются их перекричать, а солнце обжигает плечи. Здесь, прямо на берегу, соль в воздухе еще более различима: Юнги кажется, что он чувствует, как она оседает на стенках его горла с каждым новым вдохом.       Он вглядывается в то место, где бирюзовое небо встречается с таким же бирюзовым морем, и совсем не находит существенной разницы. Ведь и правда можно подумать, что этот маленький островок, этот укромный приморский город — бесконечное продолжение самого неба, уходящее вниз, чтобы слиться с морем и никогда больше с ним не разрываться. Юнги открывает рюкзак, достает оттуда еще новый коричневый блокнот размером с ладонь и цепляется за трепещущее в груди вдохновение, не желая отпускать.       На протяжении по меньшей мере часа он небрежно набрасывает произвольные ноты, отрывки лирики и мелодии, пока его пальцы не начинают покалывать, а до ушей не доносятся приближающиеся голоса. Он расправляет плечи, закрывая блокнот, и поднимает голову, натыкаясь на две выходящие из океана фигуры. В их руках — длинные доски для серфинга, на теле — гидрокостюмы, с которых соленая вода стекает на песок. Должно быть, Юнги их не заметил, когда выбирал это место.       Он убирает блокнот обратно в рюкзак и уже собирается подняться на ноги, когда что-то привлекает его внимание на периферии. Оба серфингиста молодые, наверняка примерно его возраста, и у одного из них яркие, сочные пурпурные волосы.       Они влажные и вьющиеся на концах, но у корней сухие и слегка всклокоченные, отлично оттеняющие загорелую шею. Парень стоит к Юнги спиной, его гидрокостюм аккуратно подчеркивает особо узкую талию и ярко выраженные лопатки, которые чуть сдвигаются, когда он стягивает рукава костюма вниз по предплечьям. Юнги в открытую за ним наблюдает, стараясь отогнать приступ неловкости, в то время как парень прислоняет доску к своему бедру и возится с передней частью гидрокостюма, а его друг рядом заливается таким громким смехом, что его отголоски долетают до того места, где сидит Юнги (что довольно-таки далеко), поэтому, как бы он ни старался, разглядеть какие-то отдельные черты, кроме их привлекательности в целом, оказывается практически невозможным.       Юнги даже толком не понимает, почему это так сильно его цепляет. Не то чтобы цветные волосы были чем-то из ряда вон выходящим: Хосок, например, красился во все цвета радуги, и у самого Юнги было несколько попыток покраски не в стандартный черный. Но что-то в насыщенности цвета, в том, как он контрастирует со смуглой кожей, на мгновение приковывает его к месту. А затем приходит осознание того, что, должно быть, в глазах людей, которые могут наблюдать за ним со стороны, он ведет себя как самый настоящий сталкер, поэтому Юнги хватает свой рюкзак и мчится с пляжа со всех ног.

***

      Все заканчивается тем, что за один вечер он съедает больше морепродуктов, чем за всю свою жизнь, и в течение последующих нескольких часов на его языке все еще чувствуется привкус соли. Юнги планировал перекусить перед самым отъездом, но солнце уже закатывается за горизонт и, соответственно, времени, чтобы уехать сегодня, остается все меньше и меньше. К тому же он обнаруживает, что, помимо того, что он находился, наелся и обгорел на солнце, к концу дня он еще и ужасно вымотался.       Когда Юнги прогуливается вдоль одного из блошиных рынков, располагающегося напротив пляжа, ему кажется, что краем глаза он замечает вспышку пурпурного цвета. Он не имеет ни малейшего понятия, почему его тут же охватывает паника и почему спустя несколько секунд он чувствует непередаваемую волну облегчения, когда, повернув голову, обнаруживает, что это был всего лишь висящий на крючке платок, развевающийся на ветру, а не тот парень, поймавший его пристальный взгляд и решивший его выследить. Юнги не знает, что с ним происходит, но уже некоторое время из его головы все никак не может вылететь определенный оттенок чужих волос.       В гостиницу к Джину возвращаться неохота: ему стыдно и неловко за свой поспешный уход. Но и Тэхену он сказал, что вернется сегодня вечером, а с таким ходом дел он и к двум ночи в Сеуле появится очень вряд ли. Поэтому Юнги думает, что еще одна проведенная здесь ночь погоды не сделает. На него никто не давит, работа не требует срочного возвращения, а в квартире, за аренду которой он заплатил на полгода вперед, нет ни животных, ни растений. Юнги всегда был склонен к продолжительному и непредвиденному отпуску.       Тэхен берет трубку после третьего гудка.       — Ты остаешься, — это не было произнесено с вопросительной интонацией, но Юнги понимает, что так или иначе подразумевался вопрос.       — Да, на еще одну ночь. Здесь неплохо, и я не уследил за временем.       — Почему бы тебе не задержаться на недельку-другую? Я заметил, что ты собрал довольно много вещей, — Тэхен находится в каком-то шумном месте — Юнги предполагает, что в метро.       — Ты копался в моих вещах? — он и сам не понимает, зачем спрашивает: если бы Тэхен не рылся в его шкафу, то он бы не знал про количество взятых с собой вещей. Первую часть слов он избегает намеренно, надеясь, что Тэхен не обратит на это особого внимания.       — Серьезно, я думаю, тебе полезно остаться там ненадолго. Мы оба знаем, что в последнее время у тебя был творческий застой. Может, океан принесет тебе вдохновение. Знаешь, накатывающие волны, соленый возд-       — Боже, да замолчи ты уже. Изначально я даже не планировал здесь задерживаться.       — Что тебя останавливает?       Юнги не отвечает. Тэхен мог бы сморозить что-то остроумное, что-то вроде «ты не отвечаешь, потому что у тебя нет ответа». Но Юнги не отвечает, потому что замечает знакомую темную макушку на пляже у дощатого настила, к которому он прислоняется. На Джине темно-синий гидрокостюм, похожий на те, что Юнги уже видел, а в руках — длинная доска для серфинга кислотно-зеленого цвета.       