Gratuitous

Разрушьте кто-нибудь этот бесконечный круговорот событий, сожгите к чертям, убейте, чтобы даже трупа не осталось, замесите это сутулое тело в асфальт (всё равно нормальных дорог нет, лишняя кочка не будет заметна). Мин Юнги берёт в руки свой потрёпанный портфель с подготовленными для студентов заданиями и идёт на работу, проговаривая про себя эту мантру. Он слабо улыбается проходящим мимо людям и желает им добра, света, счастья… И чтобы они никогда в своей жизни не допускали и мысли, чтобы стать преподавателем. Это не нечто банальное вроде «это неблагодарный труд» или «студенты нынче совсем на нас не похожи и, плевать, что время другое там… прогресс неумолим и так далее». Нет, причина нелюбви Юнги к своей профессии заключается в обыкновенном наблюдении. Мин проводит занятия, отвечает на вопросы, рассказывает историю литературы со всей любовью, на которую только способен, но время всё спешит, а года уходят. Из молодого перспективного педагога, мечтающего научить людей покорять вершины в мире литературы, он превратился в подкованного профессора с угасшим огнём в глазах. Разумеется, он видел, как появляются на Свет юные гении, когда они впервые решаются на высказывание сугубо своего мнения, а не цитирования этих дебильных строк из анализа произведения (переходите по ссылке, пожалуйста, у нас всё бесплатно и без регистрации. Всего в один клик вы откроете для себя точку зрения автора на его же произведение. Разумеется, он сам нам и рассказал о своей задумке, символизме, проблематике… Полностью скопируйте наш анализ и не переживайте, вас таких сообразительных наберётся точно не пол-аудитории). Но так бывает далеко не всегда. Юнги стареет, теряя тот прежний запал, направленный на поиск самородков, маленьких звёзд, которые своими словами, текстами и мыслями способны светить ярче всего Космоса. Мин видит, как зажигая одно сердце, он медленно увядает сам. Как это происходит и почему, ему непонятно. Как будто он отдаёт часть своей души и вкладывает её в студента. Педагоги же должны так делать? Верно? По мере приближения к университету ноги Юнги всё тяжелеют, наверное, скоро он станет одним из этих странных скрючившихся тополей. Будет себе спокойно расти, пока какой-нибудь недалёкий не подойдёт ковырять кору ради неровного сердечка и еле читаемых двух букв в его середине. Время проходит, а метод ухаживаний совсем не меняется. Юнги поднимается по лестнице крыльца и заходит внутрь. Пожалуй, если бы его попросили завязать глаза и найти свой кабинет в полнейшей темноте, он бы нашёл его с лёгкостью. Даже умудрился бы вставить ключ без помощи зрения, ориентируясь лишь на ощупь. Длинные коридоры с абсолютно идентичным зелёным полом из известного и любимого Мином фильма «Зелёная миля» каждый раз напоминают Юнги о том, что каждого студента, обучающегося в стенах их образовательного заведения, следует направить, указать им верную дорогу, где они смогут добиться большего, позволив своим сердцам биться ради искусства, ради своих творений. Здесь есть своя доля несправедливости. Многие ребята не получают заслуженной доли внимания среди педагогов, закапывая свой талант куда подальше. Юнги просто устал, устал вечно искать горючее для бедных студентов с поникшими головами и утратившими веру в себя, в своё творчество. Он выступает в роли наблюдателя, Юнги следит за юными дарованиями, которые стараются писать, помещая даже в малое количество строк всю душу. Однако все заслуги Мина тонут в этих бесчисленных грамотах и наградах, его роль в жизни института закрепляется в этих бессмысленных конкурсах, посвящённых поиску хорошего преподавателя. Они совсем забыли, что искать-то надо не учителя, а будущего классика, мастера слова, самого многообещающего студента. — Юнги, ты сегодня поздно. Опять бухал? — его коллега Чон