warm, unalone

      Чонгук больше не красит волосы — теперь на фоне бледно-розового проклевываются темные корни. С каждым днем становится все прохладнее, небо чаще затягивает плотной пеленой облаков, а с моря веет прохладный бриз. Приближается сезон дождей.       Юнги узнает, что Чимину, как оказалось, еще учившемуся в колледже на хореографическом отделении, до выпуска остался последний год, а Джин, в свою очередь, окончил один из двух колледжей на острове по специальности «бизнес-администрирование» еще в прошлом. Чонгук тоже отучился целых два года на специализации, связанной с вокалом, но потом что-то произошло (конечно же, это затрагивает его родителей) и он бросил учебу. Юнги не знает, как им удавалось обходить эту тему стороной, однако всплывает она только с началом нового семестра, когда Чонгук по какой-то причине погружается в себя с головой, а Чимин начинает пропадать все чаще и чаще.       Юнги думает о Сеуле. Примерно к этому времени он должен был отправить свою новую песню и ждать, пока компания перекроит ее и пришлет обратно с предложением «подкорректировать некоторые части»‎. Они чаще созваниваются с Тэхеном и Хосоком, по которым Юнги с каждым днем тоскует все больше, и, преследуя чувство одиночества, бо́льшую часть времени начинает проводить один на один с собой, прогуливаясь, либо целыми днями сочиняя новую лирику, сидя на пляже.       Он также стал проводить много времени с Джином — во всяком случае, намного больше, чем было раньше, несмотря на то, что они делят один дом. Юнги часто наблюдает, как тот занимается серфингом, готовит им ужин и, за редким исключением, засыпает на диване, когда они, не уследив за часами, засиживаются допоздна, смотря фильмы. К этому времени Юнги начинает понимать, что представляет из себя жизнь здесь круглый год, а не только в летнюю пору.       Течение времени существенно замедляется. Юнги проводит в постели куда больше, чем раньше, в основном чтобы хоть чем-то себя занять и заполнить дневные пробелы, и старается игнорировать то, как мысли о возвращении в город укореняются в его голове, почти что принимая материальную форму.       Одним ветреным вечером среды они собираются в квартире Чонгука. Картонные контейнеры с едой на вынос теснятся на небольшом кофейном столике, и как раз в тот момент, когда они горячо спорят о различиях, плюсах и минусах между «Звездными Войнами» и «Звездным Путем», Чимин с драматичным вздохом поднимается со своего места:       — Хоть наша беседа и затрагивала чрезвычайно серьезную тему, думаю, мне уже пора. Завтра к восьми, не хочу чувствовать себя ходячим трупом.       — Ты такой скучный, — Чонгук огорченно присвистывает и бьет Чимина по заднице. — Все так хорошо начиналось! Нам почти что удалось вывести Джина из себя.       Чимин лишь закатывает глаза и бесцеремонно взъерошивает его волосы на макушке, выбивая из Чонгука раздраженный скулеж.       — Продолжай в том же духе и увидишь последствия.       Чонгук делает совсем детскую вещь: показывает Чимину язык — и тот ему подыгрывает, «отрезая» его ножницами из сложенных пальцев. Юнги не сдерживается и издает смешок, получая от Чонгука взгляд с отчетливо проглядывающимся «предатель»‎. Они прощаются с Чимином, даже не проводив его до коридора.       Оставшись втроем, у них появляется куда больше места на диване, поэтому, как только Чимин уходит, Чонгук тут же отлепляется от бока Юнги, к которому прижимался все это время, и Юнги облегченно выдыхает, кажется, впервые за этот вечер. За неимением лучшего занятия он собирает как можно больше контейнеров из-под еды и пустых стаканов и отправляется на кухню.       Как раз в тот момент, когда он намывает последний стакан, на кухне появляется Чонгук и, подперев дверной косяк плечом, начинает пристально его разглядывать. Когда Юнги заканчивает, расставив посуду на специальном сушильном коврике, и оборачивается, он замечает, что на чужих губах играет легкая улыбка.       — Правильно, просто стой там и смотри, как я беру всю работу на себя.       — Ты в моем доме, — подмечает Чонгук. Юнги окидывает его невозмутимым взглядом и изо всех сил старается сохранить лицо, когда тот заливается смехом. — Похоже, Джин тоже скоро уйдет, он заснул на диване. Ты останешься?       Это... непривычно. Обычно Чонгук не просит его остаться — наоборот, это просто происходит без слов. Юнги прикусывает нижнюю губу изнутри и кивает, соглашаясь, в то время как Чонгук, немного задержавшись в проходе, разворачивается и возвращается в гостиную.        Еще несколько секунд Юнги проводит стоя истуканом у раковины, чувствуя себя до странного взвинченным безо всякой на то причины. Скорее всего, они всего-то случайным образом выберут одну из пластинок в коллекции и будут слушать ее до тех пор, пока последний звук не растворится в воздухе, и Чонгук не задремлет, после чего Юнги уйдет незамеченным, как всегда это и происходит. На этом все — ничего необычного.       Когда он возвращается в гостиную, Чонгук и Джин обнимаются, что само по себе не такое уж и незнакомое зрелище, но, учитывая то, что вместо объятий они чаще всего стукаются друг с другом кулаками, это все равно заставляет Юнги притормозить. Вскоре Джин застает его за разглядыванием и, хлопнув Чонгука по спине, спешит отстраниться.       Проходя мимо, он так же хлопает по плечу Юнги и шепотом, с полуулыбкой на губах, чуть наклонившись к уху, желает ему доброй ночи. Юнги никак не может отделаться от ощущения, что Чонгука словно бы передают из рук в руки, и, как только слышится хлопок входной двери и они остаются совершенно одни, тот кивком головы указывает в сторону своей спальни. Юнги молча следует.       Когда он прикрывает за собой дверь, Чонгук уже ставит пластинку, убавляя громкость до минимума. Это одни из тех совершенно незнакомых исполнителей, которых не знает ни одна живая душа, но он просто обожает: приятная и успокаивающая мелодия. Они присаживаются на кровать и на протяжении нескольких минут без лишних слов наслаждаются музыкой. Воздух заметно тяжелеет от повисшего напряжения. Несколько раз Чонгук размыкает губы, желая начать разговор, но после каждой такой попытки отступает в нерешительности.       Спустя три песни он собирается с духом и говорит:       — Мои родители, — Юнги тут же отводит взгляд, принимаясь разглядывать подол своей майки. — Они хотели, чтобы я занимался серфингом. Это, я думаю, ты и так знаешь.       — Чонгук, — перебивает Юнги после того, как чужой голос дрогнул на последнем слоге. Чонгук почти что лихорадочно находит своими глазами его. — Ты не обязан рассказывать мне об этом.       — Знаю, — уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. — Но я хочу.       «Это важно для него, — успокаивает себя Юнги. — Поэтому он уделяет этому так много внимания».       Чонгук продолжает:       — Сколько я себя помню, я всегда занимался серфингом. Постоянно. В молодости родители тоже катались на доске — так они и познакомились — и, как только я научился самостоятельно стоять на ногах и они поняли, что я не так уж в этом плох, они сделали серфинг моим увлечением. Не думай, что я люблю его только из-за них: моя любовь росла вместе со мной, и теперь это тоже является неотъемлемой частью меня.       Юнги хочется сказать, что он понимает. Хочется согласиться, что нет вещи хуже той, когда люди думают, что ты не любишь то, чем по-настоящему увлечен. Но взгляд Чонгука устремлен в потолок, а ему не хочется его перебивать.       — Когда мне было шестнадцать, я открыл для себя пение. Я всегда любил музыку, она очаровывала меня, но я никогда не думал что-то с этим делать. На создание коллекции пластинок и правда ушли годы, я не шутил. В моей школе планировали сыграть спектакль, точнее, мюзикл, и я решил попробовать пройти прослушивание на главную роль. До того дня я никогда не пел и все равно каким-то образом прошел, хотя в то время был не слишком хорош. Я получил главную роль и в течение следующих пяти месяцев все, чем я занимался, было пение. Мне это нравилось.       А вот Юнги совсем не нравится то, к чему все идет, но он не вмешивается. Время от времени Чонгук обводит свою комнату взглядом, словно ищет предмет, за который мог бы зацепиться, и продолжает:       — Родители бесились из-за того, что в свободное время я занимаюсь не серфингом. Они готовили меня к соревнованиям, которые должны были состояться через несколько дней после мюзикла — по всей видимости, считали что подготовки на протяжении шестнадцати лет было по-прежнему недостаточно. Тем не менее они позволили мне выступить. Премьера прошла идеально: мне аплодировали стоя, и директор хотел, чтобы я присоединился к школьному хору, но я знал, что этому никогда не произойти. Потом настало время соревнований. Я... Боже, Юнги, я едва ли прошел, выступив просто ужасно. Родители были в ярости.        