Вполне логично, что он занимается серфингом. Кажется, здесь все им занимаются, и теперь Юнги понимает, почему Джин рассказывал ему о самых лучших магазинах со снаряжением в городе: все жители, да и приезжие, так или иначе заинтересованы в серфинге. Волны здесь — то что надо.       Пока Тэхен на другом конце провода терпеливо ждет, Юнги думает, стоит ли позвать Джина, но в итоге этого не требуется, потому что Джин оборачивается сам и, увидев Юнги, растягивает губы в широкой улыбке.       — Поговорим утром, Тэ, — Юнги ему машет, игнорируя драматичный вздох Тэхена. — Спокойной ночи.       Он прячет телефон в карман как раз в тот момент, когда Джин подходит к нему и становится рядом.       — Ты все еще здесь.       — Ты занимаешься серфингом.       Джин наклоняет голову:       — Неужели?       — Похоже на то.       Чужой смех заразительный и отдаленно напоминает звук стеклоочистителей. Из-за этого на лице Юнги проскальзывает тень улыбки.       — Да, я занимаюсь серфингом. Обычно по утрам вместе с Чимином и Чонгуком, но сегодня я был занят, ты и сам знаешь.       Чимин и Чонгук. Наверное, это друзья, с которыми катается Джин, потому что здесь никто не выходит на воду в одиночку. Юнги интересно, видел ли он их сегодня утром и насколько те хороши.       — У тебя хорошо получается?       Джин хмурит брови:       — Я бы тебе показал, но сейчас совсем нет волн, — он кидает беглый взгляд в сторону воды. — Приходи завтра утром и сам все увидишь.       Джин ему определенно нравится. Он общительный и разговаривает с ним, словно Юнги его давний друг, а не самый банальный приезжий, чья кожа на пять тонов светлее любого прохожего здесь. А еще Джин интересный, смешно шутит, и Юнги правда хочет хотя бы одним глазком взглянуть на то, как он катается на доске.       — Ладно.       На мгновение Джин выглядит абсолютно шокированным ответом, но спустя несколько секунд его лицо уже сияет от восторга.       — Так значит, ты остаешься еще на одну ночь?       — Я… — Юнги осекается. Он еще не до конца осознал, что сам фактически и нарвался на вторую ночь. — Еще одна.       — Ищешь, где переночевать? — Джин кладет локоть на доску для серфинга, а вторую руку опускает чуть выше бедра, становясь в позу человека, который только что своей хитростью вынудил одного безобидного прохожего пожертвовать целой ночью. — Знаю я тут одно местечко.       Юнги безумно хочется чем-нибудь в него швырнуть.

***

      К своему ужасу, на следующий день он просыпается в половину седьмого утра по собственной воле.       Возможно, причиной такому раннему пробуждению являлось его уставшее после изнурительного дня тело, а может, тот факт, что в этом городе часы, проведенные во сне, приравниваются к часам, потраченным впустую. В любом случае Юнги просыпается, ожидая услышать телефонный звонок или любой другой посторонний шум, который мог бы стать объяснением, но, когда, кроме плеска волн и трели птиц, слух ничего не улавливает, он перекатывается на бок и вжимается лицом в подушку.       Вчера вечером они захватили немного еды и вернулись обратно в дом, третий этаж которого, как оказалось, был переоборудован в собственную квартиру Джина. Тот молча вложил в ладонь Юнги ключ от комнаты, в которой он провел свою первую ночь, и на сей раз, прежде чем отключиться, Юнги проявил порядочность: разделся до боксеров и даже нашел силы, чтобы почистить зубы.       После того, как Юнги приводит себя в порядок, он спускается вниз. Его встречает почти что гробовая тишина, не слышно ни шипящей сковороды, ни приглушенной музыки из старомодного радио. Единственные окружающие его звуки — это поскрипывание древесины под ногами и гул от работающего кондиционера. В какой-то момент Юнги вспоминает, что сегодняшним утром Джин собирался заниматься серфингом, а это значит, что он не дома, поэтому ему придется завтракать в одиночестве.       Он съедает миску сладких хлопьев, после которых приходит чувство легкой тошноты, но тем не менее это хоть как-то утоляет голод, и к тому времени, как он покидает дом, целенаправленно игнорируя свою припаркованную прямо перед входной дверью машину, большая стрелка часов уже коснулась цифры семь. Вчерашним вечером Юнги узнал, что пляж находится всего в десяти минутах ходьбы, и сегодняшнее утро — идеальное время для прогулки. К тому же он не хочет израсходовать весь бензин, который еще потребуется для предстоящей поездки обратно в Сеул.       В такой ранний час в городе стоит тишина — не спят только рыбаки, серфингисты и такие же случайные прохожие, как и он сам. Юнги приходит в ужас, осознав, что ему нравится вставать так рано, первее всех, когда солнце уже ослепляет, но зноя пока что нет, а шум прибоя — единственный хорошо различимый звук. Если бы он был кем-нибудь другим, он мог бы задуматься о переезде сюда (а это является довольно нескромной мыслью после всего лишь двух проведенных здесь дней даже для Юнги, поверьте).       На этот раз, прежде чем подняться по ступенькам и шагнуть на дощатый настил, ведущий к пляжу, он предусмотрительно закатывает джинсы и снимает сандалии, беря те в руки. Сегодня пляжная коса заметно опустела, лишь вдалеке виднеется группа серфингистов, которые с такого расстояния похожи на маленькие черные точки, рассекающие поверхность воды.       Юнги снова садится как можно дальше от берега и сразу же достает блокнот. Откинувшись спиной на рюкзак, он пишет, делает наброски и время от времени смотрит на небо, совсем не заботясь о том, что солнце касается его щек совсем не в ласковой манере, обжигая. Как и не заботится о том, что за последние пять месяцев он не смог написать ни одной действительно достойной лирики, в то время как два дня в этом месте подарили ему целых три блокнотных страницы. Ему нужно позвонить Тэхену, нужно поговорить с Хосоком. Юнги нужно позвонить хоть кому-нибудь, чтобы рассказать, что он все еще здесь, никак не может набраться смелости уехать, и попросить их немного притормозить, чтобы он сумел нагнать, пожалуйста.       