warm, unalone

      После происшествия с машиной они все становятся намного ближе.       Каждый день парни стараются проводить вместе как минимум несколько часов, но помимо этого Юнги с Чонгуком зачастую отделяются от компании и гуляют только вдвоем, находя тысячу и одну тему для разговора, вышагивая под палящим солнцем, или же просто наслаждаются обществом друг друга, сидя в полной тишине. Юнги сохраняет их номера телефонов в контактах и не чувствует ни капли вины, удаляя уже пятое по счету электронное письмо от своей дерьмовой звукозаписывающей компании, которая полностью виновата в том, что ему, будто какому-то начинающему фрилансеру, приходится выпускать свою музыку под псевдонимом.       Тэхен так ни разу и не поинтересовался о дне его возвращения, а Хосок перестал спрашивать примерно на пятый день. Однако Юнги все же получает сообщение от взволнованного Намджуна, что очень сильно потрясает обоих его друзей. Тот пишет в недавно созданный групповой чат, в основном представляющий из себя нерегулярные переписки Тэхена с Хосоком (хотя они могли бы уже давно перебраться в личные сообщения) и отчасти случайные новости о жизни Юнги на острове.       Его тело самым что ни на есть естественным образом подстраивается под время здешних приливов и отливов. Как правило, к одиннадцати часам утра он уже на ногах, что само по себе является огромным достижением. Завтракает Юнги чаще всего в одиночку, но обеды и ужины проводит в компании троицы. С наступлением нового дня он является главным свидетелем того, как кожа Чонгука становится все более и более смуглой, а волосы, выгорающие на солнце, наоборот — все светлее и светлее. От данной картины его пальцы, отчаянно желающие прикосновений, зудят так сильно, что ему хочется их сломать.       Джин окончательно избавился ото всех сомнений и подозрений по отношению к Юнги. Теперь он в любой момент врывается к нему комнату, заявляя, что это его собственность, и он имеет на нее полное право, а на любые попытки заплатить за жилье, отвечает категоричным отказом. Поэтому однажды вечером, когда любопытство начинает сжирать изнутри, Юнги спрашивает, как его родители могут себе такое позволить. Джин кратко объясняет, что, если бы его родители действительно захотели, они могли бы выкупить весь остров целиком. Этой темы они больше не касаются.       Чимин придерживается все той же невинно-кокетливой и тактильной манеры поведения как с Юнги, так и со всеми остальными. Чонгук тоже тактильный, но по-другому: он более щепетилен и осторожен, его прикосновения — это легкие столкновения плечами или мягкое поглаживание поясницы, когда он проходит мимо, всего лишь для того, чтобы показать свое присутствие (как будто бы его можно не заметить). Чимин же липнет ко всем, в особенности он любит висеть на широких плечах Джина, обхватывать руками тонкую талию Чонгука и имеет явное пристрастие к шее Юнги.       Одной из ночей Юнги никак не может заснуть и, уставившись в бледно-желтый потолок, плутая в своих размышлениях, он приходит в ужас от мысли, что не хочет уезжать. Никогда.