Когда Юнги слышит, как голос Чонгука слабеет, он не раздумывая берет его за руку, но тот настолько сильно погружен в собственные воспоминания, что, похоже, даже не замечает этого.       — Следовательно, больше никакого пения. Я умолял их, повторял, как сильно мне нравится музыка, но они... Они даже слушать меня не хотели. Поэтому я занимался серфингом. До этого я пел в свободное время, но после случившегося — никогда, и уж точно не рядом с ними. Я знаю, что они меня любят, что они всего лишь желали для меня самого лучшего, но тогда я был слишком зол. В девятнадцать я поступил в колледж. Родители оплатили обучение, купили мне дом, но я не рассказал им, что выбрал вокал в качестве основной специализации. Я не мог сказать им.       Это действительно объясняло многое. Юнги, продолжая слушать рассказ Чонгука, только и делал, что безмолвно надеялся на то, чтобы эта история закончилась именно на этой ноте как можно скорее, потому что, судя по всему, ее конец обещает быть не самым радужным.       — Затем, примерно за месяц до своего двадцать первого дня рождения, я должен был принимать участие в еще одном соревновании. В тот день мы снова повздорили с родителями. К тому времени они уже покинули остров: соревнование проходило в другом месте. Во время разминки я упал с доски. На мне не было гидрокостюма — отсюда и шрам. В воде было так много крови, все произошло на глазах у моих соперников, судей... Думаю, ты можешь себе представить, что было после. Я не появлялся на занятиях несколько недель, даже не предупредив преподавателей о случившемся. Мой колледж был небольшим, в каком-то смысле допотопным — я и подумать не мог, что они решат позвонить родителям и сообщить о всех пропущенных мною парах.       Внезапно Чонгук сжимает его руку сильнее — Юнги тут же переводит на него взгляд, задерживая дыхание.       — Вокал, теория музыки, история музыки. Они перечислили все предметы, которые я пропустил. Родители были в бешенстве, я никогда не видел их настолько разозленными. Они сказали, что мне за это воздалось, что именно поэтому я поранился. Затем отказали в оплате обучения и разорвали со мной все связи. Это стало последней каплей. Но перед тем, как оставить меня, сказали, чтобы я продолжал заниматься серфингом, потому что это единственное, в чем я хорош. Я должен бросить музыку и последовать их совету, ведь если понимаю, что для меня хорошо, а что — нет, я так и поступлю. Мы не общаемся уже около двух лет.       Юнги не замечает, что Чонгук плачет, пока не слышит тихое шмыганье носом. Он садится на кровати, чтобы лучше его видеть. Руки дрожат.       — Чонгук.       — Прости, что разревелся, — смеется он, вытирая застилающие глаза слезы. — Я рассказал тебе, потому что подумал, что это ответит на все те вопросы, которые тебя, наверное, мучали. Хотел, чтобы ты тоже знал.       — Спасибо, — Юнги хочет смахнуть влагу с щек Чонгука, но не может разжать стиснутые в гневе кулаки. — За то, что поделился со мной. Спасибо. Мне очень и очень жаль, что все так вышло.       Чонгук качает головой:       — Не стоит. Я уже смирился.       — Нет, — решительно настроенный Юнги тоже качнул головой. — Нет, Чонгук, это чушь. Просто смешно.       Чонгук замирает, и, если бы Юнги был сейчас в более трезвом уме, он бы не упустил эту перемену. Знать бы ему самому, почему его накрыло такой мощной волной злости. Возможно, потому что история Чонгука слишком сильно резонирует с его собственной: было время, когда люди точно так же «советовали» ему не бросать свою стабильную работу ради чего-то, в чем он хорош лишь наполовину, но чем всецело увлечен. Но больше всего Юнги противен тот факт, что Чонгук получил нож в спину от собственных родителей, изначально самых близких для любого человека людей.       — Это полная чушь. Ты бы мог зайти далеко, занимаясь музыкой. Хоть я и не слышал, как ты поешь, однако... — он должен замолчать. На подкорке сознания Юнги понимает, что должен, но он никогда не мог похвастаться излишней рассудительностью, когда в нем играла злость. — Почему они даже не задумывались, что в музыкальной индустрии ты сможешь достичь большего, чем занимаясь серфингом?       Чонгук крупно вздрагивает и отстраняется. Сначала Юнги не понимает, почему, но уже в следующее мгновение перед его глазами появляется чужое отрешенное лицо. С каждой прошедшей секундой Чонгук снова прячется в свою скорлупу, пока единственным следом эмоций на его лице не становится потухший, остекленевший взгляд.       — Что?       — Я... — пытается объясниться Юнги. — Там больше возможностей.       — Я люблю серфинг, Юнги, — одними губами произносит Чонгук. — Это вся моя жизнь. Я построил неплохую карьеру. Или ты считаешь, что я недостаточно хорош?       — Чонгук... — сердце глухо ухает в груди.       Чонгук его не слышит:       — Полагаю, никакого «достаточно» не существует, когда дело касается музыки и тебя. Разве не поэтому ты уехал из города? Успех в продюсировании так сильно вскружил голову, что ты не смог этого вынести?       Настала очередь Юнги вздрагивать. Разговор принял такой неожиданный оборот, что у него закружилась голова. Он никогда не видел, чтобы настроение Чонгука менялось так быстро и он закрывался в себе как по щелчку пальцев. Юнги прекрасно знает, как важен для него серфинг, он видел это собственными глазами, но сейчас он не может совладать со словами. Чонгук смотрит на него и словно бы не узнает.       — Думаю, ты просто боишься, Чонгук. Возможно, ты боишься оставлять этот остров, потому что со временем осозна́ешь, что вся твоя жизнь вертелась только вокруг серфинга, когда ты мог добиться успеха, попробовав себя в чем-то другом. Ты не хочешь смотреть правде в глаза.       Чонгук вскакивает на ноги так быстро, что по инерции это задевает и Юнги, который тоже поднимается с кровати. Его пальцы онемели.       — Думаю, тебе лучше уйти.       — Что? — у Юнги спирает дыхание, как будто он только что пересек финишную черту марафона, как будто его швырнули за борт посреди океана со свинцовыми грузами, примотанными к лодыжкам.       — Я сказал, что тебе лучше уйти. Уходи, — с каждой секундой блеск с глазах Чонгука становится более очевидным. Юнги примерзает к одному месту, чувствуя, как онемение растекается вверх по предплечьям и груди, заполняя пустоту между ребрами и в конечном итоге охватывает его сердце.       Из дома Чонгука он практически вылетает, в спешке даже не потрудившись закрыть входную дверь, и бежит до тех пор, пока чужой дом не скрывается из виду. Удары шагов эхом разносятся по всему телу. Юнги не сбавляет шага, пока не оказывается перед входом в гостиницу Джина. К счастью, свет выключен — Джин, вероятнее всего, уже в постели, поэтому он вряд ли станет свидетелем того, как Юнги возвращается и прислоняется к двери спиной, пытаясь унять свое бешеное сердцебиение.       Они не кричали друг на друга, это даже нельзя назвать полноценной ссорой, но то целое, что между ними было, определенно пошло трещинами. Они сцепились не из-за чего — Юнги винит в этом себя. Чонгук раскрылся перед ним, рассказал нечто важное, а он поступил опрометчиво, испортив всю ситуацию. Юнги не может не паниковать, потому что все шло так хорошо, и, как оказалось, даже это было лишь вопросом времени: где-нибудь он все же должен был облажаться.       Ему не требуется много времени, чтобы собрать вещи. Теперь все становится на свои места: он ждал толчка, который стал бы отправной точкой для возвращения в Сеул. Юнги ненавидит саму идею, но рано или поздно это должно было случиться. Долго бы это все равно не продлилось.       Ему становится стыдно перед Джином и Чимином за то, что он уходит даже не попрощавшись, поэтому он решает выпотрошить свой бумажник и оставить все деньги, что у него есть, на подушке. По правде говоря, Юнги ничего не чувствует: его сердце перестало разгонять кровь по телу в ту самую секунду, когда он сложил первую майку и запихнул ее в рюкзак. В голове пустота, его ничего больше не тревожит, как и бывает в те моменты, когда ты ни о чем не думаешь.       Бензина в баке должно хватить, чтобы добраться до Сеула без проблем. По сравнению с безмолвием наступившей ночи, двигатель машины заводится оглушительно громко. Юнги прокручивает собственные слова, сказанные Чонгуку, слова, сказанные самим Чонгуком, снова и снова, чувствуя, как к горлу подбирается тошнота. Он видел его грустным и сердитым, но Юнги ни разу не видел Чонгука обиженным: тот никогда не смотрел на него с таким равнодушием и предательством. Юнги не может больше здесь оставаться.       