Будь Юнги более глубокомысленным человеком, он мог бы сказать, что во всем виноват город. Суета и шум Сеула — это слишком даже для него. Зачастую он чувствует себя настолько подавленным, что каждый новый вдох делает только хуже. Иногда времени на дыхание не остается совсем. Но философия не для него: он всегда воспринимал вещи такими, какие они есть на самом деле, и предпочитал не уходить в себя слишком глубоко, опасаясь того, что сможет там о себе узнать и найти. Именно поэтому он и продержался так долго.       Юнги просыпается от звука голосов рядом. На самом деле, он даже не понял, когда успел задремать, как и не планировал спать в целом. Ведь кто-то с легкостью мог украсть все его скромные пожитки, которые он сумел впихнуть в рюкзак, или он мог получить серьезный солнечный ожог, который привел к началу развития рака кожи, или-       Юнги приоткрывает глаза и видит пурпурный цвет.       Нет, сначала он видит красный: солнце практически выжигает сетчатку его глаз. Но затем он хорошенько промаргивается и замечает скопление тел слева, а уже среди них видит пурпурный. Поразительно яркий пурпурный цвет, оттененный бронзовой кожей и промокшим черным гидрокостюмом. Юнги принимает сидячее положение так быстро, что блокнот соскальзывает с его живота и приземляется прямо на песок.       Стоящий ближе всех к нему Джин, похоже, слышит его копошение и тут же разворачивается. Его глаза загораются в одно мгновение, и Юнги уже начинает жалеть о том, на что подписался, потому что буквально в ту же секунду на него смотрит уже вся троица, а он продолжает щуриться так, что едва ли может различить черты их лиц, кроме, опять же, очевидной привлекательности.       — Юнги! Мы тебя разбудили?       Юнги стряхивает песок с рук, проходясь ладонями по коленям, и поднимает с земли свой блокнот. Да он самый настоящий везунчик, раз та пара серферов, на которых он пялился вчера, оказались теми самыми приятелями Джина. Он быстро поднимается на ноги.       — Вроде того.       Джин похлопывает его по плечу мокрой ладонью. Он единственный вымокший здесь с ног до головы: его волосы зачесаны назад, а по вискам бегут тоненькие струйки воды. Юнги не сводит глаз с его левой ноздри, чтобы случайно не посмотреть на покачивающуюся пурпурную макушку рядом.       — Я не был до конца уверен, придешь ты или нет.       Юнги кажется странным тот факт, что, несмотря на то, что с Джином они знакомы всего каких-то несколько дней, их общение уже сопоставимо с его дружбой с Тэхеном. Похоже, Джин — тот самый тип людей, которые найдут общий язык даже с галькой под собственными ногами. Он умеет и может подстраивать свою личность под личность человека, с которым общается, чтобы гармонировать с ним. Многие назовут это двуличием, жалуясь на то, что таких людей нельзя назвать искренними, но Юнги знает, что это совсем не так.       — Разве я не обещал прийти?       — Обещал, — Джин, продолжая держать Юнги за плечи, оборачивается к своим друзьям. Сначала Юнги встречается взглядом с самым низеньким из них. У того черные, мягкие на вид волосы, разделенные пробором посередине, и пухлые губы, которые растягиваются в улыбке, озаряющей все лицо. Он привлекателен, но не так, как Джин: его красота более утонченная, а черты лица миловидны. — Это Чимин и Чонгук. Я уже рассказывал им о тебе.       Чимин. Значит, Чонгук — тот, что с розовыми волосами. Юнги улыбается Чимину:       — Так ты тоже занимаешься серфингом?       — Мы все занимаемся, — произношение Чимина точно такое же, как и у Джина, и Юнги вдруг становится интересно, как же со стороны звучит он сам. — Мы с Джином всего несколько лет, а Чонгук — всю свою жизнь.       У Юнги не остается выхода, кроме как перевести взгляд на вышеназванного Чонгука, потому что он все же имеет хорошие манеры. Он сдерживался так долго на тот случай, если Чонгук узнает в нем парня, который за ним сталкерил, или каким-то образом поймет, что Юнги никак не может выбросить из своей головы точный оттенок его волос. Наверное, это написано у него на лице.       Вблизи волосы Чонгука, переливающиеся на солнце, выглядят еще более роскошно. На самой макушке они слегка вьются и пушатся, а спереди из-под прядей челки Юнги замечает темные дуги бровей, одна из которых многозначительно приподнята. У Чонгука большие глаза, крупноватый нос, выступающие вперед кроличьи зубы и милая родинка под нижней губой — он выглядит настолько удивительно, что у Юнги начинают зудеть пальцы. В нем есть что-то такое, что притягивает, вызывает желание узнать лучше, начать разговор. Его окружает аура доброты и невинности, которая словно дым обжигает легкие Юнги при каждом новом вдохе. Он привлекателен, но не так, как Джин и Чимин: Чонгук по-настоящему красив.       Юнги хочется сказать что-то остроумное и шутливое, что-то, что сможет заинтересовать Чонгука, но в конечном счете он выдает:       — Всю свою жизнь? Ребенок на доске для серфинга не кажется самой безопасной вещью.       На секунду-другую воцаряется оглушающая тишина, но потом Чонгук запрокидывает голову назад, и Юнги начинает жалеть, что вообще решил открыть рот: Чонгук смеется громко, высоко и заливисто, подрагивая плечами. Лучи солнца касаются его вспотевшей кожи, подсвечивая все открытые участки, и Юнги приходится заставить себя отвести взгляд, потому что в противном случае у него не нашлось бы сил сделать это потом. Смех Джина и Чимина теряется в его перезвоне.       — Так и есть. Думаю, я научился кататься еще до того, как научился ходить, — его акцент совершенно такой же, как и у всех здесь. При произношении их губы мягко и приветливо изгибаются, а само звучание слов напоминает приглашение на чашку горячего чая с булочками, независимо от смысла сказанного. Это доставляет Юнги некоторый дискомфорт: его голос наверняка звучит слишком резко и грубовато для этих мест.       — Похоже, твои родители действительно верили в твои способности.       — На самом деле, я бы не был настолько хорош без них. В этом только их заслуга.       Чужая уверенная реплика, сказанная непринужденным тоном, вызывает у Юнги улыбку. А та, что возвращает ему Чонгук, выворачивает наизнанку — в хорошем смысле.       Как выяснилось ранее, Джин уже побывал в воде, но вот Чонгук с Чимином были полностью сухими. Юнги принимает прежнее положение, облокачиваясь о свой рюкзак, и, иногда отрываясь от записей в блокноте, поглядывает на то, как вдалеке парни натирают свои доски воском. Они уже отдалились на достаточно большое расстояние, поэтому он не может расслышать хоть какие-то обрывки разговора, кроме редко долетающего смеха. Юнги кажется, что слишком пристальное наблюдение будет расцениваться как вторжение в их личное пространство, поэтому он прекращает.       Какое-то время они занимаются серфингом. Юнги перестает следить, как только они заходят в воду, но он уверен, что все справляются на отлично, ловя действительно впечатляющие волны. А он тем временем заполняет четыре страницы блокнота.

***

      — Пурпурные волосы?       — Да.       — Подожди, с розоватым отливом или красным?       — Я... Что? Разве пурпурный — это не их смесь?       — Ага, но иногда цвет немного-       — Это не имеет значения. Хосок, его волосы, пурпурного, черт возьми, цвета.       — Так и в чем проблема?       Юнги хлопает себя ладонью по лбу. Они с Хосоком дружат уже не первый год, и Юнги предполагал, что вместе с дружбой у них появилась эта особая способность читать мысли друг друга и понимать некоторые вещи без необходимости произносить их вслух. Именно поэтому сейчас он не отвечает, позволяя Хосоку разобраться во всем самому.       Спустя минуту дыхания в унисон Хосок громко ахает в трубку:       — Ты не можешь перестать думать о волосах этого парня.       Юнги закатывает глаза. Хосок всегда умел делать так, чтобы сказанные им вещи звучали более жутко, чем это есть на самом деле. Или, может быть, Юнги и правда такой жуткий тип, но… у него нет желания вдаваться в подробности.       — Так вот, я просто хотел позвонить и сказать, что жив. Раз уж ты так сильно волновался, все дела.       Смех Хосока отдается теплом в груди.       — Тэхен сказал мне, что ты наконец-то решил взять столь необходимый отпуск.       Юнги тянет «гм», а потом переспрашивает:       — Ты разговаривал с Тэхеном?       Хосоку требуется довольно много времени, чтобы ответить, а это уже говорит само за себя.       — Да, вроде того. Надолго остаешься?       — Я… — Юнги практически выдает, что уезжает уже сегодня, но, сидя за длинным кухонным столом в доме Джина (теперь он называет это место так, хотя его официальное название НиЗ¹ Серфсайд — над ним Юнги смеялся во весь голос, впервые увидев вывеску среди бела дня), он понимает, что на самом деле совсем не хочет уезжать.       Юнги считает себя относительно простым человеком: каким бы задумчивым он ни казался, когда дело доходит до принятия решений, он справляется с этим с легкостью. Поэтому он отвечает:       — Еще не знаю. Немного дольше.       Если Хосок и был шокирован его ответом, он отлично это скрывает.       — Где ты ночуешь?       — В домашней гостинице. Я знаком с сыном владельцев, он хороший парень. Разрешил мне остаться здесь бесплатно, сам не знаю, почему.       — Наверное, он жалеет тебя.       — Думаешь, это смешно?       — Просто уморительно. Слушай, я скучаю по тебе, и мы должны как-нибудь наверстать упущенное, но мне уже пора. Намджун начинает косо на меня поглядывать, ты же его знаешь. Держи меня в курсе дел со своим пурпурным мальчиком.       Юнги смеется, глядя на то, как солнечный свет полосками ложится на деревянный пол и подсвечивает кружащиеся в воздухе пылинки.       — Да-да, иди уже. И он не мой, мы и пятью словами не обменялись.       — Это пока что. Пока, Юнги, скоро увидимся.       — Увидимся.       Некоторое время Юнги сидит в полной тишине. Дом пуст: все остальные гости разъехались, и на стойке регистрации осталась лишь одна пустая ячейка для ключа от его комнаты. Очевидно, что этот город не пользуется большим спросом у туристов, и, должно быть, родители Джина достаточно материально обеспечены, чтобы поддерживать гостиницу в рабочем состоянии, несмотря на скудный наплыв людей.       Уже полдень. После наблюдений за троицей Юнги объявил, что его клонит в сон, и поспешил обратно в дом, чувствуя себя совершенно разбитым. Хороших пять минут он расхаживал по холлу, пытаясь вытряхнуть весь песок из сандалий, прежде чем усесться за стол на кухне и позвонить Хосоку. Он не может дать названия этому неуместному чувству, ему просто хочется выбраться из собственного тела и погрузиться на дно океана, подобно камню.       Юнги тяжело вздыхает, упираясь локтями в стол. Он пишет Тэхену. «‎Задерживаюсь еще ненадолго»       Ответ приходит почти мгновенно. Юнги вздрагивает от внезапной вибрации в руке — похоже, ему и правда нужно вздремнуть. «отлично!!!!!!!!!! наслаждайся отдыхом»       Юнги не знает, почему он считает необходимым держать Тэхена в курсе всех событий. Может, он волнуется, что Тэхен будет тратить слишком много времени, волнуясь о нем, или может, Юнги волнуется о себе, потому что будет тратить слишком много времени, волнуясь о Тэхене. Тем не менее он со слабой улыбкой блокирует телефон и, оставляя за собой едва заметный песчаный след, поднимается в свою комнату, падая лицом в матрас на кровати.