***

      В другие ночи, когда у него появляются проблемы со сном, он уходит на пляж. Парни показали ему несколько коротких путей, которые он уже успел изучить, поэтому до пляжной полосы он добирается довольно быстро, шагая по середине опустевшей улицы в направлении белого песка, вслушиваясь в оглушительно громкий стрекот насекомых.       В одну из ночей Юнги обнаруживает на пляже кого-то еще.       Этот человек сидит на покрывале прямо на берегу, так близко к водной поверхности, что его вытянутые вперед ноги погружаются в воду каждый раз, когда накатывает очередная волна. Юнги еще слишком далеко, но сразу же различает выцветшие пурпурные волосы, раздуваемые в разные стороны сильным ветром, который приходит со стороны океана и сдувает всю соль и песок прямо в твои дыхательные пути.       Он нервничает. Главным образом потому, что это его третий приход на пляж после полуночи и первый раз, когда он оказывается не один. А еще потому, что это Чонгук. Чонгук, который всегда заставляет Юнги немного нервничать, хотя как таковых причин для этого нет.       Юнги колеблется: стоит ли ему вторгаться в чужое личное пространство? Очевидно, что Чонгук, как и он, пришел сюда, чтобы побыть одному и привести свои мысли в порядок. С другой стороны, будет невыносимо неловко, если он останется на месте, где стоит сейчас, а Чонгук, случайно обернувшись, заметит его и спросит, почему же он не подошел. Юнги перестает себя накручивать и двигается в его направлении.       Чонгук оборачивается только тогда, когда он оказывается на расстоянии в несколько метров. Ветер обдувает его волосы, открывая красивый овал лица, и вместе с этим окончательно сбивает дыхание Юнги. Губы Чонгука растягиваются в слегка кривую улыбку, словно он искренне рад видеть его здесь, но в то же время почему-то не может улыбнуться в полную силу. Юнги не знает, как на это реагировать.       — Часто сюда приходишь?       Чонгук закатывает глаза:       — Ты такой неоригинальный.       Юнги шлепает его по затылку и присаживается на одеяло рядом:       — А ты такой негодник.       Чонгук жалобно визжит и растирает пальцами то место, куда Юнги только что припечатал ладонью.       — Неоригинальный так еще и грубиян. Впечатляет.       Его голос изменился — Юнги еще ни разу не слышал его таким. С другой стороны рядом с Чонгуком лежит доска для серфинга насыщенного фиолетового цвета, длиннее, чем обычно. К настоящему моменту Юнги успел насчитать пять разных досок, но эту он видит впервые. С губ почти что слетает: «Ты хотел покататься?» — но в конечном счете он решает, что это будет лишним. К тому же Чонгук так пристально вглядывается в чернеющий водяной пласт, что его совсем не хочется беспокоить своими глупыми вопросами. На нем надеты плавки и болтающаяся на плечах черная футболка, которая при каждом дуновении ветра обнажает его острые ключицы. От этого вида по телу Юнги пробегается целый табун мурашек.       Он решает сохранять молчание до тех пор, пока Чонгук не захочет заговорить сам. Они часто сидят в тишине, ничего не делая, и, наверное, тот факт, что они оказались так сильно похожи (не считая большей склонности к разговорчивости у Чонгука), шокировал его сильнее всего.       Чонгук прерывает молчание примерно через семь минут. Да, Юнги считал, но не намеренно, а от скуки.       — Ты когда-нибудь плавал ночью? — его отчетливый, ясный голос пробивается сквозь шум набегающих волн.       — Только в бассейне.       — Думаю, я люблю плавать в такое время больше всего. Волны всегда намного сильнее, — краем глаза Юнги замечает, как Чонгук бегло проводит ладонью по поверхности доски, а потом добавляет: — Хочу покататься.       — Тогда вперед, — подталкивает он, задумываясь, спрашивает ли Чонгук его разрешения, зовет его с собой, или же просто ставит перед фактом. Он не может знать наверняка, но после этих слов Чонгук поднимается на ноги.       Юнги отводит взгляд, когда тот тянет за подол своей футболки, снимая, и видит только то, как вещь приземляется к его ногам. Чонгук подхватывает доску для серфинга и решительно шагает в воду, оставляя Юнги в одиночестве наблюдать за его подтянутой спиной и тем, как лопатки сдвигаются под кожей каждый раз, когда он поудобнее перехватывает доску под мышкой.       Занимающийся серфингом Чонгук… Юнги никогда не видел ничего столь же притягательного. Он погружается в воду, рассекая ее черноту сильными, уверенными движениями рук, заплывает дальше: достаточно далеко, чтобы поймать более крупные волны, но в то же время довольно близко, чтобы Юнги смог разобрать очертания его фигуры. Чонгук сидит на доске, расставив ноги по обе стороны, опираясь на нее руками. Юнги видит, как его икры уходят под воду, и сглатывает образовавшийся в горле комок, переводя взгляд на чужой затылок.       Ему хочется крикнуть: «Что заставило тебя прийти сюда так поздно?» Хочется знать, что творится у Чонгука в голове, что сводит его с ума, что не дает ему спать до утра, подталкивая приходить на пляж после полуночи и заниматься серфингом. Он хочет знать все.       Немало времени Чонгук проводит сидя, раскачиваясь на небольших волнах вверх и вниз, прежде чем те наберут силу и станут мощнее. Юнги очерчивает взглядом его идеально выпрямленную спину, линию размеренно поднимающихся и опускающихся плеч. Во время серфинга Чонгук погружается в отдельное от всего остального мира пространство, где важны лишь максимальная сосредоточенность и точность и все измеряется количеством морской воды, попадающей тебе в нос — только в этом случае вылазка может считаться удачной (а в этот раз она определенно удачная, потому что на Чонгуке нет гидрокостюма — всего лишь пара плавок).       «Серфинг, — размышляет Юнги, — ему определенно подходит». Это опасно и непредсказуемо, но в то же время прекрасно из-за того, как ты подстраиваешь свое дыхание под сердцебиение океана, и совершенно в той доле секунды, за которую ты должен успеть развернуться и набрать сумасшедшую скорость, прежде чем тяжелая волна захлестнет тебя, а ты будешь скользить по воде все дальше и дальше, и дальше, чувствуя напряжение в икрах, пока не упадешь и затем не повторишь все снова и снова. Серфинг требует предельной сосредоточенности и умения предвидеть поведение чего-то такого же непредсказуемого, как вода. Ты должен понять, будет ли волна хорошей, прежде чем поймать ее, должен подняться на ноги так, чтобы получить от нее максимальную отдачу, прежде чем рухнуть в воду. Это беспорядочная смесь противоречий, великолепных вещей и впечатлений, которые описывают Чонгука лучше всяких слов.       Даже отсюда Юнги видит тонкий неровный шрам, пересекающий чужую правую лопатку по диагонали. Ему рассказали самую сокращенную версию истории его появления: Чонгука подбросило на огромной, очень опасной волне и он, не одетый в гидрокостюм, упал прямо на острую поверхность кораллового рифа. Юнги догадывается, что все не так просто и за этим скрывается что-то еще, потому что каждый раз, когда кто-нибудь затрагивает эту тему, голос Чонгука заметно меняется. К тому же Юнги никогда не видел его, катающегося без костюма, до этого момента.       Но сейчас он не беспокоится за Чонгука, потому что тот, похоже, знает, что делает.       Юнги следит за тем, как Чонгук наконец-то дожидается хорошей волны и, повернувшись лицом к ее поднимающемуся гребню, уверенно направляется ближе, напрягая бицепсы. Как только вода набирает нужную высоту, он поднимает руки и встает, чуть согнув колени, плавно съезжая вниз, пока волна не уляжется. Его живот напряжен, загорелая грудь лоснится, а ветер бьет прямо в лицо, раздувая волосы в разные стороны. Иногда Чонгук протягивает руку и касается вспененной молочно-белой полосы, оставляемой после себя, или встает немного по-другому, чуть наклонившись, так, чтобы доска начала колебаться и петлять. Время тянется, минуты превращаются в часы, Чонгук продолжает кататься, а Юнги сидит на пляжной косе, наблюдая, как чужие руки начинают заметно подрагивать от усталости.       С каждым новым днем Чонгук не перестает его удивлять. Он трудолюбив и усерден, его руки и ступни усеяны мозолями, а тело — сплошные упругие мышцы. Он проворный, искренний и является причиной его улыбки и смеха. А когда ему все же удается рассмешить Юнги, его собственное лицо начинает светиться так ярко, словно он выиграл главный приз. Чонгук всегда старается быть рядом со своими друзьями. Сердце Юнги разрывается от чего-то неизведанного каждый раз, когда он видит, как Джин без слов его обнимает, зная, как утешить. Каждый раз, когда он смотрит на Чимина, треплющего Чонгука по волосам так нежно, что, кажется, протяни руку — и сможешь прикоснуться к их любви и приберечь частичку для себя.       (Если Чонгук когда-нибудь и заговорит о своих родителях, то, Юнги уверен, его голос будет наполнен той же любовью и восхищением, которые виднеются в его горящих глазах всякий раз, когда он говорит о Джине, Чимине, серфинге или, как он приметил, о музыке).       — Чонгук! — зовет он, сложив руки чашечкой у рта, чтобы его услышали. Дрожь в ослабших руках Чонгука становится чересчур заметной. Тот сразу же оборачивается к нему через плечо, садясь на доску. Его волосы промокли насквозь, с кончиков капает, губы сомкнуты в какую-то неестественную линию. Он не отвечает — разворачивает доску и гребет обратно к берегу. — Не переутомляй себя, — на Юнги попадает несколько капель воды, когда Чонгук садится на прежнее место, хотя его это не особо волнует.       Чонгук приоткрывает рот, но через мгновение снова сжимает губы в полоску, решая не говорить что бы он ни собирался сказать. Юнги же безумно желает забраться к нему в голову и ухватиться за покинутую мысль.       — Я тебя видел, — говорит Чонгук через некоторое время и, заметив замешательство на его лице, уточняет: — В первый день.       «Ты имеешь в виду тот день, когда я подглядывал за тобой?» — почти вырывается у Юнги, но Чонгук продолжает:       — Ты что-то писал в одном из своих блокнотов и не заметил меня, а я не мог тебя не заметить: очень сильно бросался в глаза, — он весело усмехается, и Юнги на некоторое время переводит взгляд на его профиль, изучая, прежде чем снова повернуться лицом к воде. — Я видел тебя и когда ты уходил. То, как ты себя подаешь, привлекло мое внимание. Поведение и твоя белоснежная кожа.       Юнги закатывает глаза, чувствуя, как внутри, где-то в районе живота, все начинает клокотать:       — К чему ты клонишь?       Чонгук снова смеется и пожимает плечами, задевая его плечо.       — Не знаю. Ты показался мне интересным еще тогда и кажешься до сих пор.       Когда Юнги снова поворачивается, Чонгук вытирает свои перепачканные в песке ладони о собственную футболку. Нахмурившись, он вырывает ткань у него из рук.       — Ты же испачкаешь ее.       Наступает тишина. Юнги отрывает взгляд от майки и переводит на Чонгука, смотрящего на него с чем-то необъяснимым в глазах.       — Вот видишь? Ты делаешь подобные вещи. Здесь всем наплевать на песок, потому что он повсюду, а ты отряхиваешь от него мою футболку, — Юнги замирает в замешательстве, расправив плечи, а Чонгук продолжает, изогнув губы в улыбке: — Но я не имею ничего против. Это интересно — ты интересный, Юнги. Вот и все.       Наплевать. Чонгук сказал «наплевать», и это первое мини-ругательство, которое когда-либо срывалось с его губ. Юнги цепляется за эту мысль как за спасательный круг в бушующем круговороте остальных мыслей в голове из-за сказанного Чонгуком. Он смеется (хотя, скорее, это похоже на одинокий смешок или рваный выдох) и смахивает оставшиеся песчинки с футболки, чтобы хоть чем-то занять руки.       — Почему ты здесь, Чонгук? — спрашивает он спустя мгновение.       — Я здесь живу.       Юнги качает головой. Ему действительно хочется узнать, почему Чонгук не уехал отсюда и не начал заниматься серфингом профессионально, но сейчас он имеет в виду совсем не это.       — Нет, я про пляж. Почему ты здесь?       Чонгук делает глубокий вдох.       — Я... Как бы это объяснить? Я попробую показать на примере, только, пожалуйста, пообещай мне, что не будешь смеяться, — он разворачивается и смотрит с такой серьезностью, что Юнги не остается ничего, кроме как молча кивнуть. — Ладно, хорошо. Представь ватные шарики. Они находятся в моей груди, заполняют пространство между ребер, и... они всегда были там, всегда, сколько я себя помню. Но я нашел выход, понимаешь? Мне пришлось его найти, потому что иначе они бы меня задушили. Иногда, когда мне грустно, когда я слишком много думаю или просто ничего не делаю, они становятся больше. Они растут, давят изнутри и причиняют боль, такую сильную боль, что временами я не могу дышать. Я не могу дышать, не могу спать, реальность размывается и мне становится страшно. Это пугает меня, Юнги, поэтому я прихожу сюда и доверяю себя воде, чтобы та вернула их в нормальное состояние.       Юнги хмурится из-за того, насколько ему это знакомо, и прикусывает щеку изнутри так сильно, что чувствует металлический привкус крови на языке. Чонгук снова зарывается руками глубоко в песок.       — Серфинг. Он помогает?       Чонгук кивает:       — Да, очень. Но не всегда.       — И как часто ты приходишь сюда ночью?       Чонгук съеживается после заданного вопроса, все так же играясь с песком. Это едва ли можно было заметить, но Юнги внимательно за ним наблюдает: сейчас тот выглядит смущенным.       — А, вообще, это первый раз за месяц. Ничего не случилось, иногда я просто чувствую себя подавленным. Эта тишина, она... не знаю.       Ответ утоляет интерес Юнги в том, живет тот один или нет. Чонгук старательно избегает его взгляда, но Юнги все равно замечает, что кусочек шеи рядом с его ухом слегка порозовел. Нахмурившись, он смотрит в сторону. Неужели он задел за больное? Хотя Чонгук не кажется огорченным — скорее, это больше походит на растерянность.       Просидев в тишине несколько долгих секунд, Чонгук снова подает голос:       — Извини. Наверное, это было намного больше того, что ты хотел услышать от меня в такой поздний час. Что насчет тебя? Почему ты пришел сюда?       «Этого было недостаточно», — хочется сказать Юнги. Сказал бы, будь он кем-то другим: кем-то более храбрым и не таким трусливым. Но вместо этого он говорит:       — Тебе не за что извиняться, я сам начал этот разговор. Пришел, потому что не мог заснуть, а еще потому, что мне надоело пялиться в потолок цвета мочи.       Из Чонгука вырывается резкий заливистый смех, словно он не был готов к тому, что Юнги скажет что-то смешное. Чонгук точно знает, о чем он говорит, потому что сам несчетное количество раз лежал на спине на кровати Юнги, пока тот пытался написать что-то, сидя за письменным столом. Однако в эти моменты у него никогда не выходило написать что-то стоящее: чужое присутствие всегда сильно отвлекало.       — Цвет и правда неподходящий. Я столько раз пытался убедить Джина его заменить.       Юнги смеется:       — И как, получилось?       Чонгук поворачивается к нему, на его губах медленно расцветает улыбка, а вместе с ней преображается и все лицо — это удивительный процесс.       — Не совсем.       Они сидят на пляже до тех пор, пока небо из темной синевы не переходит в перламутровые цвета рассвета: бледно-голубой и розовый, как сахарная вата. Юнги поворачивается к Чонгуку, чтобы спросить, не хочет ли тот позавтракать, но находит его спящим на спине. Его спутанные волосы, обрамляющие лицо розовым ореолом, смешались с песком. Он выглядит расслабленным и умиротворенным, Юнги хочется протянуть руку и дотронуться, но в то же время он не хочет его разбудить, как и не хочет чувствовать себя еще бо́льшим идиотом, каким он и является, наблюдая за спящим человеком.       Юнги сидит на одном месте, пока солнце полностью не выглядывает из-за облаков и не начинает припекать. Сидит, пока не замечает и не чувствует копошение рядом: Чонгук начинает шевелиться, задевает своими коленями его бедро и мимолетно прикасается к пояснице, что-то бормоча. Юнги наклоняется чуть ниже, чтобы услышать.       — Что? — шепчет он, не желая тревожить еще не до конца проснувшегося Чонгука своим резким голосом.       — Который час?       Юнги приходится вытащить телефон из заднего кармана, чтобы проверить.       — Девять.       Чонгук неодобрительно мычит, принимая сидячее положение.       — Когда я заснул?       — Не знаю. Думаю, около четырех.       — Ты сидел здесь все это время? — к концу вопроса чужой голос слегка повышается. Юнги хочет повернуться и посмотреть на Чонгука, но он боится того, что может увидеть.       — Ага.       Они сидят еще несколько секунд, и затем Чонгук поднимается на ноги, по-собачьи вытряхивает песок из волос — мило — и наконец-то надевает футболку. Юнги это вполне устраивает.       — Твои вещи-       — С ними ничего не случится. Ну же, я умираю с голоду.       Юнги должен был понять еще тогда. Земля под его ногами содрогалась и гудела, с каждой прошедшей минутой грозя разломиться и поглотить его целиком. Ему следовало догадаться, что они могут расти и вспыхивать, и он абсолютно бессилен, чтобы остановить или проконтролировать этот процесс. Эти непрошеные чувства обвились вокруг его сердца как вьющаяся лоза и сжимали, давили, теснили до тех пор, пока оно почти что перестало биться.