Он вцепляется в руль железной хваткой и за всю дорогу ни разу не останавливается. Юнги всегда был хорош в разграничении своей жизни и подавлении ненужных эмоций: если он достаточно долго не будет вспоминать о случившемся, он сможет забыть. Он дает себе месяц, чтобы спродюсировать все написанные песни и наверстать упущенное с Тэхеном и Хосоком, и затем вся эта история вылетит у него из головы. Он будет скучать по острову, который изменил его жизнь к лучшему, но он также умеет отпускать и людей, и вещи.       (Даже если ты должен цепляться за них, даже когда за них стоило бороться, даже когда они не хотели, чтобы ты их отпускал, даже если ты не хочешь их отпускать...)       Мысль о нахождении в своей квартире в одиночестве вызывает отвращение, поэтому он держит путь прямо к Тэхену. Хосок в такое время уже наверняка спит — Юнги не хочет беспокоить его, а Тэхен, скорее всего, еще даже не ложился. Юнги не может оставаться один на один с собой. Только не сегодня.       Единственное свободное парковочное место находится в противоположной стороне от подъезда Тэхена, но Юнги это не сильно волнует. Одинокий рюкзак, заброшенный на задние сидения, выглядит ничтожно. Холодный ночной воздух немного отрезвляет, остужая пылающие щеки. Он зол на себя, на Чонгука и на всю ситуацию в целом. Поднявшись по лестнице, перескакивая сразу через две ступеньки, Юнги колотит в дверь квартиры Тэхена так сильно, что костяшки начинают ныть.       С другой стороны слышится шарканье, затем — звук открывающегося дверного замка. Видеть Тэхена снова как наконец-то сделать глоток свежего воздуха. Его волосы отросли (теперь это маллет), на кончик носа опустились очки, а плечи обтягивает шелковая пижама. Он изменился внешне, но открытый мягкий взгляд остался прежним. Юнги чувствует, как внутри него что-то крошится.       — Я все испортил, — к концу фразы его голос ломается от долгого молчания и переполняющих эмоций. Тэхен оттаивает: опускает плечи, наклоняется вперед и притягивает ближе к себе за запястье. Юнги прижимается к его груди и не знает, куда деть безвольно болтающиеся руки — он никогда не был большим поклонником объятий, но, когда Тэхен обхватывает его за плечи, он решает пристроить ладони на его талии.        — Юнги, — все же в жизни голос Тэхена намного глубже, чем по телефону.       Юнги качает головой, прижимаясь макушкой к его груди, и едва ли замечает, как Тэхен пятится назад, заводя их обоих в квартиру.       — Я так сильно облажался, Тэхен.       — Я уверен, что все еще можно исправить, — бормочет тот в его волосы. — Такая возможность есть всегда, хоть сейчас ты и убежден в обратном.       Даже окажись слова Тэхена правдой, Юнги проще принять то, что ситуация неисправима, чем поверить в них. Так у него хотя бы будет веский повод держаться от острова подальше и не грезить о возвращении.       Этим вечером они практически не разговаривают. Тэхен шокирован его приездом, они оба уставшие, поэтому было решено лечь спать. Юнги сворачивается калачиком в чужой кровати, спиной ощущая исходящее от тела Тэхена тепло.       Он просыпается первым и, наскоро одевшись, уходит. Изначально Юнги хотел по-быстрому приготовить завтрак или заварить кофе, но, подумав, что созданным шумом может только разбудить Тэхена, отбросил эту идею. Случись так, им бы пришлось поговорить о произошедшем, а к такому Юнги пока что не готов. Он едет к себе домой. Дорога расплывается перед слипающимися глазами, а язык во рту как будто бы распухает.       По сравнению с тем, к чему он уже привык, мегаполис удручает своей унылостью. Из-за утренних пробок начинает раскалываться голова, сейчас больше всего на свете Юнги хочет скорее оказаться в родной постели и перед тем, как ему придется общаться с людьми, проспать как минимум два дня.       Возле здания он сталкивается с одним из соседей. Их разговор довольно короткий: сосед удивляется, что Юнги еще жив, а тот, в свою очередь, полусонно бормочет ему в ответ что-то, что он вряд ли сможет вспомнить позже. С того дня, как он уехал, квартира совсем не изменилась. Нахлынувшее чувство дежавю кружит голову, и Юнги, едва ли добравшись до спальни, падает на кровать, проваливаясь в глубокий сон.       Он спит восемнадцать часов. Конечно, это не два дня, но довольно близко. Юнги будят чужие голоса и парящий в воздухе запах чего-то аппетитного. Он трет заспанные глаза и выходит из спальни, натыкаясь на Тэхена и Хосока, копошащихся на его кухне.       Кажется, он вот-вот готов разрыдаться.       Они снова перекидываются лишь парочкой фраз. Бо́льшую часть времени, проведенного за столом, Хосок пристально на него смотрит, за что, Юнги уверен, тот и получает пинок от Тэхена. Юнги быстро справляется с едой, помогает с мытьем посуды и вскользь бормочет о том, что сегодня он хочет немного поработать над новыми песнями. Хосок с Тэхеном спешат уйти, не забыв напоследок стиснуть его в своих крепких объятиях и перекинуться между собой парочкой взглядов, которые Юнги не оставляет без внимания.       Доставать исписанные лирикой блокноты из рюкзака все равно что сыпать соль на рану. Юнги переодевается в спортивные штаны и огромную толстовку с капюшоном и садится за просторный письменный стол с клавиатурой, несколькими мониторами, динамиками и множеством другой техники, для которой потребовались годы накоплений.       Он листает пропитанные морской солью страницы блокнота, находит самые любимые строки и умудряется сделать прилично звучащий каркас для четырех будущих треков до захода солнца. Затем заказывает еду на дом и ужинает лежа на диване в гостиной, наблюдая за тем, как темнеет за окном небо. Юнги чувствует себя совершенно опустошенным.       Ближе к десяти вечера в дверь ломится Намджун. Юнги едва ли отказывается от мысли притвориться спящими (или и вовсе отсутствующим), но, зная Намджуна, тот действительно мог бы запросто выломать его входную дверь, а, учитывая его нынешнее состояние, это не то, с чем он хотел бы иметь дело. Приходится с неохотой, но все же впустить.       — Почему ты не предупредил меня, что возвращаешься? — спрашивает он после их десятиминутного приветствия и объятий. Юнги хмурит брови.       — Я вернулся только вчера ночью, и... этого даже не было в моих планах.       Намджун обдумывает его слова. Юнги видит, что у того на языке вертится много вопросов и глубоких, но жестоких в своей правде слов, однако в конечном счете Намджун лишь кивает головой. Они включают любимую дораму Юнги и спустя какое-то время засыпают прямо на диване.       Когда Юнги просыпается, Намджуна уже нигде не видно, но то место, где лежала его голова, еще хранит тепло. На столике перед ним стоит чашка кофе, а к холодильнику прикреплена записка, написанная корявым почерком — ее Юнги обещает себе прочесть чуть позже. Он выпивает приготовленный кофе (такой, какой любит: немного обезжиренного молока, без сахара) и, чтобы хорошенько взбодриться, принимает ледяной душ, после которого чувствует себя все так же отвратительно.       Он доводит до конца две песни. Бесспорно, они вышли отличными, возможно, даже могут носить официальное звание его фаворитов. Юнги сразу же решает, что они будут выпущены под псевдонимом Шуги, а не под его именем. Теперь игнорировать все гложущие мысли становится тяжелее вдвойне, учитывая то, что эти песни существуют только благодаря пережитому.       Дни пролетают так быстро и незаметно, что Юнги начинает казаться, что он теряет смысл времени. Джин и Чимин заваливают его сообщениями по типу «надеемся, что у тебя все хорошо» и множеством других вещей, которые мозг Юнги, перечитывающего их по пять раз, не в силах переварить. Всех сообщений ждет одна и та же участь: он жмет «удалить». Написанная на острове лирика превращается в восемь неплохих песен, которые он спродюсировал за впечатляющие четыре недели. Наверное, он действительно побил собственный рекорд по быстроте, но Юнги не испытывает предполагаемого восторга.       Проходит месяц. Он проводит время в компании Тэхена, Хосока и Намджуна, которые учатся избегать той самой болезненной темы. Через Намджуна Юнги узнает, что Хосок и Тэхен по какой-то причине еще не начали встречаться, но их флирт настолько очевиден, что вызывает чувство тошноты. Он также узнает о повышении Намджуна на работе, поэтому они решают отпраздновать это событие (лучше поздно, чем никогда). Юнги преследует неимоверное желание рассказать им о Джине, Чимине и Чонгуке, но язык не поворачивается, поэтому он ограничивается фотографиями на телефоне.       Похоже, ему становится лучше: он научился жить с ощущением пустоты в груди, так что сейчас это практически его не тревожит. Шесть недель, наполненные упорной работой и молчанием о чем-то важном, пролетают как одно мгновение. «Возможно, — думает Юнги, — я мог бы к этому привыкнуть».