***

      Юнги просыпается из-за того, что чувствует в комнате чье-то присутствие.       Кто-то копошится в комоде, стоящем у подножья его кровати. Из-за ракурса и сильного наклона он не видит лица человека, зато прекрасно слышит шум — громкий, лязгающий и абсолютно невежливый. Юнги даже не рассматривает мысль о возможном ограблении: все его пожитки так же нетронуто лежат в рюкзаке с правой стороны. В итоге он решает, что это всего лишь Джин и, не раздумывая, протягивает ногу и пинком опускает крышку на чужую голову.       Пронзительный писк принадлежит определенно не Джину. Юнги приподнимается на локтях, чувствуя себя намного бодрее, чем раньше, и видит, как человек приподнимает довольно тяжелую деревянную крышку над головой и оседает на пол. Оказывается, что при ярком солнечном свете, заливающем спальню, пурпурные волосы Чонгука становятся багряными.       Юнги округляет глаза:       — Что ты тут делаешь?       — Джин отправил меня за тобой, — Чонгук выглядит немного смущенным. — Мы собирались сходить поужинать, и он хотел, чтобы ты пошел вместе с нами, но я увидел, что ты спишь, поэтому я… разведывал обстановку. Джин больше не пускает меня в эти комнаты. Он такой подозрительный.       У Юнги не получается по-настоящему вдуматься в смысл сказанных слов, потому что Чонгук в гидрокостюме и Чонгук в повседневной одежде — две совершенно разные вещи. Сейчас на нем свободная рубашка белого цвета, довольно-таки прозрачная, чтобы Юнги смог различить под ней темные пятна его сосков. Он трет глаза и списывает все на еще не до конца ушедшую сонливость.       — Который час?       — Шесть.       Юнги тяжело вздыхает и плюхается обратно на кровать, развалившись на ней в позе морской звезды. Больше всего поражает тот факт, что присутствие Чонгука в комнате (неизвестно какое количество времени) его совсем не беспокоит, несмотря на то, что с момента их знакомства сегодняшним утром прошло всего-то полдня. Чонгук излучает уют и искренность, которые и помогают усмирить возможные неловкость и тревогу.       — И как давно ты здесь?       — Достаточно долго, чтобы увидеть, как ты пускаешь слюни на подушки.       Он закатывает глаза, жалея, что его ноги недостаточно длинные, чтобы пихнуть Чонгука, который, похоже, почувствовал его разочарование и рассмеялся, так заливисто, что пальцы Юнги снова начали мелко подрагивать.       — Сколько ты спал?       — Боже, где-то с полудня.       — М-м, кажется, сегодняшней ночью кто-то не сможет заснуть. Вот и отлично: у Джина уже есть планы. Прихорашивайся и спускайся вниз, мы будем ждать тебя там, — и потом Чонгук, как маленький ураганчик, вылетает из его комнаты, оставляя после себя запах лемонграсса и морской соли. Юнги в недоумении смотрит на место, где тот только что стоял, пытаясь вспомнить, соглашался ли он вообще куда-то выходить.       Когда он наконец спускается в фойе, Чонгук, Чимин и Джин, как и ожидалось, сидят на одном из диванчиков. Чимин копается в своем телефоне, а Джин и Чонгук смотрят телевизор. Именно в этот момент Юнги вдруг осознает, что его приглашают на ужин люди, с которыми он едва ли знаком. Эта мысль будоражит.       То, что он с такой легкостью влился в их компанию, мягко говоря, очень странно, но, несмотря на то, каким чуждым это может быть для Юнги, сейчас все почему-то кажется естественным. Сегодняшним утром, после того, как Чимин вернулся на берег, они еще некоторое время сидели вместе на пляже и разговаривали, а Джина он знает с тех пор, как приехал сюда. Чонгук же по первому впечатлению — непредсказуемый человек. Они говорили уже дважды, а Юнги все никак не может его разгадать. Он понял, что Чонгук хороший и самый младший в их компании (Чимин рассказал, что ему двадцать два), впрочем, это вся информация, которую он успел собрать, и, признаться, это немного действует на нервы.       — У меня складывается впечатление, что ты приехал сюда спать, — Джин смотрит на него, приподняв бровь.       — В городе у меня не было такой возможности.       — Ты из Сеула? — подает голос Чонгук со своего места на диване, на котором он сидел ссутулившись, и наклоняется вперед, показываясь из-за находящегося рядом Джина. Его глаза сейчас похожи на два огромных блюдца, наполненных чистым восхищением. В голову Юнги приходит внезапная мысль: ему следует следить за тем, что он говорит, потому что Чонгук, по всей видимости, просто очарован большими городами.       — Нет, но живу в Сеуле уже шесть лет. Я из Тэгу, — Юнги прислоняется к дверному косяку плечом, скрещивая руки на груди.       — А, — Чонгук приоткрывает рот и плюхается обратно на мягкие диванные подушки. — Так здо́рово.       — Был там когда-нибудь?       — Однажды, когда мне было четырнадцать. Мне очень понравилось. Всегда хотел жить в городе.       Юнги не находит слов, поэтому ничего не говорит в ответ. Со стороны жизнь в городе, как и жизнь в любом месте, в которое тебе бы очень хотелось, выглядит слишком заманчивой и привлекательной — в этой мысли он узнает самого себя. Юнги может понять желание Чонгука жить за пределами этого небольшого островка. В конце концов, он пробыл здесь всю свою жизнь. Бесконечные пляжи, лазурные волны и соленый воздух — это, наверное, все, что знает Чонгук.       (Хотя сам Чонгук, казалось бы, вмещает в себя мириады и целые галактики, которые сияют в его широко раскрытых глазах и улыбке, ускользая наружу вместе со звонким смехом. Тебе не нужно его знать, чтобы заметить это).       