***

      Чимин живет в небольшом двухквартирном доме прямо на побережье, так что его задний двор, усыпанный песком, а не поросший клочковатой травой, больше напоминает личный пляж. Здесь есть два гамака, большой зонтик, собственный дощатый настил, ведущий к настоящему пляжу, и небольшая лачуга, крытая соломой, где хранится все снаряжение для серфинга.       По словам самого Чимина, его соседи — пожилая лесбийская парочка, которая живет на этом острове с тех самых пор, как его начало было положено самим океаном, и будет жить долго после того, как он исчезнет. Юнги начинает смеяться, но, заметив серьезное выражение лица Чимина, прикрывает рот ладонью и продолжает изучать дверь цвета морской волны и необычайно огромное число кормушек для колибри, которыми заставлена половина переднего дворика.       Внутри дом выглядит так же приятно и ухоженно. Юнги даже не знает, почему его это так шокирует. Мебель светлых оттенков притягивает своей простотой и некой клишированностью пляжного дома со всеми этими плетеными креслами и кожаным диваном в самом центре. Вместо привычного ковролина здесь — шлифованная древесина и кафельный пол. Комнаты всего две, плюс одна ванная, и, прежде чем Юнги успевает подумать, он уже спрашивает Чимина, откуда у него столько денег на подобное место.       Чимин, стоящий к нему спиной, начинает беззвучно смеяться, наливая себе стакан воды (Юнги понимает это только по тому, как подрагивают его плечи).       — Я работаю с тринадцати лет, — это все, что он говорит в ответ.       После обеда они решают снова вернуться к нему в дом. Сегодня у Джина с Чонгуком были какие-то дела, а Чимину и Юнги надоело проводить так много времени только в домашней гостинице. К тому же по какой-то причине Юнги был очевидно взволнован снова оказаться у Чимина. Здесь приятно находиться, в воздухе пахнет жасмином и ванилью, а занавески на приоткрытых окнах развеваются на легком ветру.       — Ты неплохо загорел, — говорит Чимин, присаживаясь на диван рядом. Юнги бросает взгляд на свои предплечья, которые действительно теперь кажутся бледно-бежевыми, нежели совершенно белыми, и поворачивается к Чимину с невозмутимым выражением лица.       Чимин заливается громким смехом. Этот приятный звук отскакивает от стен и вырывается наружу через окно.       — Расслабься, я прожил в Сеуле четыре года. Я тебя понимаю.       Юнги всегда это забывает: Чимин переехал в город ради более удачного развития своей танцевальной карьеры и вернулся на остров всего два года назад. Полной истории Юнги не знает и, он уверен, никогда не получит.       — Если бы я прожил в этом месте всю свою оставшуюся жизнь, то все равно никогда бы не стал таким же загорелым, как ты.       — Думаю, бледность тебе даже к лицу. Она оттеняет твои черные волосы и только дополняет образ вампира. Знаешь, меня тут на днях спросили о-       Юнги не чувствует угрызений совести, ударяя Чимина в плечо.       На протяжении какого-то времени они смотрят телевизор. Как оказалось, список каналов здесь не так уж и разнообразен: Юнги приходится смотреть какую-то бюджетную мыльную оперу десятилетней давности, в то время как Чимин продолжает разглагольствовать на тему разницы между досками «малибу» и «ган», а потом проходится по всем их преимуществам.       В конце концов они замолкают. Телевизор давно выключен, в комнате становится теплее от солнечных лучей, проникающих в распахнутые окна. Юнги наслаждается шумом прибоя, находя некое успокоение в присутствии Чимина, согревающем не хуже солнца.       — Чонгук, — внезапно говорит Чимин. Его голос вырывает Юнги из полудремы, в которую он успел погрузиться. — Он поет. Ты знал об этом?       У Юнги складывается впечатление, что пение Чонгука — это не совсем то, о чем Чимин изначально хотел поговорить, но все равно отвечает:       — Он мельком упоминал об этом несколько раз. А что?       — Слышал, как он поет?       — Нет, — Юнги бросает взгляд на Чимина, который вертит в руках свой теперь уже пустой стакан из-под воды. Его черные волосы переливаются в лучах садящегося солнца. — У него хорошо выходит?       — Боже, — восклицает Чимин, — он просто невероятен! Раньше постоянно сводил нас с Джином с ума: он пел, пока мы разминались, пока натирали доски воском и погружались в воду. Из-за своих родителей он больше этого не делает, но... Попроси его спеть когда-нибудь. Думаю, он хочет этого, но не знает, как начать разговор.       Юнги невольно вспоминает все те разы, когда Чонгук проявлял огромный интерес к его музыкальной карьере, и то, как тот постоянно напевал себе под нос песни, играющие по радио на кухне Джина. Очевидно, что ему нравится музыка. Но какое отношение к этому имеют его родители? Слова Чимина все продолжают вертеться у него в голове и спустя некоторое время оседают зарождающейся в животе неприятной тяжестью, опаляющей изнутри.       — Ладно, — Юнги кивает и, прокашлявшись от хрипотцы в голосе, повторяет: — Хорошо.       Чимин коротко качает головой и опускает взгляд на свои ладони:       — Если ты все же попросишь его и если он сделает это, не причиняй ему боль. У Чонгука очень... — он останавливается, пытаясь подобрать нужное слово, — ...прекрасная душа. У него очень, очень прекрасная душа. Пожалуйста, не обижай его. Не сделай ему больно.       Очевидно, что, несмотря на формулировку, Чимин имеет в виду не пение Чонгука для Юнги. На плечи опускается что-то тяжелое. Юнги не имеет ни малейшего понятия, как много знает Чимин и что он вообще знает. Земля под его ногами содрогается еще сильнее. Он снова кивает:       — Ты прав, Чимин. Я не причиню ему боль, — когда он сглатывает, мелкие песчинки, покрывающие стенки горла, расцарапывают его до крови.