***

       Спустя семь недель в Сеуле Тэхен, Хосок и Намджун загоняют его в угол в его собственной квартире.       Юнги, пригубив одну бутылку пива, чувствует себя более расслабленно, чем обычно. Не это ли идеальная возможность для нападения? Да, вечер был спланирован безупечно — он даже не может злиться на ребят.       — Как долго ты собираешься вести себя так? — Тэхен спрашивает напрямую. Атмосфера в комнате меняется так быстро, что Юнги невольно ежится.       Он подумывает притвориться дурачком, но Тэхен слишком умен, чтобы повестись на его уловку.       — Ближайшее время, — размыто отвечает Юнги, отводя взгляд на манер обиженного ребенка. Тэхен хмурит свои и до того грозные брови.       — Я не верю, что ты мог облажаться настолько сильно, — встревает Хосок. Если бы в Юнги осталась хоть капля энергии, он бы сейчас засмеялся. — Там ты был так счастлив, Юнги. Что бы ни случилось, не стоит так легко от этого отказываться.       Юнги вздыхает и опускает голову, рассматривая ноги Намджуна.       — Я ранил его чувства, — очень тихо поясняет он, рассчитывая на то, что они не смогут расслышать. — Этого достаточно.       Ему даже нет необходимости поднимать глаза: и так понятно, что троица обменивается мрачными взглядами. Юнги кожей ощущает напряжение в воздухе, удивляясь, почему его друзья в беспокоящих его вещах разбираются намного лучше, чем он сам.       — Юнги, что все-таки случилось? — продолжает настаивать Тэхен.       Юнги не может поделиться историей целиком, но они имеют полное право узнать хотя бы какую-то ее часть.       — Он рассказал мне кое-что важное. Кое-что очень серьезное. А я ляпнул не то, и все пошло наперекосяк. Мы поругались, он попросил меня уйти. Что я и сделал.       Хосок вздыхает, подушечкой пальца отбивая какой-то ритм по пивной банке, а ногой — по полу. Они не общались так давно, что Юнги уже и не помнит, что могут означать эти незначительные движения.       — Ты просто взял и уехал? Даже не подождав, чтобы поговорить на свежую голову? — уточняет Тэхен. В данный момент Юнги его немного ненавидит за то, что тот знает, где именно нужно копнуть поглубже.       — Нет, я просто уехал.       Повисшую в комнате тишину нарушает Намджун:       — Тебе нужно вернуться, Юнги. Ты и сам это знаешь. Тебе вообще не нужно было приезжать обратно.       Юнги поднимает голову:       — Но я скучаю по вам, ребята. Скучаю по всему этому.       — Мы тоже скучаем, но мы всегда будем здесь. Всем нам хотелось бы, чтобы ты был счастлив, — говорит Хосок. Он уже оставил пивную банку в покое, но продолжает нервно дергать ногой, за что получает пристальный взгляд от Тэхена.       Юнги прикрывает веки, вымученно вздыхая:       — Вы уверены? Думаете, мне стоит поехать?       — Нельзя знать наверняка, но я всецело поддерживаю эту идею, — спокойный и ровный тембр голоса Намджуна помогает Юнги успокоить свое сбивчивое сердцебиение, подстраиваясь под его тон. — Если вдруг окажется, что мы ошибались, то мы будем ждать тебя здесь. Всегда.       Перед уходом они наводят порядок, а затем невероятно долго прощаются, толпясь у дверей. В этот раз Юнги ловит себя на том, что не сильно уж и возражает. Этой ночью он обещает себе хорошенько выспаться, прежде чем принимать очередное необдуманное решение. Потому что он хочет все исправить, а не просто наложить пластырь на куски разбитого и оставить как есть — для этого ведь тоже требуется подходящий настрой.       Два дня спустя Юнги целых тридцать минут колдует над упаковкой вещей в чемодан. Он по отдельности заглядывает к Тэхену, Хосоку и Намджуну, которые провожают его со слезами на глазах. Юнги практически взрывается от переполняющих благодарности и любви, сжигающих его изнутри. Но сейчас при мысли о том, куда он едет, действительно едет, он переживает и нервничает куда больше.       По правде говоря, Юнги просто в ужасе. Во всех своих прошлых отношениях ему не приходилось извиняться: обычно все ссоры сводились к шутке. На этот раз ему понадобится нечто большее.       Дорога такая же живописная, какой Юнги ее запомнил. Он включает радио, покачивая ногой в ритм играющей песне, и открывает окна, впуская в салон соленый воздух, ласкающий лицо.