Джин ведет их в какое-то место. Троица вышагивает по переплетающимся улочкам и потрескавшемуся тротуару с непринужденностью и легкостью, которая особенно заметна по сравнению с походкой Юнги, бездумно следующим за парнями. Они начинают свой путь с улицы, на которой располагается домашняя гостиница, иногда пригибаясь и уклоняясь от особенно низко висящих ветвей и даря улыбки детям, резвящимся на воздухе или тем, что проносятся на своих велосипедах мимо. Стоит теплая погода. Солнечные лучи пробиваются сквозь пышные кроны деревьев, пока они срезают дорогу переулками и задними дворами, а когда не помещаются на узеньких тротуарах, высыпаются на дорогу, не допуская, чтобы кто-то один плелся позади.       Меню в ресторане состоит исключительно из местных свежевыловленных морепродуктов, а само место представляет собой занозистую деревянную площадку, которая возвышается прямо над морем и опирается на сваи. Везде лежит песок. Они садятся за единственный свободный круглый стол, и Юнги становится интересно, делал ли Джин резервацию заранее. В таких крошечных городах такая функция вообще существует?       Потенциальная неловкость, о которой он так волновался, испаряется в течение первых десяти минут. Его втянули в непринужденную беседу, наполненную несколькими наводящими вопросами, парочкой шуток и как всегда неизбежным:       — Итак, чем занимаешься?       Вопрос приходит от Чимина, и Юнги знает, что тот задал его только из лучших побуждений, но для большинства людей подобное можно приравнять к настоящей пощечине. Юнги делает большой глоток воды, думая, как ответить.       — Я пишу лирику. К музыке, имею в виду. Продюсирую и иногда исполняю рэп-партии. В общем, занимаюсь музыкой, — это то, что он решает сказать в итоге. Весьма красноречиво.       Сразу после этого раздается громкий стук — все стаканы, стоящие на столе, опасно сдвигаются со своих мест. Чимин тут же смотрит в сторону Чонгука, Юнги следует его примеру. Чонгук сидит, слегка сгорбившись, и с заалевшими щеками растирает ушибленную коленную чашечку. Джин вздыхает:       — Начинается.       — Ты о чем? — Юнги переводит на него взгляд.       — О, смотрите! Это же наши официанты. Вы уже решили, что закажете? — Чонгук выпаливает прежде, чем Джин успевает открыть рот. Тот переводит взгляд обратно на Юнги и многозначительно смотрит на него поверх своего стакана, едва заметно двигая бровями. Юнги не понимает, что он хочет этим донести, поэтому отворачивается.       После ужина они оказываются в дешевом баре (в дайв-баре², как шутит Джин, указывая на огромную гипсовую доску для серфинга, висящую над дверью; остальные ребята продолжают говорить ему, что это глупо и не имеет никакого смысла), а Юнги уже не в первый раз вспоминает, что в течение года или около того он должным образом не выпивал. Что уж говорить о выпивке с людьми, которых он едва знает, но, как ни странно, он не чувствует приступа неловкости по этому поводу.       Юнги старается не забивать этим голову: он умеет заводить быстрые знакомства, если того требует ситуация, хотя обычно крепкой дружбой они не заканчиваются. Тем более он не собирается задерживаться здесь больше, чем на неделю. Покидая Сеул, он не планировал заводить компанию новых людей, но сейчас как никогда этому рад: пить в одиночестве, будучи автором-тире-музыкальным продюсером, находящимся в пятимесячном творческом кризисе — разве можно пасть еще ниже? Юнги определенно не собирается опускаться до такого.       Начинает он с виски. Они вчетвером втиснулись в одну отдельную кабинку, по двое с каждой стороны. Чонгук оказывается прямо напротив Юнги, вдавленный в стенку благодаря широким плечам Джина и его неспособности держать свои конечности при себе после того, как алкоголь попадает в его организм. Разговор протекает так же непринужденно, как и до этого в ресторане. Юнги думает о том, какой резкий поворот приобрел этот вечер, но Чонгук окликает его, обрывая ход мыслей:       — Это виски?       Юнги смотрит на стакан перед собой, который вертит в руках последние минут десять, затем снова переводит взгляд на Чонгука и кивает, вскинув бровь.       — Пробовал когда-нибудь?       Чимин и Джин полностью поглощены разговором. Каждые несколько минут локоть Чимина то и дело ударяет Юнги в плечо, а Чонгук уже смирился со своим положением: чтобы не попасть под раздачу конечностей Джина, ему приходится сидеть, сильно наклонившись вперед. Так они вдвоем и оказываются в своеобразном пузыре, отделяющем их от остального мира.       — Нет, в основном мне нравятся коктейли и какие-нибудь шоты. У меня нет большого опыта в алкоголе, потому что кататься на доске пьяным крайне опасно.       Юнги едва слышно мычит.       — Так получается, вся твоя жизнь вертится вокруг того, что можно делать, занимаясь серфингом, а что — нет?       Он рассчитывал на то, что Чонгук ответит ему язвительной колкостью или хотя бы лукавой улыбкой, поэтому то, как тот опускает свой взгляд вниз, слегка приподнимая уголки губ, совершенно выбивает его из колеи.       — Да, получается, так и есть.       Юнги хочет об этом поговорить. Хочет, потому что ему знакомо состояние Чонгука, полностью ушедшего в себя. Но он также чувствует, что ненароком может переступить тонкую грань между «я тебя понимаю» и напускного «мне все равно», поэтому вместо этого он спрашивает:       — Хочешь попробовать?       Чонгук встречается с ним взглядом и вытягивается как по струнке, упираясь локтями в деревянную поверхность стола.       — Давай.       