***

      — Вау, здесь уютненько. Очень, очень уютно. Говоришь, этот парень не берет с тебя деньги? — голос Тэхена по видеозвонку такой же глубокий, каким Юнги его помнил при живом общении.       — Его зовут Джин. Да, так и есть: я не плачý. Он при деньгах. По крайней мере, его родители материально обеспечены, — Юнги возвращает камеру к своему лицу, наблюдая, как Тэхен чуть отодвигается от экрана своего телефона, отражающегося в стеклах его очков.       — М-м, он горячий?       — Ага, просто горячая штучка. Как бы отреагировал Хосок, если бы узнал, что ты меня о таком спрашиваешь?       Как и предполагалось, вопрос застает Тэхена врасплох. С тех пор как Юнги уехал (а может, и раньше), Тэхен и Хосок начали постепенно сближаться: их переписки в групповом чате в основном состояли из шуток, понятных только им двоим, а манера общения стала довольно странной. Они начали созваниваться по видео каждые несколько дней или при любой подвернувшейся возможности. Тэхен все не переставал жаловаться, что соскучился по «недовольной физиономии» Юнги, а Хосок периодически вбрасывал что-нибудь такое, от чего Тэхен краснел и как можно скорее сбрасывал вызов.       Юнги давит крохотную улыбку — в основном самому себе, потому что Тэхен безостановочно о чем-то болтает, и, как только Юнги пытается сконцентрироваться и уловить суть разговора (в котором явно присутствует имя Хосока), дверь открывается.       Джин входит как будто к себе в комнату. Он одет в безразмерную ветровку, его волосы немного растрепаны, а кожа блестит от пота. По его виду Юнги может с уверенностью сказать, что тот только что вернулся с ночной пробежки. А все потому что Джин — один из тех чудаковатых людей, которые любят бегать ночью, в кромешной тьме, когда летающие во всех направлениях насекомые, размером с песчаные доллары, готовы залететь тебе в рот.       — О, прости, что помешал, — говорит Джин, как только замечает телефон в его руках. Юнги спешит его успокоить:       — Не волнуйся, это всего лишь Тэхен.       — Тот самый Тэхен? — спрашивает Джин. В это же время Тэхен на другом конце провода восклицает: «Всего лишь Тэхен? Кто это? Кто там? Кому ты представляешь меня всего лишь Тэхеном?»       У Юнги нет ни малейшего шанса ответить хотя бы на один из вопросов: Джин бесцеремонно выхватывает телефон прямо у него из руки.       — Юнги, — осуждающе начинает он, смотря на него поверх мобильного. — Ты не говорил мне, что Тэхен такой горячий.       — О! Он сказал мне, что ты — горячая штучка. Ты ведь Джин, да? Хотя он говорил почти то же самое и о Чонгуке. О Чимине тоже. Да, он сказал мне, что вы все по-своему сексуальны.       Юнги строго-настрого запрещает себе краснеть или проявлять хоть какие-то признаки смущения. Джин и без того прекрасно осведомлен в своей привлекательности, а улыбка, которую он адресует ему, поистине дьявольская. Юнги остается только сохранять хладнокровие, пытаясь сдержать расплывающийся по щекам жар, и надеяться, что эта информация не дойдет ни до Чонгука, ни до Чимина.       Когда становится очевидно, что их разговор обещает затянуться на неопределенное количество времени, Юнги решает спуститься вниз, не желая стоять рядом и подслушивать. В ночное время это место, залитое мягким светом включенных ламп, действительно ощущается по-домашнему. Пока он роется в шкафчиках на кухне, пытаясь найти что-нибудь съестное, до ушей доносится слабое жужжание включенного телевизора.       За все время пребывания Юнги здесь, гостиница принимала всего пять гостей. Обычно он, Джин и заглядывающие каждый день Чимин с Чонгуком составляют друг другу компанию, но на данный момент в комнату в самом конце коридора заехал бизнесмен с уже проступающей сединой. Юнги видел его всего лишь однажды в пышном, хорошо выглаженном костюме и галстуке, поэтому сейчас, подумав, что гостиная занята им, он направляется прямиком к лестнице с упаковкой крекеров в руке, но останавливается, когда его кто-то окликает.       Войдя в гостиную, он чуть не роняет крекеры на пол: Чимин с Чонгуком расселись на диване, плотно прижавшись друг к другу и закинув ноги на кофейный столик. Чимин полностью поглощен происходящим на экране телевизора, а Чонгук, как оказалось, и был тем, кто его позвал. Когда-нибудь Юнги перестанет так остро реагировать на его присутствие. Когда-нибудь.       Он даже не знал, что они тоже здесь — должно быть, пришли вместе с Джином. Юнги спрашивает:       — Откуда вы узнали, что это был я?       — Он узнал тебя по шагам или по чему-то столь же криповому, — говорит Чимин, не отрываясь от просмотра шоу. Чонгук щипает его за руку — тот вторит ему громким визгом, смотря из-под нахмуренных бровей. Чонгук же невинно хлопает ресницами, улыбаясь Юнги. Упаковка крекеров звучно хрустит.       — Где Джин?       — Разговаривает с Тэхеном по моему телефону.       — С тем самым Тэхеном? — с явным интересом спрашивает Чимин. Похоже, Юнги действительно говорил о Тэхене очень часто.       — А ты знаешь еще одного?       Чимин закатывает глаза, Чонгук рядом с ним прыскает со смеху — этот звук проникает прямо в грудь Юнги и растекается по всему телу, вплоть до кончиков пальцев. Он собирается сказать что-то еще, но со стороны лестницы доносится звук шагов и вскоре в комнате появляется Джин с очень странным блеском в глазах и непринужденной улыбкой на лице.       — Он показался мне милым, — небрежно подмечает Джин, направляясь на кухню. Юнги смотрит ему вслед и, как только тот скрывается из виду, разворачивается к Чимину и Чонгуку, которые выжидающе глазеют на него в ответ, приподняв брови.       Юнги не выдерживает:       — Что?       — Джин никогда никого не называет милым, — голос Чонгука полон сомнения. Юнги лишь закатывает глаза и следует за Джином на кухню.       Он застает его копающимся в навесном шкафчике над плитой в поиске, по всей видимости, кружки. Юнги облокачивается о стойку бедром и кладет на нее упаковку крекеров.       — В чем дело?       Джин успешно достает ярко-желтую кружку и закрывает шкафчик, поворачиваясь к нему:       — Я надеюсь, ты знаешь, что делаешь.       — Что? Ты о чем?       — Если ты не понимаешь, о чем я говорю, тогда я и дальше буду молчать, — Джин бросает пакетик чая в кружку и ставит чайник. — Я говорил серьезно: Тэхен действительно кажется милым. Он очень сильно беспокоится о тебе.       Юнги затрудняется с ответом. По какой-то причине он чувствует себя разбитым, как будто бы на самом деле знает, что Джин имеет в виду, но не хочет этого признавать. В голове что-то щелкает — он начинает нервничать, поэтому быстро кивает и удаляется обратно в гостиную. Чимин с Чонгуком так и не сдвинулись с места.       — Хотите прокатиться? — спрашивает Юнги у них.       — Не-а, я пас, — мгновенно отзывается Чимин, сильнее вжимаясь в спинку дивана. — Меня тошнит от ночных поездок. К тому же я готов заснуть в любую минуту.       Юнги переводит взгляд на Чонгука. Не то чтобы он хотел оказаться в чьей-то компании: поездка в одиночку его вполне устраивает. Он просто чувствовал бы себя полным невежей, уезжая без предупреждения, и-       — Я только за, — Чонгук пожимает плечами и поднимается с дивана. Чимин лениво за ними наблюдает и криво улыбается, когда Юнги, кинув на него последний взгляд, уходит за Чонгуком к двери.