***

      На этот раз на острове он оказывается абсолютно преднамеренно.       Юнги не знает, почему он думал, что спустя каких-то семь недель здесь все может измениться до неузнаваемости, но он все равно удивляется, обнаружив, что все выглядит прежним. Даже деревья, склонившиеся над дорогой, казалось бы, остались такими же. Юнги загорается желанием прокатиться по городу, но, боясь встретить кого-нибудь знакомого, подъезжает прямо к гостинице, смотрит на руль ровно шесть минут и, набравшись смелости, подходит ко входной двери.       Одно мгновение, которое кажется несколькими часами, он бездумно рассматривает потрескавшуюся бледно-голубую краску и только затем обхватывает дверную ручку, поворачивая. Юнги рассчитывал на то, что дома никого не будет: обычно в такое время, в четыре часа дня, Джина редко можно было найти в гостинице — но сейчас, открыв дверь чуть шире, он сразу же натыкается на черную макушку сидящего на диване человека, смотрящего телевизор.       Джин оборачивается, чтобы проверить, кто пришел. После увиденного можно отчетливо проследить, как до этого безмятежное выражение его лица охватывает потрясение. Юнги и глазом не успевает моргнуть, как тот вскакивает с дивана и несется в прихожую, чуть колеблясь, словно не уверен в том, что глаза его не обманывают.       — Юнги? — с неверием спрашивает Джин. Его голос едва заметно дрожит. В доме по-прежнему пахнет неспелыми яблоками и солью — Юнги и подумать не мог, какое облегчение испытает, наполнив легкие этим запахом снова.       — Извини, — он практически задыхается, когда Джин заключает его в крепкие объятия.       — Господи, мы думали, что ты умер. Когда я проснулся, Чонгук спал в моей постели, а ты пропал... Если бы не Тэхен-       У Юнги возникает слишком много вопросов после сказанного Джином, но ему приходится остановиться на чем-то одном:       — Тэхен? Что?       — Мы обменялись номерами после того разговора. Он сказал мне, что ты жив-здоров, и больше ничего. Думаю, он разозлился на меня, но-       — Боже, Джин, мне так жаль.       — Спасибо.       Когда они наконец разрывают объятия, отстраняясь, до Юнги доходит остальная часть сказанного о... Чонгуке.       — Как много ты знаешь? — лучше покончить с этим как можно скорее.       — Не особо, — признается Джин. Они все еще топчутся в прихожей, Юнги чувствует, как под подошвой его обуви поскрипывает песок. — Чонгук... Тем утром я проснулся раньше него, лежащего в моей кровати. Он выглядел так, словно плакал всю ночь. Я ушел готовить завтрак, а когда вернулся, уже не застал его. После этого он исчез на какое-то время, и потом рассказал, что вы поссорились, он сказал тебе уйти, и ты ушел.       Снова слышать о Чонгуке спустя недели попыток забыть о нем — практически невыносимо. От услышанного у Юнги щемит сердце и, будь его воля, он бы сел и рассказал Джину все с самого начала, но сейчас не время и не место.       — В общих чертах... Да, так и было, — Юнги кивает. В горле пересохло. — Я сделал ему больно.       Джин нахмурил брови, смотря на Юнги так, словно тот мог испариться в любое мгновение.       — Но он сделал тебе больно в ответ.       Юнги не может возразить, потому что это правда, хоть он и был тем, кто все начал. В конечном итоге Джин зовет Чимина, и того чуть не хватает удар, когда он встречается взглядом с неловко сидящим на диване Юнги, который начинает извиняться уже перед ними обоими: теперь он, кажется, никак не может остановить поток своих «простите»‎. После десятого — или около того — извинения Чимин ударяет его по бедру и просит заткнуться. Теперь между ними все как и прежде.       Они останавливаются на том, чтобы не ставить Чонгука в известность до тех пор, пока Юнги не будет к этому готов. Ему требуется некоторое время, чтобы освоиться и свыкнуться с мыслью о том, что он снова на острове, снова рядом со своими друзьями, в гостинице Джина. Если бы он в этот же день решил встретиться с Чонгуком, его мозг, скорее бы всего, взорвался. Он все еще чувствует зияющую дыру в районе ребер, но с течением времени даже она начинает медленно затягиваться.       Спустя несколько часов непрерывной болтовни Чимин решает остаться у Джина на ночь, а Юнги тащит чемодан в свою прежнюю комнату и чуть ли не рыдает, увидев смятые купюры, неизменно лежащие на подушке.

***

       Проходит еще одна неделя без общения с Чонгуком. Юнги не выходит из дома лишний раз, только в крайних случаях: если уж очень хочется где-нибудь перекусить или глотнуть свежего воздуха. Однажды он решил побродить по пляжу, но, как только увидел группу из нескольких серферов, тут же развернулся и поспешил обратно. Ему совсем не стыдно признавать, что он и правда боится случайно столкнуться с Чонгуком.       Джин с Чимином дали обещание сохранить возвращение Юнги в секрете, строго придерживаясь его. Они также упомянули, что Чонгук взял больше рабочих смен, поэтому в последнее время от него редко можно что-то услышать. Юнги ненавидит себя за то, что он сам к этому хоть и отчасти, но причастен.       Во вторник он просыпается вместе с первыми лучами солнца. Долго принимает душ, одевается, и садится за стол, бессмысленно глядя в окно. Примерно через час это занятие ему надоедает и, как только Юнги собирается выйти из комнаты и спуститься вниз, слух улавливает шелест поднимающихся по скрипучей лестнице шагов. Но дело в том, что он абсолютно уверен: Джин еще не выходил из своей комнаты.       Обычно он не обращал внимания на других приезжих, как и не испытывал чувства паранойи, услышав чужие шаги за пределами своей комнаты. Однако что-то знакомое в них... Что-то подсказывает ему притормозить. Так он и поступает: прислоняется к двери спиной, задержав дыхание. Юнги не может понять, то ли ему просто мерещится, то ли кто-то действительно останавливается прямо перед его комнатой.       Прежде чем может случиться что-то непоправимое, по лестнице спускается Джин и, запыхавшись, с кем-то здоровается. С ним здороваются в ответ, и... серьезно, Юнги готов упасть в обморок.       — Привет, — это голос Чонгука. Юнги и не предполагал, что чужой голос может так сильно его взбудоражить — именно это и происходит. Он скребет ногтями по внутренней стороне ладоней, успокаиваясь, и думает лишь о том, что, открой он дверь прямо сейчас, они с Чонгуком столкнулись бы лицом к лицу. — Извини, — продолжает тот совершенно неискренне, — мне показалось, я что-то слышал.       Джин нервно и явно наигранно смеется и, не медля ни секунды, спускается с Чонгуком вниз по лестнице и выходит из дома, возвращаясь к намеченным ими планам. Юнги на всякий случай стоит перед дверью лишние пятнадцать минут и, только удостоверившись, что все в порядке, покидает комнату. Витающий в коридоре запах лемонграсса точно является плодом его воображения.       Юнги медленно спускается вниз, как будто бы Чонгук будет прятаться и выжидать момента, чтобы застать его врасплох. Он осматривает весь дом и только потом чувствует себя достаточно спокойно, чтобы сесть и перекусить. Интересно, открыл бы дверь Чонгук, не подойди Джин вовремя?       Через час или около того заглядывает Чимин. У него сегодня выходной, поэтому целый день они проводят вместе, наверстывая упущенное, разговаривая на самые разные темы: танцы, музыка, и, как ни странно, Чонгук.       — Ты бы видел его тогда, Юнги, — Чимин печально качает головой. — Он снова замкнулся в себе, не разговаривал со мной и Джином целую неделю.       — Мне жаль, — снова начинает он, даже не осознавая, за что извиняется. Может, он надеется, что, произнеся это определенное количество раз, Чонгук сможет почувствовать все его сожаление?       — Он сам пришел к этому решению, — Чимин задумчиво вертит в руках стакан. — Чонгук всегда был таким: он сильно изменяется, когда ему причиняют боль, а потом старательно зализывает собственные раны.       — Я должен извиниться перед ним, — вместо миллионов других мыслей, крутящихся в голове, Юнги решает озвучить именно эту — самую правдивую и откровенную. Чимин согласно кивает.       — Да, ты и сам знаешь.

