Методы борьбы со страхами

      Когда Гермиона вечером в пятницу упомянула, что отправила детей к родителям, Рон едва не набросился на неё прямо в коридоре, но, наткнувшись на красноречиво сдвинутые брови, поумерил пыл.       Поэтому сначала у них был романтический ужин в такой блаженной тишине, что они даже не разговаривали. И это было хо-ро-шо. Потом Рон мыл посуду, а Гермиона, кончиками пальцев проведя ему по лопаткам, пообещала ждать в спальне.       В тот вечер Рональд Уизли побил мировой рекорд по скорости отмывания тарелок.

* * *

      В коридоре — темно, но Рону и не хочется зажигать свет. Дверь в спальню приоткрыта, но и там не горит ни единой свечи. Ожидание чего-то особенного сидит в груди и от волнения подпрыгивает к горлу.       Рон заходит в комнату и закрывает за собой дверь.       Он не знает, что должен делать — прошептать: «Акцио, жена»? Он не успевает обдумать этот вариант, как в спину упирается кончик чужой палочки.       — Отдай мне, дорогой, — голос властный, но в нём Рон слышит то же, что и у него: предвкушение. Ему нравится эта игра. Ему нравятся любые игры с Гермионой, но боже, как давно они этого не делали.       — Конечно, солнышко, — нарочито беззаботно отзывается он и вытаскивает палочку, протягивая её за спину. Сердце гулко бухает в груди, он ощущает горячее дыхание Гермионы у себя на затылке и чувствует касание её прохладных пальцев к собственным рукам, когда она забирает палочку.       — Умничка, — хвалит Гермиона и шлёпает его по заднице.       Рон кусает губу и молится о том, чтобы не кончить сию же минуту.       Кончик её палочки всё ещё упирается ему между лопаток, и он не знает, стоит ли упасть на колени и убрать руки за голову. Ему очень хочется это сделать.       — Теперь… — палочка поднимается вверх к вороту футболки. — Пожалуйста… не шевелись.       Рон чувствует, как палочка нагревается. Он не знает, какое именно невербальное заклинание она выбрала, но уверен, что всё может пойти по пизде, если он шелохнётся.       Поэтому он даже не дышит.       Он чувствует, как расходится ткань на спине, а по позвоночнику тянется обжигающий след. Хочется передёрнуться, но он кремень. Он, блядь, аврор Уизли, и будь он проклят, если не сможет устоять перед проделками собственной жены, пусть и самой умной на свете.       Палочка упирается в пояс джинсов, и Рон мысленно прощается с любимым ремнём. Но Гермиона его удивляет — она отстраняется на секунду, а затем Рон чувствует, как потоки энергии расчерчивают его тело, и футболка лоскутами осыпается с него на пол.       Он всё же ёжится, и Гермиона довольно хмыкает, будто отлично видит его в темноте.       В следующий миг её маленькие руки уже расстёгивают ремень, нарочно касаясь короткими ногтями живота. Рон покрывается мурашками, кажется, с головы до пят, но всё ещё держит руки при себе. Это её игра, а не его.       Джинсы, правда, постигает та же участь, что и футболку, но Рону не особо их жаль, о них он даже не думает, пока горячий кончик палочки касается внутренней стороны бедра и проходит в опасной близости от паха.       — Ты замечательно справляешься, — хвалит его Гермиона, избавляясь от остатков одежды, и Рон чувствует себя на очередном уроке. О, он определённо знает, как поразить этого преподавателя.       Гермиона хватает его за руку и ведёт к кровати. Рон чувствует на ладони какую-то шершавую ткань и проводит пальцами вверх — ткань на ощупь тонкая и тянется до самого плеча. Гермиона привязывает его руки и, зачем-то, ноги. Она дразнится и, будто бы невзначай, касается члена, вынуждая Рона выгибаться навстречу, но тут же отдёргивает руку и заставляет лечь ровно.       — Тебе нравится? — тихий шёпот у самого уха прошивает похлеще Круциатуса. Ногти любовно царапают бока. Рон желает, чтобы она его растерзала.       Конечно, ему нравится!       — Тогда, наверное, ты не будешь против, если я включу свет? — игриво спрашивает она, притираясь странной тканью, которой покрыты даже ноги.       Он хочет поддержать её, но всё, что удаётся выдавить из себя — глухое «нет», которое, впрочем, она прекрасно слышит.       — Конечно, ты не против, — усмехается она, и Рон чувствует, что она тянется к выключателю.       Вспыхивает тусклый свет настольной лампы, но и его достаточно, чтобы оценить весь ужас, стоящий перед глазами.       — Блядь! — вырывается у Рона, прежде, чем он начинает судорожно рваться из сковывающих руки и ноги узлов. У него просто не хватает дыхания на то, чтобы заорать, пока, сидя на нём, огромный паук смеётся голосом Гермионы.       — Даже не старайся, дорогой, — скалится она, наблюдая за тщетными попытками вырваться. Рон не смотрит на неё — и одного первого взгляда хватило, чтобы оценить чёрное брюхо и множество мохнатых лап. Рон смотрит на свои руки и не верит глазам — это не верёвки, не ремни, а самая настоящая паутина. По спине скатывается мерзкая капля пота, и Рон думает, что это очередной паук и что ещё один ползёт вниз по виску и скоро залезет ему в ухо.       Он начинает рваться ещё сильнее, но горячее бедро грубо возвращает его на место.       — Я не отпущу тебя, Рон, — строго говорит Гермиона. — Твоя арахнофобия, знаешь ли, превысила уже все пределы. Ты две недели сбегаешь к Гарри, чтобы помыться, и почти ничего не пьёшь, чтобы не ходить в туалет, только потому, что у нас в душе завёлся паучок, которого слишком любят дети, чтобы убить его.       Да, когда она говорит так, он действительно выглядит нелепо, но…       — Но Гермиона… блядь, отпусти меня! — он не хочет, не хочет бороться. В конце концов, он дрался с оборотнями, сраным Петтигрю и остальной шушерой Волдеморта — почему он должен бороться ещё и с пауками?       — Нет! — повышает голос Гермиона, заставляя его прекратить все попытки снова вырваться. — Посмотри на меня, — добавляет она уже мягче.       Рон качает головой.       — Я заставлю тебя.       Вопреки здравому смыслу и страхам, от звука её голоса Рон снова начинает возбуждаться. Рон смотрит и ёжится. Он не может отогнать от себя впечатление, что лапки, пришитые к костюму, шевелятся. Он хочет сбросить с себя Гермиону. Хочет сбежать.       Гермиона чуть отстраняется, предоставляя ему лучший обзор: прозрачная чёрная ткань облегает всё её тело и переливается в тусклом свете лампы. Грудь и живот покрывают узоры из чёрной паутины. Он видит голую кожу лишь между ног, замечает бритый лобок и сглатывает.       — Тебе нравится, — утверждает она.       — Ничуть, — отрицает он, но Гермиона качается вперёд и касается обнажённой кожей его члена. Предателя.       Гермиона наклоняется, и паучьи лапки тихо шуршат позади. Это всё неправда, повторяет про себя он, только ткань, проволока и ещё какая-нибудь чепуха.       Это не особо помогает.       Рон вглядывается в её лицо, безмолвно умоляет остановиться — ему повсюду слышится шуршание и топот миллионов сраных маленьких лапок. Он снова дёргает руками, чтобы смахнуть невидимых членистоногих.       Это ужасное, ужасное наказание. Гермиона представляет собой сексуальное воплощение его худшего кошмара — её веки кажутся тяжёлыми, тёмными, густые ресницы создают тени на серых скулах, а когда она закрывает глаза, на него смотрят четыре пары маленьких блестящих серебряных глаз.       Ювелирная, мать её, работа.       Даже волосы, собранные в аккуратный тугой пучок, кажутся чернее ночи. Сама она — словно чёрная вдова. Ещё немного, и она в буквальном смысле ею окажется.       Рон стонет и отводит взгляд. Гермиона разочарованно вздыхает.       — Тебе понравится, — повторяет она и плавным движением соскальзывает к его ногам. Рон следит за тем, как она склоняется над ним, дышит тяжело и глубоко — она находит эту пытку возбуждающей, и Рон, не в силах сопротивляться, впитывает её возбуждение каждой клеточкой своего тела. — Не закрывай глаза.       Он не может не выполнить приказ — он под Империо, и уже очень давно. Гермионе для этого даже не надо было поднимать палочку. Он смотрит, как она опускается всё ниже, как прогибается спина и с тихим шорохом натягивается ткань покрытого блёстками костюма. Гермиона закрывает глаза и невесомо касается члена губами. Она рассчитала всё так, что Рону отлично видны паучьи глаза на веках — они движутся, они смотрят на него, пока Гермиона покрывает невесомыми поцелуями всю длину члена, а потом коротко целует головку.       