***

      В мыслях у Юнги не было никакого конкретного места, куда можно было бы поехать, но, как только он занял водительское сидение и услышал щелчок ремня безопасности, который пристегнул Чонгук, он придумал, куда они отправятся.       На протяжении поездки по радио играла спокойная, уже устаревшая мелодия. Громкость была такой маленькой, что из-за шума двигателя автомобиля ее едва ли можно было услышать. Они молча пересекли черту города и выехали на трассу, освещенную мелькающими каждые несколько метров фонарями, которые то и дело озаряли часть лица Чонгука. Юнги искоса поглядывал на него в эти моменты. Вождение всегда его успокаивало, даже сейчас он чувствует, как на плечи опускается долгожданное умиротворение, согревая, словно теплое одеяло.       — Мне нравится ездить по ночам, — мягкий, чуть приглушенный голос Чонгука, прислонившегося к окну головой, внезапно разрезает тишину. Юнги бросает на него беглый взгляд и снова концентрируется на дороге. — Когда я был маленьким, родители очень часто возили меня по окрестности, чтобы я скорее заснул.       Его родители. Чонгук редко поднимает тему своих родителей, поэтому Юнги ценит любые крупицы получаемой информации. Он растягивает губы в маленькой улыбке:       — Правда?       — Ага. От поездок мне хочется спать.       Когда Юнги снова смотрит на Чонгука, тот точно не выглядит сонным: его красивые сияющие глаза полны осознанности, и теперь он полностью развернулся к окну спиной, прислонившись к нему затылком, наблюдая за Юнги, который возвращает свое внимание к дороге.       У моста с большими металлическими сводами длинною в километры, соединяющего остров и континент, они оказываются намного быстрее, чем ожидалось. В такой поздний час здесь пустынно. Юнги съезжает на обочину, следя за реакцией Чонгука, глаза которого расширяются от восхищения.       — Мост? Почему тебе захотелось приехать именно сюда?       — Внезапно пришло в голову, — отвечает Юнги, вылезая из машины.       Вдоль всего моста тянется тротуар, по бокам заканчивающийся ограждением, дальше — лишь широкая полоса чернеющего океана, простирающегося в обе стороны. Воет ледяной ветер, и металлическая конструкция под ногами едва ощутимо гудит от его сильных порывов. Юнги опускает руки на ограждение — холод перил тут же пробирает до дрожи.       Чонгук становится рядом с ним, так же опирается локтями о поверхность перил и устремляет свой взгляд вниз. Ветер раскачивает серьги в его ушах. Юнги хочется на него посмотреть, но по какой-то неведомой причине он так и не осмеливается этого сделать. Остается только смотреть вперед, на огни мерцающего вдалеке города и крыши высоток, разрезающие огромную серую тучу, которая, казалось бы, вот-вот и поглотит их собой.       — У тебя когда-нибудь появлялось ощущение того, что ты — волна? — спрашивает Чонгук после нескольких минут тишины. Его голос все такой же мягкий и приглушенный, как будто он боится, что, заговорив громче, он может каким-то образом потревожить Юнги.       На самом деле, Юнги не совсем понимает, что тот подразумевает этим вопросом, поэтому просто смотрит в его сторону, ожидая продолжения.       — Это прозвучит глупо, но иногда я чувствую себя именно так. Сначала я сильно загораюсь, так же, как волна набирает свою силу. Затем томительное ожидание и гора приложенных усилий, а потом, прямо перед тем, как вода собирается нахлынуть, все рушится. Я пробую себя во многих вещах, но не могу сказать, что я в них хорош. Потому что отступаю так же, как волны, которые так или иначе всегда возвращаются к своему началу.       «Нет, — хочет сказать Юнги. — Это неправда. Ты — и есть сама волна. Ты — ее зарождение и подъем гребня. Ты — радостное волнение, наслаждение и все снова и снова...»       — Это касается всего, кроме серфинга, — из Чонгука вырывается хриплый смешок. — Наверное, именно поэтому я так крепко за него держусь. Это то, что у меня получается действительно хорошо, — по тону его голоса Юнги почти сразу понимает, что до этого момента Чонгук ни с кем не делился столь личными вещами.       Внезапно Юнги вспоминает о пении Чонгука и словах Чимина о том, что его голос просто невероятный. Ему хотелось бы об этом поговорить, но сейчас явно не самый подходящий момент. Одна вещь, которую он узнал о Чонгуке, — это то, что иногда тому необходимо побыть наедине со всеми плохими мыслями. И вместо того, чтобы просить помощи или совета, он пытается самостоятельно избавиться от всего плохого, пока оно не успеет укорениться глубоко внутри.       Юнги знает, что Чонгук хорош во множестве вещей, потому что видел это своими глазами. Однако он ничего не говорит, лишь придвигается чуть ближе, соприкасаясь плечами, и дарит свою молчаливую поддержку, надеясь, что та распустит свои бутоны в чужой груди.       — Я вкладываю большую часть себя в свою музыку, поэтому иногда мне начинает казаться, что когда-нибудь от меня останется лишь выжженное поле, — решает признаться Юнги. Боковым зрением он видит, что Чонгук на него смотрит, но сам так и не решается развернуться, уставившись на свои пальцы, обхватывающие перила.       — Ты хороший человек, Юнги, — это все, что Чонгук говорит в ответ. Юнги не может перестать думать о том, что эти слова относятся и к самому Чонгуку тоже. Это заметно по тому, как он общается со всеми людьми здесь, с которыми вырос и которые знают его с пеленок. Он сердечно добр абсолютно ко всем и всегда находит минутку для разговора или предлагает свою помощь, хотя то время, когда он помогал соседям со стрижкой газона или мелкой работой по дому, давно прошло. У Чонгука богатый внутренний мир, и из-за самого факта, что он почему-то отказывается это принимать, в груди Юнги отзывается острой болью.       — Отвезешь меня домой? — тихо спрашивает Чонгук, уже дрожа от ночной прохлады. Юнги кивает и разворачивается к машине.       Практически весь обратный путь они проводят в тишине, не успевая уследить за быстро пролетающим временем. На этот раз играет другая песня: медленная, приятная мелодия, идеально гармонирующая с доносившимся сквозь опущенное окно звучанием разбивающихся о берег волн. Чонгук прикрыл глаза, подставляя лицо ветру, треплющему его волосы, и лишь изредка подавал голос, объясняя, куда нужно ехать дальше.       Оказывается, он живет всего-то через улицу от пляжной полосы. Его дом низкий и продолговатый, крыльцо изобилует множеством разнообразных лиственных растений, сбоку устроился белый плетеный стол. Подъездная аллея довольно короткая, поэтому Юнги паркуется вдоль дороги, и после этого они оба сидят и смотрят на приборную панель, не решаясь заговорить первыми.       — Не хочешь зайти? — спрашивает Чонгук на выдохе.       — Конечно, — отвечает Юнги.       Чонгук прячет ключ под подушкой, лежащей на ближайшем к двери кресле. Юнги почему-то находит это невероятно милым, и, чтобы отвлечься, начинает любоваться растениями, висящими на фасаде и стоящими в горшках по всему периметру крыльца. Когда Чонгук наконец открывает дверь, он, пряча взгляд, впускает Юнги внутрь и щелкает выключателем, освещая пространство. Изнутри дом выглядит теплым и уютным, как и сам Чонгук. Вся мебель хорошо сочетается между собой, стены увешаны плакатами. На полу в гостиной лежит огромный ковер, а к стенам прислонены несколько досок для серфинга. Пахнет лемонграссом, морской солью и чем-то очень приятным, но едва ли различимым.       — Прости за беспорядок, — в чужом голосе слышна застенчивость. Дом Чонгука открытой планировки: прихожая ведет в гостиную, а оттуда — на кухню. По правой стороне узкого коридора расположены еще две двери. Чонгук проходит мимо них и заходит на кухню, рассчитывая на то, что Юнги последует за ним.       — Не волнуйся, я не против беспорядка, — честно отзывается он, пока Чонгук наливает воду. Юнги кажется, что тот ведет себя немного странно, или это всего лишь игра его воображения? Чонгук разворачивается и протягивает ему стакан воды, продолжая допивать большими глотками свою. Юнги решает никак не комментировать его поведение.       — Родители, — неожиданно выдает Чонгук. Это уже второе упоминание его родителей за сегодняшний вечер, и Юнги не знает, что могло спровоцировать Чонгука говорить о них безо всякого на то повода. — Они купили этот дом, если тебе интересно.       Юнги было интересно, но он не собирался совать свой нос куда не надо. Вместо этого он кивает и делает глоток воды.       — Милое местечко.       — Меня устраивает, — говорит Чонгук, смотря на него. Юнги отставляет стакан, стараясь унять поднимающееся волнение. — Хочешь взглянуть на мои пластинки?       Тут он немного оживляется:       — Да, с удовольствием.       Спальня Чонгука, как и гостиная, хоть и загромождена огромным количеством вещей, тем не менее не утратила атмосферы уюта и тепла. Его кровать, роль которой выполняет огромный матрас, лежащий на полу, застлан белоснежными простынями и таким же одеялом, скомканным посередине. Как Чонгук уже упоминал ранее, возле стены стоит несколько книжных полок: некоторые полнятся пластинками, другие ломятся от изобилия книг или же заставлены разными безделушками, морскими ракушками и снаряжением для серфинга. Древний массивный проигрыватель стоит на столе рядом.       Юнги сразу же бросается к пластинкам, словно мотылек, летящий на пламя свечи. Где-то на подкорке сознания он прослеживает цепочку чужих действий: Чонгук падает на кровать опирается на ладони и начинает внимательно за ним следить — однако Юнги, полностью поглощенному перелистыванием пластинок, некогда обращать на это внимание. В коллекции Чонгука есть практически все, начиная от самых известных исполнителей, заканчивая музыкантами, о которых Юнги ни разу не слышал, и записями, которые он видел продающимися на eBay за баснословную цену.       Он просматривает пластинки на протяжении приличных десяти минут и в конце концов разворачивается к книжным полкам спиной, прислоняясь к твердой поверхности, и бросает:       — Обалдеть.       — Впечатляет, не правда ли? — в голосе Чонгука слышно озорство. — У меня ушли годы на то, чтобы собрать подобную коллекцию.       Еще одна вещь, в которой Чонгук хорош, — это не отказываться от того, что ему нравится, придерживаясь своих интересов. На Юнги, человека, который постоянно переключается с одного музыкального жанра на другой, это оказывает действительно неизгладимое впечатление. Совсем внезапно его одолевает непреодолимое желание сказать хоть что-нибудь, и подумав об этом, он уже не в состоянии остановить льющийся поток слов.       — В тот день, когда мы познакомились, ты говорил о своих родителях, — уголки губ Чонгука, растянутые в улыбке, слегка дрогнули. Юнги продолжил: — То, что ты сказал, неправда. Говорить о том, что во всем лишь заслуга твоих родителей... это неправильно, Чонгук. Ты хорош благодаря своему усердному труду, постоянному совершенствованию и движению вперед. Ты добился всего сам, и в этом только твоя заслуга. В этом плане ты просто потрясающий. Потрясающий во всех смыслах этого слова, — Юнги нервно сглатывает: он не планировал произносить такую длинную тираду, как и не планировал говорить что-то подобное в целом. Но он сделал это, и теперь Чонгук уставился на него широко раскрытыми глазами. — В общем... ты — это ты. И было бы абсолютно неправильно, если бы Чон Чонгук был хоть в чем-то плох.       Юнги чувствует, как все его тело охватывает ощущение мучительной неловкости. Он всего-то хотел утешить Чонгука, сказать, что тот хороший человек, но никак не ударяться в лирику о том, что Чонгук один из самых трудолюбивых, талантливых и удивительных людей, которых он когда-либо встречал. В животе начинает зарождаться неприятное чувство тошноты, а Чонгук все продолжает смотреть на него своими поблескивающими глазами, чуть приоткрыв губы, и... нет.       «Нет, только не это, — проносится в голове у Юнги, — я хочу его поцеловать».       — Точно, — он отталкивается от книжной полки и обходит кровать Чонгука стороной, направляясь к двери. — Мне пора идти. Уже поздно, Джин наверняка интересуется, где я.       Они оба прекрасно знают, что это ложь: Джин никогда не интересовался чем-то подобным. Чонгук поджимает губы, перед этим очертив нижнюю кончиком языка, и кивает. Юнги распахивает дверь его комнаты одним резким движением и уже ступает в коридор, когда его окликают:       — Юнги, — несмотря на внутренние протесты, он оборачивается. — Спасибо.       Тело дрожит так сильно, что Юнги едва ли добирается до дома Джина на совсем негнущихся ногах.