***

       Юнги этого не планировал. Честно не планировал. Но в хаосе спонтанных решений и поступков, в который превратилась его жизнь, это безусловно стало еще одной нелепостью.       Дорогу к дому Чонгука он знает как собственные пять пальцев, даже когда перед глазами все расплывается от бега. Чуть ранее он лежал по другой бок от Джина, бездельничая, как в какой-то момент в его голове родилась новая безумная идея. Вместо того, чтобы сидеть в ожидании чуда, Юнги возьмет себя в руки и сделает все сам.       На заявление, что он собирается к Чонгуку, Джин лишь кивнул и неуверенно улыбнулся, как будто не поверил. Наверное, такая реакция его только подстегнула, наверное, именно поэтому он бежит так быстро — так, что болят ноги, тело потряхивает, а в боку колет. Подсознательно Юнги понимает, что ему следовало бы сесть и еще раз хорошенько все обдумать, но, с другой стороны, если он не сделает этого сейчас, то потом уже никогда не наберется смелости.       Также есть несколько вариантов развития событий. В первом Чонгука может не оказаться дома, во втором он может не впустить его, а в третьем — даже не захочет с ним разговаривать. Юнги мысленно себя успокаивает, готовясь к любым трудностям.       Оказавшись прямо напротив чужой двери, он стучит несколько раз, так грубо, что из-за соприкосновения с твердой поверхностью кожа на костяшках начинает саднить. В этой реальности Чонгук открывает ему дверь, и Юнги видит его, на самом деле видит, к чему был совершенно не готов.       У Чонгука темные волосы. Все той же длины, разделенные пробором посередине и слегка волнистые у концов, только насыщенно черного цвета, который подчеркивает глубину его глаз, чуть сильнее выделяет острые брови и гладкость смуглой кожи. Перед собой Юнги видит очень красивого парня, один взгляд на которого выбивает из него все крохи оставшегося кислорода в легких. На лице Чонгука сменяются шок, недоверие, волнение и, наконец, паника. Видя его широко распахнутые глаза и приоткрытые губы, Юнги не может поверить, что он посмел причинить Чонгуку боль, когда он смотрит на него в ответ так открыто и откровенно, заставляя сердце лихорадочно колотиться.       — Юнги, — зовет Чонгук. Это не вопрос, всего лишь его имя, произнесенное самой обычной интонацией. До этого момента ему еще никогда так сильно не нравилось звучание собственного имени. Выражение лица Чонгука нечитабельно, но у Юнги все равно спирает дыхание.       Он не хочет казаться слишком самоуверенным, но:       — Впустишь меня?       Юнги так и не отдышался от своего спринтерского забега, его волосы наверняка растрепались от бьющего в лицо ветра, щеки раскраснелись, а одежда смялась, но Чонгук, оглядев его с ног до головы, кивает и отступает в сторону, пропуская внутрь.       За те два месяца, что они не виделись, Чонгук, не считая цвета волос, практически не изменился. Юнги действительно нужно перестать думать, что за такое относительно небольшое количество времени все могло перемениться. Он следует за Чонгуком в гостиную, замечая, что фильм на телевизоре поставлен на паузу.       — Хочешь чего-нибудь выпить? — спрашивает его Чонгук, присаживаясь на стул. Юнги качает головой и устраивается на диване.       — Тебе идет этот цвет, — подмечает он спустя пару секунд. Юнги не смотрит на Чонгука, но надеется, что комплимент прозвучал теплее, чем показалось.       — Спасибо, — боковым зрением он улавливает, как Чонгук взъерошивает волосы ладонью. — Розовый начал надоедать.       Юнги кивает целых три раза, мучительно отчетливо ощущая свое малейшее движение, неудобное положение на диване и каждый вздох, звучащий чересчур громко в тишине дома, разбавляемой доносящимся шумом волн.       — Когда ты приехал? — осторожно, в каком-то смысле даже робко интересуется Чонгук.       — Неделю назад, — признается Юнги после небольшой внутренней борьбы между «сказать правду» и «соврать». Чонгук непроизвольно разворачивается к нему всем телом.       — Неделю? — переспрашивает он, удивляясь. Когда Юнги кивает, Чонгук резко выдыхает. — Мне ничего не говорили.       — Потому что я попросил их этого не делать, — снова честный ответ. Чонгук замирает, затем бормочет «а, понятно», и Юнги больше не может этого выносить. — Боже, Чонгук, прости меня, — должно быть, вышло резче, чем он ожидал, потому что Чонгук заметно вздрагивает и наконец-то встречается с ним рассеянным взглядом. — Мне очень жаль, я так сильно сожалею о том дне. Ты поделился со мной самым личным, а я отнесся к этому просто ужасно. Ты заслуживаешь лучшего, мне так жаль, что я ранил тебя. Я знаю, насколько важен для тебя серфинг, и как сильно ты любишь этот остров, я-       — Юнги, — зовет Чонгук, но Юнги его не слышит, продолжая бессвязно лепетать, и тогда Чонгук резко подается вперед, перегибаясь через диванный подлокотник, и обхватывает его щеки ладонями, призывая замолчать. — Юнги.       Затихнув, он медленно выдыхает, с трепетом рассматривая лицо напротив.       — Все в порядке, я прощаю тебя. Мне тоже стоит извиниться за свои слова тогда. Я говорил несерьезно, извини. Я долго корил себя за то, что прогнал тебя, и очень сильно хотел попросить тебя вернуться, но не знал, как это сделать. Прости еще раз, — он отнимает свои руки от его щек и возвращается на место.       Юнги набирает в легкие как можно больше воздуха и растерянно кивает:       — Все хорошо. Мы оба наломали дров.       — Я думал... Думал, что ты больше никогда не вернешься, — шепчет Чонгук, отводя взгляд.       — Я тоже так думал, — немного пристыженно произносит Юнги. — Я не хотел оставлять здесь все как есть. Но если теперь ты захочешь, чтобы я снова ушел, когда мы все проясняли, я тебя пойму-       — Нет, — Чонгук его перебивает, хмуро взглянув исподлобья, словно подобные слова его обижают. — Я не хочу. Конечно, только если ты не хочешь этого сам.       Юнги приподнимает уголки губ в, казалось бы, едва заметной улыбке, но взгляд Чонгука все равно скользит вниз к его губам, а затем снова вверх, возвращаясь к глазам.       — Не хочу.       Юнги не знает, что делать дальше. Последние два месяца он только и делал, что ломал голову над тем, как все исправить. Он не ожидал, что все закончится так хорошо, поэтому теперь, разобравшись во всем, он чувствует себя поставленным в тупик. Некоторое время они сидят молча, каждый думая о своем. Юнги знает, что сейчас ему лучше оставить Чонгука одного, чтобы привести мысли в порядок и привыкнуть к тому, что все снова хорошо. Даже если это «хорошо» никогда не будет прежним.       Чонгук выглядит так, словно ему еще есть, что сказать, в то время как Юнги переполнен чувствами: он не знает, сможет ли выдержать такого Чонгука прямо сейчас. Чонгука с обновленным чернильным цветом волос и полными надежды глазами. Поэтому он встает и прощается. Чонгук доводит его до входной двери и, выйдя на крыльцо, провожает удаляющуюся спину Юнги взглядом, пока его силуэт не растворяется вдали.