Рон не дышит, в ушах стучит кровь, а руки деревенеют от напряжения. Он хочет закрыть глаза и хочет смотреть. Он не упускает ни одной детали, ни одного изменения в её лице. Гермиона языком подхватывает головку и без рук вбирает в себя член. Она легко сжимает зубы, заставляя Рона толкнуться навстречу — в потрясающе жаркий рот, до горла, до хрипа. Гермиона улыбается и позволяет ему это сделать.       Она насаживается сама, даёт ему возможность выбирать глубину и стонет, стонет, посылая вибрации, затрагивающие все глубинные струны Роновой души.       Он старается не смотреть на мерзкие паучьи лапки, растущие откуда-то из-за спины Гермионы, но они двигаются, правда, двигаются — они легко касаются тела Гермионы, поглаживают её сквозь тонкую ткань, вскользь задевают его ноги, заставляя волосы на них встать дыбом. Рон бесшумно кричит «твою мать», всё ещё не двигаясь, потому что Гермиона серьёзно сомкнула зубы почти у основания. Он готов кончить во всех смыслах этого слова, но Гермиона строго следит, чтобы он не сделал этого раньше времени. Наверняка у неё на сегодняшний вечер расписание.       Гермиона отстраняется и поворачивается к нему спиной. Теперь Рон видит её молочные бёдра, большой разрез между ними и то, как к ним тянутся чёрные конечности. Гермиона наклоняется, чёртовы мохнатые тентакли поглаживают её половые губы, раздвигают их и сразу два входят в неё. Остальные оглаживают её плечи, талию, раздвигают ягодицы и кружат вокруг ануса.       Рону хочется выть, провалиться сквозь кровать, пол и землю, но он всё смотрит и смотрит, пока с губ Гермионы не срывается сладкий стон, а из его горла что-то вроде рыка.       Гермиона оборачивается и раздражающе ухмыляется.       — Хочешь присоединиться? Если честно, этих мне мало.       — Нет, без них, — стоит на своём Рон.       — Как жаль, дорогой, что у тебя сейчас нет права голоса.       Гермиона грациозно перекидывает ноги и снова оказывается с ним лицом к лицу. Рон не смотрит, как она берёт в руки его член, как направляет в себя и как он соприкасается с теми штуковинами, что уже хозяйничают у неё во влагалище. Он чувствует мокрые ворсинки, но не может остановиться и сам толкается в неё.       Он смотрит на узоры из паутины на её груди. Рон не знает, бегают ли там маленькие паучки или это очередной обман воображения. Ему никогда не было так плохо и так хорошо одновременно. Гермиона качается на нём, и в какой-то момент «её» лапки начинают кружить по его телу, а ногти вонзаются в грудь. Восемь глаз на веках неотрывно следят за ним, как обычно лишая воли. Липкий страх вперемешку со страстью, сбитым дыханием и запахом его женщины сводят с ума. Он до боли, до посинения стискивает кулаки и сдаётся, когда Гермиона с громким стоном сжимается на нём, по капле выдавливая оставшиеся силы.       Рон откидывается на подушки. Он раздавлен, опустошён, маленькие липкие паучки ползают по телу, но у него нет сил с ними бороться, хотя Гермиона уже освободила и руки, и ноги.       На то, чтобы взять себя в руки, уходит то ли пять минут, то ли пять часов. За это время Рон успевает переосмыслить свои семейные ценности и прийти к заключению, что пауков он всё так же боится. Кое-что в мире просто должно остаться неизменным.       Волшебная палочка лежит на тумбочке, а Гермиона стоит перед зеркалом и смывает макияж. Она всё ещё не сняла костюм, но многочисленные ножки уже не двигаются.       Рон тоже кое-что умеет.       Он взмахивает палочкой, и вся одежда сгорает в пламени, не приносящем Гермионе никакого вреда. Она вздрагивает, когда он подходит сзади, и тихо матерится, когда больно тянет за резинку и распускает волосы.       Рон проводит рукой по залаченным волосам, виску и скуле, а потом сжимает горло. Гермиона следит за ним через зеркало. Теперь в её глазах страх.       — Я накажу тебя за это, солнышко, — говорит он и давит сильнее.       — Дети у бабушки до понедельника, — отвечает она одними губами.