***

      (И тогда ты понимаешь, что влюблен. Возможно, ты осознал это той ночью на пляже или тем вечером, когда вы оба захмелели от выпитого и его яркие волосы казались такими мягкими, а тебе хотелось навсегда выжечь в своем сознании только этот оттенок розового. Может, это произошло, когда вы впервые остались наедине и ты понял, каково это — быть причиной его лучезарной улыбки, разрывающей болью скулы. Или когда он уснул в твоей кровати, и в ответ на вопрос о лирике ты получил лишь его тихое сопение. Или это случилось в тот день, когда он уговорил тебя окунуться в воду в одних лишь боксерах. В тот день, когда даже сквозь нахлынувшую волну его смех был единственной вещью, которую ты хотел и мог слышать. А возможно, ты осознал это еще раньше. Или все-таки позже..?)

***

      Юнги считает, что этого нельзя было избежать.       Когда Чонгук наконец-то (наконец-то!) спрашивает его, они сидят в комнате Юнги напротив настежь распахнутого окна, слушая музыку, тихо льющуюся из беспроводной колонки. Пустые панцири от креветок и недоеденный соус для них же лежат в контейнерах для еды на вынос между их телами на кровати. Вся комната пропахла солью и рыбой, но уже привыкшего Юнги это совсем не беспокоит.       Чонгук развалился на кровати, наполовину свесив ноги вниз, из-за чего его футболка задралась, обнажив полоску бронзовой кожи поверх кромки штанов. Куда подевались Джин с Чимином, неизвестно. Возможно, они по уши заняты работой или снова катаются на серфе — сейчас Юнги не до этого. Когда начинает играть следующая песня, Чонгук резко принимает сидячее положение, и кровать под ним чуть прогибается.       — Научить тебя стоять на доске?       Застигнутый врасплох Юнги поднимает глаза, встречаясь взглядом с прислонившимся к изголовью кровати Чонгуком. Несмотря на то, что может показаться, что эта затея пришла в чужую голову всего лишь моментом ранее, он уверен, что Чонгук хотел задать этот вопрос уже целую вечность. Именно этого Юнги и боялся больше всего.       — Зачем? — он отвечает вопросом на вопрос, чтобы как можно дольше повременить с ответом.       — Не знаю, — Чонгук пожимает плечами и, подвинувшись, садится рядом с ним. — Просто хочу научить тебя кататься.       — Это не самая хорошая идея, — предупреждает Юнги. Похоже, он проиграл этот спор еще заведомо до того, как Чонгук озвучил свое предложение вслух.       — Но ты ведь даже не пробовал, — настаивает он.       — Ну да, — с технической точки зрения Юнги ни разу не становился на доску, но он прекрасно понимает, что его умение балансировать и координация сродни новорожденному олененку: то есть никакие.       — Вот видишь, ты не можешь знать наверняка! — Чонгук дарит ему улыбку, полную чистейшей радости. — Давай же, обычно в такое время волны не слишком большие, — он поднимается и хватает Юнги за запястье, хотя тот в состоянии подняться с кровати и сам. Тем не менее он не сопротивляется.       В конечном итоге они идут к дому Чимина. Несмотря на то, что уже далеко не полдень, на улице стоит невыносимая жара, поэтому Юнги старается не пропустить ни одного клочка тени, попадающегося у них на пути. Сегодняшним вечером чувствуется всеобщее оживление, на улицах полно народу, и Чонгук улыбается практически каждому прохожему. С тех пор, как Юнги приехал, прошло около трех месяцев. Он помнит, как спустя четыре недели его нахождения здесь, люди перестали спрашивать, кто он такой, откуда приехал и когда собирается возвращаться. Сейчас все относятся к нему, как к своему: улыбаясь и махая Чонгуку, они делают то же самое и Юнги.       (Тэхен не перестает ныть о том, как сильно по нему скучает, Хосок все чаще повторяет одно и то же «без тебя здесь так непривычно»‎, а Намджун поддерживает порядок в его квартире. Юнги не знает, как он должен на это реагировать.)       Порывшись в той самой небольшой лачуге со снаряжением на заднем дворе Чимина, они находят доску и гидрокостюм, более или менее подходящий Юнги по размеру. После того, как Чонгук отпирает дверь дома своим запасным ключом, они оба переодеваются. Хоть гидрокостюм и стягивает широкие плечи Юнги чуть сильнее нужного, в остальном по размеру он подошел идеально — признаться, Юнги немного расстроен этим фактом.       Целых полчаса Чонгук тратит на то, чтобы посвятить его в основы серфинга: он рассказывает то, как правильно натирать доску воском, наглядно показывает наиболее надежное положение стоя и активно размахивает руками в воздухе, когда затрагивает часть об идеальной гребле. Из Чонгука вышел неплохой учитель, полный энтузиазма, и, хоть временами Юнги и не успевал за ходом его мыслей, совсем скоро он приловчился следить даже за таким быстрым темпом объяснений.       За все время своего пребывания здесь Юнги провел в океане намного больше времени, чем за всю свою жизнь. Конечно, количество раз все еще можно сосчитать, но даже их оказалось достаточно, чтобы преодолеть его страх перед водной стихией. Сейчас ему абсолютно плевать на то, что может прятаться на глубине, но совсем не плевать на то, как Чонгук быстро усаживает его на доску (Юнги даже не осмеливается возразить) и начинает грести на своей, отдаляясь.       Он опускает ноги в воду по обе стороны от доски, раскачиваясь в разные стороны, пока Чонгук уже ловит первые волны. Оказывается, наблюдать за тем, как чужие брови сосредоточенно сходятся на переносице, а мышцы бедер напрягаются под плотным материалом гидрокостюма, облепляющем тело как вторая кожа, с такого близкого расстояния, буквально в паре метров, завораживает еще больше, чем наблюдение издалека.       К сожалению, его очередь наступает слишком скоро. Чонгук поворачивается к нему лицом и, улыбнувшись, указывает на поднимающийся позади них гребень. Юнги с самого начала знал, чем все это обернется, но ему всегда нравилось потакать желаниям Чонгука, поэтому он подбирается поближе к волне, всей своей сущностью ощущая тяжесть чужого взгляда.       Как и предполагалось, он настоящая катастрофа.       Ему удается привстать на доске на какие-то жалкие три секунды — после этого он летит в воду, его тело чуть подбрасывает вверх, а затем волна накрывает с головой. Если бы Чонгука не было рядом, Юнги бы уже начал паниковать. Вода затекает в нос, и он чувствует легкое головокружение, но затем волна наконец-то отступает.       Когда он выныривает на поверхность, цепляясь одной рукой за доску, чтобы глотнуть воздуха, Чонгук оказывается прямо перед ним, вытянув руку, как будто хочет помочь выбраться из воды. В его глазах читается паника. Юнги зачесывает назад прилипшие ко лбу и лезущие в глаза мокрые волосы и, запрокинув голову, заливается громким смехом, сотрясаясь всем телом. Отчасти этот истерический звук вызван собственными нулевыми навыками в серфинге, но главным образом — застывшей на чужом лице маской острого беспокойства. Юнги продолжает смеяться, его искренний, хрипловатый смех заполняет все пространство вокруг, но даже сквозь него он слышит, что к нему присоединяется еще один.       Он замолкает, чтобы перевести дыхание. Взгляд Чонгука уже блуждает по его лицу, а губы бессознательно складываются в широкую белозубую улыбку. Он тяжело и прерывисто дышит, как будто волна захлестнула его, а не Юнги, с откинутых назад волос стекает вода, крупными каплями скользя по коже, но это совсем не мешает ему выглядеть очень и очень красивым. Юнги стискивает край доски до побелевших костяшек: ситуация уже не кажется столь забавной, как несколько секунд назад.       — Ты в порядке? — на всякий случай спрашивает Чонгук. Юнги сглатывает соленый ком, застрявший в горле. Не желая сейчас полагаться на свой наверняка осипший голос, он коротко кивает и, подтянувшись на руках, забирается обратно на доску, каким-то чудом не перевернувшись снова. — Ты приземлился довольно жестко, еще и воды наглотался. Думаю, на сегодня хватит. Тем более уже поздно.       До этого момента Юнги и не замечал, что небо уже заиграло розоватыми оттенками, а солнце повисло низко над линией горизонта, заливая все вокруг оранжевым светом и лаская кожу и волосы Чонгука, подсвечивая всего его изнутри. Юнги снова кивает: сегодня он отказывается комментировать чужие слова. На данный момент нависшая угроза в виде очередных попыток встать на доску его не сильно-то и беспокоит.       Они плывут обратно к берегу. Юнги чувствует неприятную усталость в руках и начинает еще больше восхищаться Чонгуком и его способностью заниматься серфингом часами несколько раз в неделю. А тот, в свою очередь, продолжает посмеиваться позади него. Он смеется, когда Юнги, из-за своей ненависти к песку, липнувшему к влажной коже, неуклюже бежит по берегу, пока доска ударяется о его бок. Смеется, когда тот чуть не сбивает ряд других досок, стоящих в лачуге Чимина, и когда Юнги пытается открыть дверь в дом, но ключ выскальзывает у него из рук.       — Вот, — Чонгук наклоняется и подбирает его, мягко отталкивая Юнги в сторону плечом. — Давай лучше я.       Юнги чувствует хмельное головокружение, когда они наконец-то отпирают дверь и заваливаются в дом, оставляя после себя след из песка и воды. Он начинает смеяться с самого себя, смеется с Чонгука, смеющегося над ним. С мокрых волос капает, влага струится по лицу и оседает солью на языке. Они хохочут над беспорядком, устроенным в гостиной Чимина, над своей неспособностью найти стаканы, чтобы налить воды, над падением Юнги и тем, каким взволнованным при этом выглядел Чонгук.       А потом, когда они, все еще одетые в вымокшие гидрокостюмы, становятся друг напротив друга, прислонившись к противоположным кухонным тумбам, Чонгук чуть подается вперед. Юнги улавливает то, как чужой смех перетекает в рваный выдох, когда пальцы убирают влажные пряди, закрывающие его глаза. Задержавшись в таком положении немного дольше необходимого, Чонгук отстраняется, опуская свои чуть подрагивающие руки, и отступает.       Юнги медленно моргает, подмечая, насколько потяжелевшими кажутся собственные веки. С такого расстояния он не может понять, к чему именно прикован пристальный взгляд Чонгука, но, к своей радости, краем глаза замечает рулон бумажных полотенец. Судорожно схватив его и оторвав несколько кусочков, он принимается вытирать небольшую лужу на столешнице, к которой прислонялся.       — Нам нужно здесь прибраться.       — Точно. Чимин может вернуться с минуты на минуту, — ответ приходит незамедлительно.       Они убираются в полной тишине хороших десять минут и успевают незаметно улизнуть из дома до прихода его владельца. Юнги уверен, что Чимин в любом случае не был бы против, но что-то подсказывает, что именно сейчас ему нужно как можно скорее вернуться к себе.