***

       С учетом последних событий, Юнги все никак не может отделаться от странного ощущения, что все прошло слишком уж гладко. Он не из тех, кто смотрит дареному коню в зубы, и никогда не думал, что подобные вещи можно разрешить так просто. Когда Юнги возвращается домой, Джин расхаживает по периметру гостиной и вслух размышляет о том, что он вряд ли пошел к Чонгуку всерьез, ведь был еще совершенно не готов. Юнги приходится позвать Чимина, после прихода которого он рассказывает им обоим, что с Чонгуком они вроде как помирились, и старается не забивать голову мыслями о том, почему на словах «это все, что произошло» они выглядят такими разочарованными.       Медленно, но верно все возвращается на круги своя. Они снова проводят время вчетвером. Однажды, когда Чонгук, Джин и Чимин еще не вернулись со своей ночной прогулки, Юнги лежит без сна в постели. На часах уже давно за полночь, когда он слышит, как Джин заходит в дом и поднимается по лестнице. В его сердце все еще теплится надежда.       Юнги переживал, что за два месяца подавления своих чувств к Чонгуку они в конечном итоге и правда могут исчезнуть. Это оказалось самым большим заблуждением в его жизни.       Он часто созванивается с Тэхеном, Хосоком и Намджуном, держа их в курсе всех последних событий и заверяя, что с каждым новым днем он чувствует себя более удовлетворенным и снова прикипевшим к этому месту — теперь никакой попутный ветер не загонит его обратно в Сеул. Они как и всегда желают удачи и говорят, что скучают. Из-за этого сердце Юнги разрывается от любви.       (Также ты тратишь много времени, чтобы вновь запомнить, как свет играет на его темных волосах, как они переливаются на солнце и блестят, когда с них стекает морская вода. Теперь его кожа кажется еще более бархатистой и мягкой на ощупь — все, что ты хочешь сделать, это протянуть руку и коснуться ее, но, боясь обжечься, продолжаешь прижимать ладони к груди в надежде, что они не сделают лишнего по собственной воле. И ты любишь, любишь так сильно, что в конечном итоге это может тебя уничтожить.)

***

      Видеть Чонгука, занимающегося серфингом снова, все равно что глотнуть воздуха спустя несколько дней, недель или месяцев, проведенных под водой. Когда Чонгук разворачивает свою доску в направлении Юнги и машет с улыбкой на лице, его легкие расширяются, и он чувствует себя правильно, чувствует себя так, словно все наконец-то наладилось.       Как оказалось, к концу ноября температура здесь падает совсем незначительно: всего-то на несколько градусов. Выходя на воду, Чонгук надевает специальный утолщенный гидрокостюм, но даже в нем продолжает дрожать, пока не переоденется в нормальную одежду и не просушит волосы полотенцем. Каждый раз, когда Юнги собирается на улицу, он тоже утепляется, накидывая на плечи дополнительную толстовку, а блюда, которые готовит Джин, из освежающих превращаются в горячие и очень сытные. Юнги узнает, что снег здесь — явление довольно редкое, и вместо него зачастую поднимается сильный ветер, ночью температура резко падает, а волны становятся опаснее — и все это происходит в течение трех месяцев, вплоть до февраля.       Однако зимы здесь все же намного приятнее. Юнги замечает, что Чонгук плохо переносит холод, кутаясь в несколько слоев одежды, даже если на улице все еще солнечно. Практически каждый вечер они собираются в гостиной Джина, сворачиваясь на диване и в креслах, и едят только что приготовленный горячий суп. Сейчас Юнги и представить не может, как он смог отказаться от всего этого и уехать.       Все так быстро встает на свои места, что это даже пугает. Юнги обращает внимание на то, что Чонгук с ним осторожничает, как делал в самые первые дни их знакомства. Похоже, эти крохотные перемены замечает только он, поэтому и продолжает твердить себе, что все в порядке. Ничего страшного.       Юнги даже не успевает перевести дыхание, как наступает декабрь, а вместе с ним приближается и Рождество. В его животе начинает зарождаться легкий страх, он оседает где-то глубоко внутри и тянет все ниже и ниже, прибивая к земле, превращаясь в настоящий мандраж.       Они с Чимином идут по магазинам за подарками, и ему довольно грубо напоминают, что в их выборе он не силен. В то время как всего за каких-то десять минут Чимин набирает целую корзинку, в руках у Юнги оказывается всего лишь одна деревянная лопатка для Джина, которому, он уверен, она даже не нужна.       Про уже готовый подарок для Чонгука он решает никому не говорить. Его он закончил еще в Сеуле, несколько месяцев назад, сидя взаперти в своей квартире, собирая кусочки лирики, написанной на полях блокнотов, воедино.       В сочельник все они рассаживаются на полу в гостиной Джина, играя в чересчур древнюю настольную игру, которую откопали пылящейся в одном из шкафов, и пьют неправильно приготовленный гоголь-моголь. С пропорциями явно намудрили, потому что на вкус он — чистый алкоголь. Время от времени комнату заливает их громкий смех, наполняющий не только пространство, но и все пустые места в груди Юнги.       Когда наступает время закругляться, Юнги настаивает на том, чтобы проводить Чонгука до дома под предлогом того, что тот пьян, а сам Юнги просто хочет убедиться, что он доберется домой в целости и сохранности. Никто не возражает — лишь понимающе улыбаются. Они идут по дороге, залитой лунным светом. С моря веет прохладой, но курток с собой у них нет, поэтому Юнги придвигается чуть ближе, соприкасаясь плечами, и надеется, что это хоть как-то поможет согреться.       Ключ от дома Чонгука холодит ладонь всю дорогу. Юнги открывает дверь, и, как только они переступают порог, Чонгук накреняется в сторону. До спальни Юнги приходится тащить его на себе. Он укладывает его на кровать, стаскивает обувь и идет на кухню, некоторое время копаясь в шкафчиках, пока не находит пластинку болеутоляющих.       Когда Юнги возвращается в спальню, Чонгук уже умиротворенно посапывает, раскинувшись на кровати в позе морской звезды. Не сдержав улыбки, он оставляет заодно прихваченную бутылку воды и лекарство на прикроватной тумбочке и достает диск из заднего кармана джинсов, раздумывая, куда бы его положить. В итоге останавливается на проигрывателе.       На поверхности диска маркером выведено небрежное «So Far Away» — признаться, не самое лучшее название, которое ему когда-либо удавалось придумать, зато... вполне себе подходящее. Юнги чувствует, как внутри него словно бы затихает бушующий до этого шторм. Прежде чем уйти, он бросает на Чонгука еще один взгляд, убеждаясь, что с ним все в порядке. Всю обратную дорогу до гостиницы Джина, сердце в его груди радостно трепещет, а ветер продолжает играть с вытянутыми в воздух руками, оглаживая каждый палец.