Хосок, один из самых профессиональных (пьяниц) педагогов на кафедре. Мужчина шутливо толкает Мина в бок, а затем передаёт внушительную папку с документами в руки друга, — Опять надо возиться с бумагами. Шийко всё-таки отчисляют. Юнги останавливается в коридоре, как вкопанный. Он за Шийко две недели боролся в деканате, ему же обещали позволить несчастной студентке исправить ситуацию. Чтоб их… — Их даже её работы не убедили? Да там такая психология, такие чувства! Куда они смотрели? На её оценки по физической культуре? — Юнги зол, он действительно не понимает начальства. Ежегодно к ним приходят жалобы — видите ли кадров ценных у них нет. Конечно, их нет. Они сами от них избавляются, зато богатеньких бездарей в спину вперёд толкают. — Эй, друг! Ты остынь, остынь говорю! — Хосок цепкой хваткой Юнги удерживает на месте, знает же, дай ему волю, он весь деканат на уши поднимет. — Там всё уже решили. Не усугубляй положение, и с Шийко не разговаривай, не давай ей ложную надежду. — Хосок, это же человек! Это был её шанс на будущее, если она не может подтянуться шесть раз, это не значит, что её тексты — полная безнадёга. Чон кивает на услышанное. Конечно, он всё понимает, но и помочь они ей уже не смогут. Куда там… Её дело было закрыто ещё в первом семестре, оно было перечёркнуто красным, потому что сын областного прокурора захотел учиться здесь, а она просто стала жертвой прихоти важного сынка. Они идут в полном молчании, прерываемом лишь постукиванием каблуков по полу. В институте студенты уже давно бродят туда-сюда, перетаскивая огромные кипы своих начатых, а может давно законченных текстов, которые им всем нужно показывать на защите диплома. Мин задерживает взгляд на этих счастливчиках-студентах, когда-то он и сам был таким, окрылённым, мечтающим о неизведанных просторах человеческой мысли, когда слово обретало форму и покоряло людские сердца. Если бы его тогда открыли, если бы ему сказали, что у него есть дар, а не простое желание писать, он мог бы достичь высот. Он мог бы уже стоять на вершине мира. Однако Юнги выбрал другую дорогу, он решил во что бы то ни стало помогать писателям-любителям. Откуда они знают, что у них есть талант? Об этом говорил Юнги, он отвечал им на этот вопрос и помогал взобраться по лестнице в Небеса, оставаясь при этом внизу и удерживая её обеими руками. — Сонсэн-ним, Сонсэн-ним! Правда, бывают такие студенты, от которых ты сам периодически желаешь избавиться. Юнги сегодня пойдёт в церковь, ему срочно нужно поставить свечку за упокой одного приставучего, навязчивого, чересчур любопытного… — Да, Намджун? Если вы хотите узнать, что я в очередной раз думаю о вашей главной героине, то уверяю вас, моё мнение спустя ночь не изменилось, — Юнги разворачивается к нерадивому Киму, у которого комично быстро исчезает приветливая улыбка. Он вертит в руках своё произведение и вопросительно смотрит на преподавателя. — Правда? — Я уверен в этом. — Но… может вы невнимательно прочитали её, я же указал… — Намджун, — Юнги снисходительно улыбается, отмахиваясь от посвистываний Хосока сбоку. — Идея не может заключаться лишь в возникновении чувства. Почему вы не хотите обогатить сюжет событиями? Героиня не может просто любить… А как же эти самые значимые завитки на линии жизни, которые делают историю уникальной, интересной, в конце-то концов? Вы меня вообще слушаете? Намджун еле дышит, кажется, учитель впервые так долго с ним разговаривает, не находясь на занятии, а вот так… практически в двух метрах от него. Когда глаза в глаза. Что бы там ни говорил Чимин, а Мин Юнги до безумия красив. Возможно, у него есть эта свойственная взрослым, уже давно самодостаточным людям грубоватость в общении, но Ким чувствует еле заметный трепет даже от этого недовольного тона, вызывающего Кима на дуэль без победителей