reminiscence

      Для небольшой квартирки закатных рыжих лучей более чем достаточно, чтобы бледно-голубые обои кухни бледно-голубыми больше не были, словно кто-то разлил разбавленную акварель. В воздухе витает аромат растворимого кофе и сигаретного дыма, из колонок тихо поет Эд Ширран, а Саске восседает на подоконнике и дымит в открытую форточку. Наруто сегодня закрывает магазин, поэтому наконец-то можно переключить этот ебучий плейлист со всяким старьём и не выслушивать нытьё о том, что у них вообще-то есть лестничная площадка. «Не старьё, а история» — проносится в голове хрипловатым голосом и Учиха фыркает. Ну да, как же.       Кофе на вкус отвратительная холодная бурда в кружке с Тоторо, но Саске просто досыпает туда сахара и решает, что сойдёт, скоро ночь в конце концов. Конец ноября делает улицу тёмной и сырой, словно смотришь в какой-то подвал, где кишат люди. Суровый мужик в чёрной куртке больше похож на какого-то диллера, но он ёжится от пронизывающего осеннего ветра и слегка дёргает за повод. Нечто размером с кота, но подразумевающее собаку быстрыми перебежками возвращается к хозяину. Бабушка в цветастой юбке подкармливает кошек, и это хорошо, потому что свою очередь Саске сегодня утром благополучно пропустила. Поздние сообщения от научного руководителя штука непредсказуемая, особенно когда там куча правок и замечаний. Хотелось зарядить ноутом об стенку, а ещё лучше о бледное змуючное ебло преподавателя. Она сидела над этим целую ночь, вырубившись под утро за столом, и проснулась только в обед, когда Наруто уже ускакала на работу, не забыв укрыть её одеялом, но забыв вынести мусор.       Саске, наверное, никогда не признается, что ей нравится музыкальный вкус Наруто. Это что-то из детства, когда гора еды, запах жаренного лука по дому — Учиха младшая тогда бегала из комнаты в комнату, потому что Итачи с рыком носился следом. Мгновение — и вот ты растягивается на деревянных досках, потому что «Саске, милая, смотри под ноги». Без укора, но с качанием головы и маминой улыбкой. А потом отец достаёт переливающийся на свету жидким янтарём бренди и всё совсем хорошо. Он галантно подаёт Микото руку, а та в ответ смущённо прикрывает рот и смеётся, но встаёт и тянется с ним в центр зала. И вот вы, дети, сидите на жёстком полу, пока папа кружит маму в танце. И они какие-то такие сияющие, словно лампочки, и как-то моложе даже. Отец не крутой бизнесмен, мама не ждёт его ночами с приемов. Aerosmith словно про них написали свою forever young. Саске тогда повернулась к брату и спросила: «А что так?», а в ответ — улыбка и это ебучее качание головой. Узнаешь.       Саске двадцать один год, и она всё ещё не понимает, почему вокруг её родителей в такие вечера словно феи летали. Но она допивает холодный кофе, берёт в руки телефон, и включает песни. Не её, а те самые — то ли нарутовские, то ли родительские, непонятно. Зато Френк Синатра ей понятен и прост. Саске смотрит на дурацкие часы с котом, отмечая, во сколько Узумаки вернётся домой. У неё кроме прочего «Великий День, Когда Появляются Деньги», поэтому четкой уверенности, что готовить и готовить ли вообще нет. Что-то внутри жужжит в черепушке «Лапша, лапша, лапша». Лапша — это хорошо, решает Учиха, и снимает с руки резинку, чтобы завязать низкий хвост. Хвост — это очень громко, конечно, даже льстиво, потому что неделю назад это превратилось в культяпку, цитируя Суйгецу. Волосы просто раздражали, лезли в глаза, в рот, в нос, да куда они только не лезли. «Гордость девушки» она обрубала ножницами прямо в их квартире. Саске тряхнула головой, пропустила пряди сквозь руки — немногим длиннее уровня подбородка — и махнула рукой. Легко так сразу стало, плечи расслабились, казалось, что она даже курсовую допишет, но это только казалось. А потом выяснилось, что вся проблема была не в длине волос, а в отросшей чёлке, но это мелочи жизни. Наруто тогда рассмеялась, откопала где-то красную заколку и ловко убрала челку наверх. Наверное, когда она задержала пальцы у лица Учихи нужно было что-то сделать, и Саске сделала. Сделала вид, что этих четырех секунд не было.       