Указательным пальцем Юнги толкает свой стакан дальше по столу и с нескрываемым интересом наблюдает, как Чонгук его приподнимает и нюхает. В этот момент он похож на кролика: кончик его носа дергается, из чуть приоткрытых губ выглядывают два передних зуба — и только потом он без раздумий прижимается к тому месту, где совсем недавно были губы Юнги, делая, наверное, слишком большой глоток для того, кто никогда не пробовал чего-то крепкого.       Его брови сами по себе взмывают вверх. Юнги отчетливо может проследить тот момент, когда чужие глаза округляются, уголки губ опускаются вниз, а адамово яблоко дергается при глотке.       — Фу, — Чонгук касается пальцами кадыка, словно хочет унять жжение, которое, Юнги знает, сейчас там определенно есть. — Это… кислота. Аккумуляторная кислота. Ацетон. Что это за фигня, Юнги?       — Если бы я знал, что ты отхлебнешь так много, я бы не стал предлагать.       — Я не думал, что это в прямом смысле сожжет мой пищевод.       — В прямом смысле? А что, можно сжечь пищевод в переносном?       Чонгук пинает его в голень под столом, а Юнги смеется и делает очередной глоток виски, дотрагиваясь губами ровно до того места, где губы Чонгука побывали минутами ранее. Тот долго и пристально за ним наблюдает, играясь с соломинкой в своем стакане, а потом наклоняется, тоже отпивая свой напиток. Его волосы при свете тусклой лампы, висящей над их кабинкой, кажутся кроваво-красными.       — Ты говорил, что пишешь музыку..? И занимаешься продюсированием?       Юнги ждет дальнейших слов, но их не следует. После слишком длинной паузы Чонгук отрывается от своего стакана, в его взгляде читается паника.       — Только если ты, конечно, хочешь об этом поговорить. Если нет, я не обиж-       — Да, пишу, — Юнги останавливается на этом, снова не желая разбрасываться громкими словами о роде своей деятельности. Иначе разговор может перетечь в то русло, которое ни один из них не сможет проконтролировать. — Хочешь о чем-то спросить?       Чонгук снова вспыхивает — на этот раз яркий румянец расползается выше по его скулам, практически сливаясь с цветом прядей на висках.       — Что-нибудь, что я мог бы послушать?       — Зависит от того, какую музыку ты слушаешь.       — Честно, всего понемногу, — Чонгук улыбается ему так, что Юнги начинает мерещиться, что тот подразумевает какую-то шутку, которую знают только они двое. — Я понимаю, что это самый типичный ответ, но моя коллекция пластинок занимает целый книжный шкаф.       Юнги так и не смог обзавестись своей коллекцией пластинок, поэтому предсказуемо приоткрывает рот в изумлении, что конечно же не остается незамеченным Чонгуком, который начинает улыбаться еще шире — на этот раз с очевидной гордостью.       — Какие у тебя самые любимые?       Чонгук негромко фыркает:       — Это все равно что попросить родителя выбрать своего любимого ребенка. У меня таких нет.       — Всегда находится хотя бы парочка фаворитов.       — Только не в моем доме, — улыбается Чонгук и, прежде чем Юнги успевает поинтересоваться, действительно ли тот живет в доме, продолжает: — Какую музыку ты пишешь?       — В основном рэп, — Юнги вертит стакан с виски, нерастаявшие кубика льда бьются о его стенки, а Чонгук внимательно наблюдает за движениями его рук.       — О, — выдыхает он, а затем повторяет то же самое «о», только намного тише. Юнги чувствует, как что-то внутри него сжимается и медленно умирает. Точно такую же реакцию он получал от большинства людей, смотрящих свысока на рэп и все, что их окружает. Он не ожидал, что Чонгук окажется таким же.       Должно быть, на его лице черным по белому написано жирное «разочарован», потому что Чонгук резко подскакивает на своем месте, его челка падает на глаза, а руки дергаются вперед, но замирают на полпути, словно он хотел схватить Юнги, но в последний момент передумал. Юнги уже заметил, насколько очевидно Чонгук склонен к утешительным жестам и как сильно тот сдерживается, когда дело доходит до него.       — Нет! Я не это имел в виду! Я просто удивлен, мне правда нравится рэп.       Юнги чувствует, как его губы непроизвольно растягиваются в широкую, неконтролируемую улыбку. Еще некоторое время Чонгук что-то неуверенно бормочет, но потом прилив энергии медленно иссякает и он так и зависает с приподнятыми руками, открытым ртом и подрагивающими плечами, медленно хлопая ресницами, уперев в него свой взгляд. Чонгук просто смотрит, всего лишь смотрит, а Юнги как будто перекрывают доступ к кислороду.       — Боже, они что, флиртуют? — голос Чимина просачивается в его черепную коробку, как вода просачивается в крошечную трещину в стекле. Юнги приходится перевести на него взгляд: Чимин подпирает свои пылающие щеки ладонями, улыбаясь так широко, что его глаза превратились в две узкие щелочки. Краем глаза он замечает, как Чонгук складывает руки на коленях и настойчиво пилит взглядом стакан со своим коктейлем, словно тот может каким-то волшебным образом оказаться в его крови одной только силой мысли.       Юнги не знает, как на это отреагировать, но Джин находит слова раньше него:       — Оставь их в покое. Я же говорил, что они поладят.       — Вы меня обсуждали? — вклинивается он. Джин выглядит недовольным его вопросом.       — Ага, мы сплетничали о тебе всю ночь напролет. Весь город считает тебя вампиром из-за того, как ослепительно твоя кожа сияет на солнце.       Чимин громко прыскает со смеху, Джин подхватывает и тоже начинает смеяться — звук стеклоочистителей и мягкий перезвон колокольчиков сливаются в единую какофонию. Но Юнги их не слышит, когда поворачивается обратно к Чонгуку и ловит его уже смотрящим.