и проигравших. Он принял вызов ещё тогда, когда впервые увидел его на первом курсе. Его естественные тёмные волосы, обыкновенное бледное лицо и совершенно не уникальный разрез глаз покорили студента, стали его мотивом писать. Однажды Чимин спросил него: — Если ты говоришь, что эта спичка у доски не выделяется на общем фоне, но тем не менее ты называешь его красивым. Какого чёрта, хён? Как это работает? Он же стрёмный, Тэхён в сто раз симпатичнее. А что Намджун может ответить? Он наблюдал за Мин Юнги постоянно. Когда тот ел в столовой, давясь остывшим рисом под пристальным взглядом Хосока, когда Юнги тихо матерился под нос, ударив мизинец о ножку стола, когда у него случилось нечто плохое, и Юнги беззвучно плакал, закрывшись в каморке. Намджун лишь сказал: — Мне хочется назвать его красивым. Это как… ну, вот ты видишь библию… Возможно, внутри тебя нет веры в Бога, но каким-то образом ты же понимаешь, что эта книга священна. У тебя по-любому же рука не поднимется швырнуть её на стол или изрисовать страницы. Так вот, я и считаю красивым Юнги, потому что, это… ну… — Потому что это Юнги, да? Ну, судя по твоей логике, — Чимин закончил мысль за Намджуна и выглядел при этом невероятно счастливым. Он узнавал в этом мечтательном, немного грустном взгляде себя, стоило только посмотреть в сторону Тэхёна. У Кима нет способностей, он поступил, потому что родители посоветовали ему пойти на литературный из-за желания дедушки. Уже перед тем, как смерть постучалась к ним в двери, бедный старик попросил дочь сделать всё, чтобы Намджун начал писать. В нём есть нераскрытый талант… Намджун умеет ломать, крушить, убивать нервную систему Пака, когда Намджун не может вытащить ключ из замочной скважины (из-за этого они постоянно опаздывают в универ), но только не писать. Преподаватель зарубежной литературы — единственное, что его здесь удерживает. — Юнги-хён, вот говорил я тебе, будь поаккуратнее со своими учениками. Ты его сломал, — Хосок проводит ладонью перед окаменевшим лицом Намджуна и ухмыляется полнейшим отсутствием любой реакции. Чон Хосок — скрытый психолог, иллюзионист (если это касается кражи дорого виски прямо у тебя из-под носа), а ещё неплохой преподаватель со схожими с Юнги принципами. Он также старается разглядеть в студенте что-то помимо хорошей успеваемости. Что делать с этими оценками, если его разум не настроен на создание действительно интересных вещей. Что бы было с Маргарет Митчелл, если бы она в своё время не начала писать и не думала бы об этом ежечасно? Но вот эта его нетерпимость, некая бестактность в поведении иногда выводят Юнги из себя. Они уже двадцать минут стоят около Намджуна, все эти двадцать минут Мин подробно объяснял в пустоту идею и способы того, как можно безнадёжное убожество превратить в шедевр. (Для начала — поменять автора). — Ким Намджун! У нас не так много времени, чтобы посвящать его исключительно вашей персоне. Намджун просыпается мгновенно от такого резкого перехода. Монотонное и размеренное бормотание резко сменяется на ледяной холод. Ким часто моргает. Юнги копирует это движение. Хосок наверняка у себя в голове обсмеял их обоих. — Простите, сонсэн-ним, я задумался. Чуть приподнятые уголки тонких губ преподавателя, а у Намджуна внутри от этого еле заметного проявления эмоции бабочки врезаются в стенки живота. — Ничего страшного. Может, вы в этот момент поймали своё вдохновение… Со всеми бывает. Для писателя это нормально. Вдохновение… Глядя в спину Юнги, который наконец-то смог вздохнуть со спокойной душой, освободившись от странного надоедливого студента, Намджун спрашивает себя: а может ли вдохновение быть человеком… С обычным цветом волос, с совсем не уникальным разрезом глаз и тощим телосложением… Но тогда на ум снова приходит библия, и всё встаёт на свои места.