***

       Хорошенько подумав, они решили, что организовать рождественский ужин будет намного проще, чем завтрак или обед. Весь день от Чимина и Чонгука ничего не слышно, но Юнги, помогая Джину с готовкой и сервировкой, все равно чувствует себя до странного довольным, как никогда раньше.       Он болтает по телефону с Тэхеном, Хосоком и Намджуном целых два часа. Хоть те и рассказывают, что они решили праздновать в его квартире, сам Юнги пребывает в таком хорошем расположении духа, что такая новость вряд ли смогла бы его расстроить.       Чонгук с Чимином приходят ближе к шести, когда за окном уже начинает темнеть и поднимается сильный ветер. Об оставленном диске Чонгук не говорит ни слова, но Юнги и не надо слышать ничего в ответ: где-то в глубине души он знает, что Чонгуку обязательно должно понравиться. Они набивают свои животы и выпивают (только чтобы согреться!). Когда наступает время подарков, Чимин протягивает ему шикарный набор ручек и блокнот в кожаном переплете с такой заботой, что Юнги считает свой подарок в виде спортивного тейпа и лечебных пластырей полным ничтожеством.       В любом случае Чимин вежливо их принимает, как и Джин принимает свою деревянную лопатку и протягивает ключ от гостиницы в ответ. Сердце Юнги разрывается от переполняющих чувств. Когда подходит очередь Чонгука, он краснеет и, опустив взгляд на колени, бормочет:       — Я забыл подарок дома.       По неизвестной причине Юнги начинает улыбаться. Они распивают еще немного алкоголя и смотрят фильмы, пока не начинают клевать носами. Чимин снова решает остаться у Джина — на этом они и заканчивают, хоть Юнги вместо сонливости все еще немного взвинчен. Чонгук говорит, что ему нужно сбегать домой и кое-что захватить, поэтому Юнги решает, что у него есть достаточное количество времени, чтобы прогуляться до пляжа и обратно к тому моменту, как тот вернется.       Пляж в ночное время определенно несет в себе что-то таинственное. Песок кажется белоснежным по сравнению с чернотой неотделимого от неба океана, растянувшегося в обе стороны. Юнги подбирается ближе к воде, позволяя накатывающему приливу намочить его ноги, и вскоре слышит, как за его спиной кто-то бежит, вздымая песок. Когда он оборачивается, Чонгук, крепко сжимающий что-то в руке, только-только начинает замедляться. Его черные волосы красиво трепещут на ветру.       — Юнги, — зовет он, задыхаясь, как будто без этого Юнги бы не обратил на него внимания. — Я послушал. Я послушал песню.       Они поменялись местами: теперь задыхаться начинает Юнги. Он замирает на одном месте и разворачивается к Чонгуку полностью, медленно моргая. Чонгук не дает ему и возможности открыть рот, продолжая:       — Она прекрасна. Никогда не слышал ничего подобного. Я... боже, я заплакал, осознав большое количество вещей. Я хочу сказать тебе очень многое, но понимаю, что у меня мало времени, поэтому... Вот.       Чонгук вытягивает руку и разжимает пальцы. Юнги и не знал, что он может влюбиться еще сильнее: на чужой раскрытой ладони лежит небольшой клочок бумаги с выведенными петляющим почерком Чонгука цифрами. Он делает несколько шагов вперед, забирая его, привычным движением вынимает свой телефон из заднего кармана и подрагивающими пальцами набирает номер, кажущийся смутно знакомым.       Юнги пристально разглядывает Чонгука, не прекращая вслушиваться в длинные гудки. Он обводит глазами черты его лица и изгиб носа, пересчитывает веснушки и все родинки: под губой, на щеке и ушной раковине — и наконец встречается с испытывающим взглядом, согревающим воздух между ними.       — Мин Юнги? — на другом конце раздается женский голос. — Вы хотите подтвердить вашу встречу с господином Бан? Мы уже записали вас на-       В голове Юнги проносятся все те случаи, когда он рассказывал Чонгуку о своем желании уйти с нынешней работы, о том, как тяжело выпускать музыку через фриланс под сценическим именем, как сильно он хотел бы построить настоящую музыкальную карьеру и работать в компании директора Бан, и Чонгук... Чонгук все это запомнил.       Юнги шепчет торопливое «да» и сбрасывает вызов, пытаясь совладать с трясущимися руками и засунуть телефон обратно в карман. Клочок бумаги сминается пальцами. Он слышит, как Чонгук, готовый заговорить в любую секунду, тяжело сглатывает, резко втягивает воздух носом, собираясь с силами, и затем произносит:       — Извини, если это показалось слишком наглым с моей стороны. Я всего лишь... Я не был уверен в своих действиях до конца, пока не послушал твою песню. Послушал и все понял. Юнги, у тебя огромный талант, о котором ты даже не подозреваешь. Я хочу, чтобы у тебя было право выбора, хочу, чтобы у тебя было все, чего ты только пожелаешь.       — Чонгук, — шепчет, нет, скорее умоляет Юнги. Они стоят всего в нескольких шагах друг напротив друга. Чужое имя, слетевшее с его губ, уносится вместе с ветром, очередной порыв которого забирается под расстегнутую на несколько пуговиц рубашку Чонгука, раздувая, и она практически соскальзывает с плеч.       Чонгук делает глубокий вдох и продолжает:       — Ватные шарики в моей груди. Юнги, ты превратил их в сад. В сад, который душит меня в самом хорошем смысле этого слова. Он зацветает, когда ты находишься рядом, только благодаря тебе, и я... Я влюблен в тебя. Люблю тебя так сильно, но не знаю, что с этим делать.       Юнги растерянно моргает. Возможно, он ослышался? Но Чонгук смотрит на него с такой открытой искренностью, что Юнги даже не пытается остановить себя: он шагает вперед и накрывает его губы своими.       Поцелуи с Чонгуком можно сравнить с серфингом. Они кажутся немного беспорядочными, также разгоняя по крови адреналин, но настолько правильными из-за того, как Юнги мягко толкается в его рот своим языком, из-за того, что Чонгук позволяет ему это сделать, крепко цепляясь за ткань рубашки по бокам, и того, как Юнги обхватывает ладонями узкую талию в ответ, ощущая, как чужое тело плавится под этим прикосновением, начиная дрожать.       Они целуются так несдержанно и грубо, что, отстранившись, Юнги замечает, что его губы онемели. Рубашка плотно обтянула его спину: настолько сильно Чонгук в нее вцепился. Некоторое время они просто стоят, дыша в унисон, пока мысли Юнги продолжают крутиться только вокруг одного человека. Чонгук, везде Чонгук, всегда был только Чонгук. Он практически теряет сознание, услышав:       — Пойдем домой?

***

      (Этой ночью ты прижимаешь его к простыням, восхищаясь тем, как чутко и отзывчиво его тело реагирует на твою ласку, как он выгибается навстречу, отдавая всего себя целиком. А ты едва ли знаешь, как обращаться с такой желанной ценностью в своих руках. Его движения плавны и текучи, словно бы он — воплощение воды, в которой ты тонешь и задыхаешься, пока вы целуетесь и пока лежите, плотно переплетаясь телами, так, чтобы ни один миллиметр кожи не остался без внимания. Тогда ты говоришь, что любишь больше, чем можешь вынести, и то, как после этого он всхлипывает и льнет ближе для очередного поцелуя, кружит голову и обдает взмокшую кожу жаром. Он засыпает, вжавшись лицом в твои ключицы, и ты больше не боишься любви, как и не беспокоишься о том, во что впоследствии она может тебя превратить).

***

      Юнги будит солнечный свет, проникающий сквозь распахнутые окна. Теплый луч касается его обнаженного плеча, но Чонгук под его боком греет еще сильнее.        Сейчас слишком рано для сложных мыслительных процессов, поэтому Юнги решает сосредоточиться на ощущении торчащих в разные стороны волос Чонгука, щекочущих его щеку, и на том, как свет мягко заливает комнату, превращая чужую кожу в податливое золото. Чонгук спит крепким сном, горячо дыша в его грудь. Юнги притягивает его к себе, обнимая еще крепче, и зарывается пальцами в копну смоляных волос. Любит.       Когда Чонгук проснется, они улыбнутся друг другу и в одних лишь боксерах пойдут на кухню готовить завтрак. Потом Юнги рука об руку прогуляется с ним до пляжа и заглянет к Джину с Чимином, стараясь не смущаться, когда те все поймут лишь по выражениям их лиц.       Юнги отправится на собеседование в компанию директора Бан, которое пройдет просто отлично, бросит свою нынешнюю работу и отпразднует это событие с Тэхеном, Намджуном и Хосоком, а потом будет любить Чонгука в постели так страстно, что они оба будут чувствовать последствия этого в течение нескольких последующих дней. Он будет называть его своим парнем, наслаждаясь тем, как естественно это прозвучит, будет держать Чонгука за руку и целовать, когда захочет и где захочет — Юнги его добьется.       Пройдут недели, затем месяцы. Юнги позвонит Тэхену и не столько разрешит, сколько подтвердит, что они с Хосоком могут занять его квартиру. Они решат навестить друг друга к наступлению осени, и к этому времени Юнги захочет познакомить Чонгука со своей семьей, но все пройдет гладко — конечно, сейчас он не может этого знать, но так и будет.       Все наконец-то встанет на свои законные места. Через два года они с Чонгуком переберутся в новый дом прямо на побережье, буквально в десяти минутах ходьбы от Джина и Чимина. Юнги начнет выпускать музыку под своим именем и так и не опубликует «So Far Away», но это даже к лучшему. Пролетят годы. Будет нелегко, но они пройдут через все трудности, и, когда Юнги наконец достанет кольцо, спрятанное в небольшом футляре в ящике с нижним бельем, он почувствует, что еще никогда не принимал в своей жизни настолько правильного решения.       Ну а пока лежащий рядом Чонгук начинает шевелиться, бормоча что-то отдаленно напоминающее «доброе утро». Юнги поворачивает голову, нежно целуя его в висок, и шепчет:       — Споешь для меня?