***

      Они вываливаются на улицу, когда на часах уже за полночь. Юнги выпил всего один стакан виски и парочку кружек разливного пива. Это было достаточно давно, но он все равно чувствует себя подвыпившим. Его мозг не затуманен алкоголем, он здраво мыслит, но во всем теле ощущается согревающее тепло и что-то, щекочущее внутренности, а смеяться в таком состоянии выходит намного естественнее.       Чонгук выпил всего лишь несколько коктейлей и, несмотря на свою непривычную прилипчивость (он вцепился в руку Джина), вел себя как обычно, даже в какой-то степени слишком тихо и сдержанно, чего не скажешь о Чимине и Джине, которые были по-настоящему пьяны. К счастью, в такое позднее время машин на дорогах уже не было, поэтому Юнги не беспокоится, когда они оказываются посередине проезжей части и смеются над звездами, рассыпанными по небу.       В конечном итоге он и Чонгук плетутся позади двух пьяных парней, сохраняя между своими телами дистанцию в пол, а может, и в целый метр. Юнги не знает, зачем он акцентирует на этом свое внимание (но он акцентирует, и это напрямую связано с тем, как Чонгук держался за Джина, прилипнув к нему, как коала, всего каких-то десять минут назад. Ему не понравился Юнги? Может, от него плохо пахнет? Или..?)       Как и ожидалось, в свете яркой луны Чонгук выглядит по-неземному великолепным. Ее холодное сияние белыми лоскутами ложится на его волосы и знакомится с собственными звездами в его глазах. Юнги никогда не страдал морской болезнью, но из-за такого очевидного пространства между их телами ему становится тошно, однако, даже несмотря на это, он все еще может чувствовать тепло, льющееся со стороны Чонгука, как будто бы он, помимо звезд, еще носит с собой свое личное солнце.       Каждые несколько шагов подошва обуви Чонгука цепляется за тротуар, словно он не успевает вовремя поднять ногу. Юнги становится интересно, подействовал ли вообще на него алкоголь. Если да, то, может, он просто умеет хорошо себя контролировать?       Во время затянувшегося молчания, когда тишину разбавляло только стрекотание цикад, доносившееся со всех сторон, они слышат звук приближающейся машины, мчащейся в их направлении с дальнего конца длинной дороги. Они с Чонгуком стоят позади Джина и Чимина, которые находятся прямо в поле зрения автомобиля, и Юнги чувствует, как его сердце пропускает удар, потому что Чимин бежит к тротуару, истошно окликая Джина по имени, но тот слишком пьян, чтобы понять, что происходит. Очертания его фигуры освещаются ярким светом фар, и в этот момент Юнги не думает, что творит.       Машина набирает скорость, явно не собираясь останавливаться. В своем поступке Юнги позже обвинит алкоголь: он несется вперед, слыша вторую пару тяжелых шагов позади, и отталкивает Джина в сторону, едва ли избегая столкновения с пролетевшей мимо машиной. В его голове мелькает мысль обернуться и проверить, как там Чонгук, но из-за силы промчавшегося автомобиля, что треплет его волосы, и плещущегося в организме алкоголя, он начинает шататься, не отпуская рубашку Джина. Мир накреняется.       Ладони Чонгука впиваются в его предплечья так сильно, что это почти причиняет боль. Юнги кладет свои сжатые кулаки на чужую крепкую грудь — на ощупь тело Чонгука еще массивнее, стройнее и тверже, чем кажется со стороны. Они стоят лицом друг к другу, и только сейчас Юнги замечает, что Чонгук выше его, совсем немного, но вполне ощутимо, когда для того, чтобы на него взглягуть, ему приходится поднять голову.       Зрачки Чонгука расширились. На секунду Юнги думает, что тот ранен, но затем чувствует мелкую дрожь чужого тела и понимает, что Чонгук просто напуган. Он тут же успокаивается.       — Эй, Чонгук, он в порядке. Все обошлось.       Джин в полном порядке и безопасности. Юнги слышит, как они с Чимином, запыхавшись, громко переговариваются прямо позади. Похоже, они считают эту ситуацию в большей степени забавной. Юнги оборачивается в сторону дороги, замечая вдалеке красный сигнал светофора, и практически срывается на бег, чтобы догнать машину и пробить шины чем-нибудь острым.       Он не понимает, почему чувствует злость, беспокойство и страх, как и не понимает, почему побежал спасать Джина ценой собственной жизни. Спасать человека, которого он почти что не знает. «Ты их не знаешь, Юнги», — постоянное напоминание в голове, бьющее набатом. Да, он их и правда не знает, но так сильно привязался, что не может перестать об этом думать. Он раздражает сам себя.       — Юнги, — голос Чонгука срывается на шепот. Юнги резко поворачивает к нему голову, вглядываясь в неизменившееся лицо напротив: глаза все так же распахнуты неестественно широко, губы чуть приоткрыты. — Юнги, — снова шепчет он, обрываясь на полуслове, а разум Юнги сжимается, словно скомканный бумажный шарик.       То, как Чонгук льнет к его груди, обвивая руками за плечи, — самая естественная в этом мире вещь. Он дрожит всем телом, но не плачет: должно быть, алкоголь в крови сильно его взвинтил. Вскоре еще одна пара рук обхватывает Юнги сзади, а затем еще одна, и они вчетвером стоят между двумя припаркованными машинами, обнимаясь под раскидистым деревом и покачиваясь в такт пению цикад. Юнги глубоко вздыхает.       — Юнги. Боже, Юнги, — бормочет Джин из-за головы Чонгука. Его частично приглушенный голос кажется далеким, словно во сне. — Ты спас меня.