***

      Когда Чонгук впервые задерживается на работе и не присоединяется к еженедельному ужину, все находятся в растерянности.       О том, что Чонгук где-то работает, Юнги узнал около месяца назад. Его работу нельзя было назвать чем-то серьезным: несмотря на то, что она включала в себя полноценные пять рабочих дней в неделю, график его смен часто изменялся, и к тому же иногда была возможность работать удаленно, даже не выходя из дома. Это определенно что-то связанное с серфингом, потому что когда Чонгук возвращается в гостиницу к Джину сразу после смены, его волосы все еще влажные, а кожа впитала в себя соленый запах пляжа. На этом все знания Юнги по данному вопросу иссякали.       Сегодня они ужинают втроем, сидя у Джина. Чимин оказывается неплохим поваром, если не брать во внимание тот факт, что он немного перебарщивает с перцем. Во время еды они ведут непринужденный разговор, а после Юнги вместе с Джином убирают посуду со стола. Делать все без Чонгука непривычно, с этим согласились бы все, но это никак не сказывается на воцарившейся атмосфере уже обыденного тепла и уюта. Когда все прибрано и посуда вымыта, они перемещаются в гостиную. Чимин устраивается в кресле, свернувшись калачиком, а Юнги с Джином занимают диван.       — Итак, Юнги, — начинает Джин, предварительно убавив звук на телевизоре (там шел какой-то низкобюджетный слэшер). Юнги был готов к разговору, еще до этого заметив чужие многозначительные взгляды. — На сколько еще дней ты планируешь здесь остаться?       Он ожидал чего угодно, но только не этого. Они постоянно ходили вокруг да около темы его пребывания на острове — это правда, но спросить о чем-то подобном для Джина было все равно что оторвать пластырь одним резким движением. Юнги требуется некоторое время, чтобы подобрать вразумительный ответ.       — Я не знаю. Изначально я даже не мог предположить, что все зайдет настолько далеко.       Джин понимающе кивает, а Чимин чуть хмурит брови, уточняя:       — Ты ведь хочешь остаться?       Юнги вздыхает. Этот вопрос не вызывает у него затруднений.       — Хочу.       — Но знаешь, что не можешь, — заканчивает за него Чимин и тут же изменяется в лице, выпрямляясь в кресле, когда встречается с ним взглядом. — Не в этом смысле! Мы все только за то, чтобы ты остался с нами, но... Твоя квартира, работа, твои друзья, в конце-то концов. Прошло немало времени, но ты не можешь все бросить просто так. Тебе придется вернуться хотя бы для того, чтобы выставить квартиру на продажу и уйти с работы. Тебе придется сделать все это, Юнги.       Джин соглашается со словами очередным кивком головы. Юнги становится интересно, планировали ли они этот разговор заранее, как планируют родители, говоря своим детям что-то вроде «нам нужно серьезно поговорить»‎, потому что судя по всему, так оно и было. Он сдерживает рвущийся наружу смешок за момент до того, как тот норовит вырваться у него из горла, и думает, что Чимин приводит вполне себе весомые аргументы — все те, которые он отказывался рассматривать самостоятельно.       — Да, ты прав. Я просто... не знаю. Моя работа, она-       — Ты же сам говорил, что это не столько работа, сколько часть рутины. Ты зарабатываешь больше денег на выпуске музыки самостоятельно, чем вкалывая на какую-то звукозаписывающую компанию, верно? — в разговор вклинивается Джин. От услышанного у Юнги расширяются глаза: он и не думал, что Джин запомнит так много из его речи, сказанной несколько месяцев назад. У него, все еще удивленного, не находится слов, поэтому в ответ он утвердительно кивает. — Что ты тогда думал по этому поводу?       — Ничего я не думал. За все время здесь я старался отгонять мысли о городе как можно дальше, — Юнги соскальзывает вниз по спинке дивана, растирая лицо ладонями. Раньше не думал, зато теперь, уже прикипев к этому городу и всем людям, живущим в нем, запустить мыслительный процесс оказывается вдвойне тяжелой задачей. — Я не знаю, что мне делать.       Какое-то время они сидят в тишине, размышляя каждый о своем. Первым тишину нарушает Джин:       — Я не хочу на тебя давить и заставлять принимать поспешное решение, но, если ты все же захочешь остаться, твоя комната останется твоей. Так было всегда, но сейчас считай это моим официальным заявлением. Я хочу, чтобы ты знал, что для тебя здесь всегда найдется место, — его голос мягок, но в то же время удивительно серьезен. Юнги знает, что все вышесказанное не пустые слова.       Когда он переводит свой взгляд на Чимина, чужие губы складываются в мягкую улыбку, а в глазах, как и в глазах Джина, плещется ласка, выходя из берегов. Именно в этот момент Юнги понимает, что он любит этих людей. Прошло всего четыре с половиной месяца, на протяжении которых он считал себя не более чем обузой, но сейчас его одолевают сильнейшие эмоции.       Он попросту не знал, что его любят в ответ.       — Я... — он постыдно осекается, прочищая горло, прежде чем продолжить. Хочется повторить все это вслух, оголить свои чувства, однако на данный момент Юнги не находит сил для этого. — Спасибо, правда, спасибо вам огромное.       В первый раз, когда в голову закралась мысль о том, чтобы остаться здесь дольше, чем на пару дней, это его не на шутку взволновало. Он боялся, что сойдет с ума без работы. Боялся, что его, привыкшего к жизни в мегаполисе, в этом маленьком городе замучает клаустрофобия. Боялся, что Джину надоест тот факт, что он только занимает комнату, и после этого единственным выходом будет уехать. Но больше всего Юнги опасался того, что эта поездка окажется пустой тратой времени, что она не очистит голову от ненужного груза и не принесет ему долгожданного вдохновения.       Сейчас, сидя на диване в гостиной Джина, когда два направленных на него взгляда были полны нежности и серьезности, согревающих его изнутри, Юнги не находит прежних причин для беспокойства. Он не любитель банальности и клише, но, если уж на то пошло, он с уверенностью может сказать, что пребывание на острове дало ему куда больше, чем он только мог предположить. Он написал много текстов — больше, чем когда-либо, начал чувствовать себя более раскованно и обрел чудеснейших людей в лице своих новых друзей. Юнги не осмелится сказать, что здесь он нашел самого себя (застрял на данной стадии), однако это место определенно помогло узнать себя чуточку лучше. Как теперь он может отказаться от этого? Оставить все и уехать?       Страшно признавать, но Юнги рад, что Чонгука сегодня нет: если бы он посмотрел на него с подобным выражением лица, Юнги бы точно сошел с ума.       — Ты помог нам, Юнги. Больше, чем ты считаешь. Помог всем нам по-своему, — произносит Чимин. Юнги отвлекается от своих мыслей, возвращаясь в реальность. — После произошедшего с родителями Чонгука, я никогда не видел его по-настоящему счастливым. С тех пор он замкнулся, стал сдержаннее, его радость была слишком наигранной, словно бы поверхностной. Ты тот, кто вернул ему настоящее чувство счастья. Именно ты сделал это.       И вот Юнги снова пробирает от одной только мысли, что Джин с Чимином знают куда больше, чем может показаться на первый взгляд. Они никогда не говорят об этом в открытую, но Юнги уверен, что они знают то, чего не знает он. Уверен в этом так же, как и в том, что Чонгук, скорее всего, не ответит взаимностью на любые испытываемые к нему чувства, хоть немного выходящее за грань дружбы. В этом нет ничего страшного: Юнги учится мириться с данным фактом. Тот, кто пылает так же ярко, как Чонгук, не может быть вместе с тем, кто столь ненасытно поглощает свет и тепло, как Юнги.       — Он бы сквозь землю провалился, если бы услышал это, но так и есть, — подтверждает Джин. Юнги, будучи не в силах переработать полученную информацию, чувствует, насколько сильно начинают пылать его щеки, и прячет взгляд, просверливая дыры в собственных бедрах. — К нам это тоже относится: ты оживил это место. Жизнь на острове со временем становится нудной и однообразной, в конечном счете это может свести тебя с ума, даже если ненадолго уехать и вернуться через какое-то время. Здесь редко бывают новые лица и так же редко они задерживаются надолго, но ты, Юнги, ты другой. Ты облегчаешь нашу жизнь.       Юнги снова охватывает вихрь эмоций — на этот раз приятных, в любой момент готовых захлестнусть с головой. Он уже не может вспомнить, с чего все началось, не знает, планировали ли ребята поделиться с ним своими чувствами сегодня вечером или они пришли к этому совершенно случайно. В любом случае он невероятно им за это благодарен.       Все, что он может выдавить из себя сейчас, это:       — Вы тоже мне помогли. Все вы.       Он силится сказать гораздо больше, но язык совсем не слушается. Джин с Чимином начинают улыбаться и посмеиваются над ним, и вскоре Юнги тоже заливается смехом. Странно, но он чувствует, как его грудь как будто бы освободилась от стискивающих ее тяжелых оков. Возможно, ему просто нужно было знать, что его нахождение здесь не было неприятностью для остальных. Быть может, ему нужно было дать выбор. Выбор, которого у него не было раньше.       Когда после ухода Чимина к себе домой, Юнги готовится ко сну в своей комнате, к нему стучится Джин, и они постыдно долго стоят в коридоре, обнимаясь. В этот момент он осознает, что не имеет ни малейшего понятия, сможет ли он хоть когда-нибудь оставить это место.