Три года вместе живут, с самого школьного выпуска, а Саске, дура, просто стояла. Оно, знаете, сложно. Она девочка-тучка, а вот Наруто — солнце, такое пиздецки яркое, живое, что смотреть больно. А когда солнце светит — тучки уходят. Закон природы, иначе никак. Она всё ждала, когда у Узумаки кто-то появится. Ждала, когда придет домой — а там блондинистые вихры ниже лопаток пытаются уложить, завить, ещё бог знает что. Но нет, у Наруто маршрут — универ, работа, квартира.       Девушка закидывает гречневую лапшу в ковш, жарит курицу в соевом соусе и подкуривает сигарету. Курит на кухне она специально, рамен тоже из принципа не готовит. Щёлкает вытяжкой, которую не мыли с последнего ремонта (когда это было Учиха без понятия, квартира-то съёмная). Почему не приготовить обожаемый Наруто рамен, чтобы та пищалка и скакала от счастья — непонятно. Из учиховской вредности, пожалуй. Из этой же вредности Саске пилила Гаару взглядом и ждала, когда тот решится и пригласит Узумаки хотя бы в кино. У него же глаза сердечками и татуировка на лбу сияет, когда она появляется. Может, тогда бы Саске поняла, почему не готовить рамен — назло, почему чужая огромная футболка — во снах, почему её хозяйка — там же. Но этот придурок то ли такое ссыкло, то ли не так сильно нравится ему Наруто — не было свидания. Саске думает об этом и со злобы чуть пепел вместо соевого соуса не стряхивает. Пригласил бы, она бы хоть побесилась, может, разобралась бы в себе. Никакой от него пользы.       Когда Учиха выключает конфорку с лапшой и курицей, когда достаёт очередную сигарету, когда с колонок первыми аккордами звучит 4 Non Blondes — тогда дверной замок щёлкает, и с порога доносится весёлое «Я дома!».       Саске кидается к плейлисту, заметая следы преступления, чтобы не да бог не хитрый прищур глаз и не эта ебучая лисья улыбка. Наруто влетает в кухню, и ноябрьская стужа сходит с обоев. У неё оранжевый худак чуть ли не до колен и капюшоном на макушку, скрывая брови, а из карманов торчат наушники и сигареты (у Саске что-то в этот момент ёкает в прокуренном сердце). Огромный пакет с продуктами тянет её к земле, и если там будут хоть какие-то овощи и крупы, то это настоящее чудо. С тех пор, как саму Учиху выперли с подработки за хамство, она взяла на себя всю работу по дому, а Наруто большую часть расходов. Вроде пока нормально (они тянут деньги с отложенных на путешествия, но это мелочи, у Саске два собеседования на неделе).       — Да бля, опять ты за своё, — Наруто морщится и кидает пакет на пол, отмахиваясь от дыма и направляясь к окну. — Просила же.       Банка консервированного томатного супа резво катится под холодильник, и Саске наступает на холодный металл, не давая той скрыться. Узумаки распахивает окно и в комнату влетает сырой ветер, пробираясь под свободные шорты Учихи сквозь кожу и до самой кости. И поебать Наруто, что вытяжка работает, и что это она тут с улицы одета. Сначала делаем, потом думаем — вот наш девиз.       Сигарета шумно затухает в банке из-под консервы, и Учиха дёргает Наруто на себя за капюшон — кухня у них маленькая, достать можно в один рывок. Узумаки нелепо взмахивает руками.       — Какого…?       — Вытяжка нахуя? — шипит ей Саске. Она переступает через пакет, глянув мальком — куча всякой херни, ну как же — и с силой захлопывает окно.       — Да толку от твоей вытяжки! — Узумаки забавно надувает губы и зыркает на неё растрёпанным воробьём. — Всё провоняла своими сигаретами, даттебаё.       — А ты не нюхай.       — Совет — во! — она показательно выставляет большой палец вверх. — Охуенный.       — Обращайся.       Наруто показывает ей средний палец, поднимает с пола пакет, шумно перемещая его на стол. Оттуда одни за одними показываются упаковки рамена, пачки чипсов, отвратные супы в банках, апельсиновый сок и хлопья для завтрака. К хлопьям комплектом идёт молоко, а ещё с пакета, к охуеванию Учихи, появляются макароны, яйца и сыр.       — Ты меня прямо поражаешь, — Саске ухмыляется, переставляя это всё в холодильник. Узумаки сзади что-то обиженно бурчит про то, что она, вообще-то, тоже взрослая и ответственная. Наверное, это лучшая шутка, которую брюнетка слышала с их переезда в Америку.       Ей в затылок прилетает пачка сигарет. Учиха поворачивается, готовясь разразится матом, и в последний момент ловит упаковку помидоров в пленке. Ладно, так уж и быть. Глазища у Наруто — весёлые, задиристые, довольные непонятно чем. Обычные, в общем. Она решает, что идти чуть по коридору в их одну единственную комнату это не царское дело — узкие джинсы съезжают вниз по загорелым бёдрам прямо на кухне под цепкий взгляд Саске. Она перешагивает через ткань и отпинывает её под стол, словно не замечая опасного прищура своей соседки, и остаётся в зелёных носках с лягушками. У Наруто этих носков пар тридцать — одни чёрные, которое она не вернула Саске, одни белые оттуда же, и ебанутые. И придурошная привычка не носить дома штаны, которая Саске ну просто вымораживает нахуй. Потому что воспользоваться этой привычкой она никак не может, статус не тот. Не то, чтобы Узумаки хоть как-то парили статусы когда-либо в жизни, но вопрос в том, что они парят саму брюнетку.       Последними из пакета достаётся пак с четырьмя банками пива по акции. Вечер вторника их не ебёт, пары у универе тоже как-то не особо — Наруто кидает ещё прохладную банку Саске, и последняя морщится, когда из-под язычка с шипением вырывается пенка.       Пиво дрянь редкая, она больше как-то по виски и всему, что хоть как-то благородно и ебашит в затылок, но Наруто нравится, она его как чай может хлыстать. Узумаки подходит к ней, слегка пихая плечом, и ухмыляется. Её задница тут же взгромождается на столешнице, на которой Саске, на минуточку, готовит, чтобы они не подохли от гастрита и продуктовой корзины, которая сейчас целиком на Наруто.       — О, ты что-то сварганила? — курносый нос любопытно лезет под крышку. — Пахнет заебись.       — Какая высокая оценка моих кулинарных способностей.       — Бе-бе-бе, — Наруто высовывает юркий язык в гримасе, и, хватая лежащие рядом палочки, цепляет кусочек курицы. — На вкус тоже заебись.       Она мычит от удовольствия и прямо так, сидя на столешнице, с банкой пива в руке, ест из общей сковородки, запихиваясь, словно кто-то отберёт. Соевый соус капает с лапши на оранжевую ткань худи, рукава лезут в еду, и Узумаки дёргает их к локтям, чуть не расплескав свое пойло.       Ебучая катастрофа.       «Че ты в ней нашла?» — голос Суйгецу в голове звучит таким тоном, что хочется послать нахуй. Саске так и сделала, когда он это в лицо спросил. Сейчас вопрос просто висит раздражающим воспоминанием, потому что ничего вразумительного Саске тогда не сказала. Наруто просто такая Наруто, во всём — в каждой вещи, слове, движении, и больше ничего и не нужно было. Саске как в пятнадцать ебануло по голове, что мужики совсем не очень, так у неё с парнями ничего и не было. Правда, с девушками тоже особо не получалось, через какое-то время всё не то, не так. «Пиздец какой-то» — говорили ей, «ты хоть одумайся» — говорили. Саске вообще-то похуй на отношения, напряжение спустить и хочучку успокоить — и нормально.       Ты, Саске, не лесбиянка. У тебя радар только на одну Узумаки и настроен.       Радар на блондинку настраивать не нужно — она вот, рядышком, с теплыми боками и укушенным холодом носом. Сидит себе, жует, да запивает учихину стряпню пивом.       — Ты фево? — Наруто поворачивается к ней, смотрит внимательно-внимательно, и Саске моргает, сбрасывая наваждение. У девушки лапша к подбородку прилипла, а у Саске скоро глаз дёргаться будет от напряжения.       — Да заебалась, — Она кривится и тянется к чужому лицу, смахивая остатки еды. Наруто скользит розовым языком по губам, чуть не касаясь кончика большого пальца, и Учиха руку тут же одёргивает. Она залпом допивает остатки пива, морщится, выкидывает пустую банку в мусорку. «Я спать», — говорит, а на деле лежать и думать, когда её жизнь пошла по пизде. Когда она впервые украла у отца деньги? Когда брат съебался в неизвестном направлении? Когда Наруто с дуру ткнулась в её губы?       — Э-э-э, куда, — её хватают за растянутый край белой футболки и с силой тянут назад. Учиха шипит и выгибается кошкой, пытаясь заехать локтем куда-нибудь в красивый глаз. — Ну посиди ещё чутка, даттебаё.       Саске не хочет сидеть, Саске хочет уткнуться в подушку, и чтобы мир за окном взорвался нахуй. Бесит он, мир этот.       — Отъебись, — Наруто не реагирует на это, как, впрочем, и обычно. До пизды ей чужие выебоны и «не хочу», а эгоисткой почему-то всегда называли Учиху. Это не она плевала на чужое мнение (плевала), и лезла, куда не просят, вытягивая, откуда не просят, и возвращая, куда не просили.       — Да отъебись ты! Я спать хочу!       — Ты проснулась недавно! Хватит дрыхнуть! — Саске дёргают так, что ворот пережимает трахею, и она утыкается поясницей аккурат в столешницу меж чужих широко раздвинутых ног. Эти самые ноги, сильные, длинные, покрытые тонкими волосками, обхватывают её за пояс, прижимая к чужому тёплому телу.       Пиздец.       — Пусти, блять.       — Ну не уходи, — Наруто натурально скулит собакой ей в ухо, тут же утыкаясь в сгиб шеи. Мурашки бегут по вниз по спине, пересчитывая каждый позвонок, а когда Наруто повторяет фразу шёпотом, случайно задевая жирными губами кожу, Саске дёргается то и от мерзости, то ли от желания развернуться и слизать остатки соевого соуса.       — Как же ты бесишь, — руки уже опускаются, честное слово. Наруто то ли такая тупая, что не понимает, что творит, то ли такая умная, чтобы делать вид. Саске думает, что у неё просто отсутствует понятие личного пространства и границ приличия, поэтому что её походу в лесу вырастили.       Маугли ебучая.       — Знаю, — Узумаки старается, правда старается звучать виноватой, но Саске шеей чувствует её улыбку и хочет что-нибудь распидорасить. Например, посуду, Наруто, себя. — Останешься?       Она сильнее сжимает ноги, сильнее прижимает к себе, сильнее обвивает руками за плечи, сильнее бьёт Учиху. Наотмашь, со вкусом и чувством.       Это фиаско, господа. Фиаско с самого переезда в Америку, с танца на школьном выпускном, с неловкого поцелуя.       Огромный, тотальный проеб в мироздании. И сейчас она совершит ещё один.       — Нет, — как отрезала, и Наруто задыхается возмущением так, что хватка чуть слабнет. Этого хватает, чтобы Саске резко развернулась в чужих конечностях, запихивая слова обратно в узумакин раскрытый рот одним взглядом.       — Пожалуйста?       Она устало прикрывает глаза, и они начинают болеть под подрагивающими веками. Раз, два, три… Как Карин учила, чтоб не сорваться и не надавать пропиздонов по пустой светлой головешке.       — Ну и ебись, — обиженно бурчат ей прямо в лицо. На «пять» Саске, которая ещё колебалась, решает, что хуже не будет.       Она с силой дёргает за чужие бёдра, и Узумаки охает, хватаясь за острые плечи. Банка с пивом опасно дёргается в её руках прямо над белой футболкой. Саске подхватывает сползшую Наруто под ягодицы, и та наваливается на неё всем своим весом и выпуклостями, резко вскидывая ноги.       — Блять! — пальцы впиваются в кожу, голубые глаза шокировано впиваются в Саске. — Какого хуя? Пусти!       Ага, щас. Наруто, вообще-то, не пушинка, разъелась до мягких припухлостей в буржуйской Америке, но Саске когда-то в лучшие годы жала штангу в сто килограмм — не сломается. Только покраснеет от натуги. Когда она разворачивается и размашистым шагом идёт в комнату, Узумаки буквально вопит ей в ухо, колыхая все три кольца на хряще. Если Саске её уронит, то это плохо кончится, а если Наруто не перестанет дрыгаться и пытаться выползли из чужих рук — так и будет (можно было, конечно, и отпустить её, но Учиха тоже упёртая, вредная, и ей тоже до пизды).       — Всё, — она отпускает свою ношу с какой-то даже торжественностью — руки побаливают, но помнят приятную тяжесть чужого тела и пьянящее тепло. — Не ори.       Наруто отскакивает от неё, сопит злобно-злобно, и метает голубые молнии по комнате. Хочется тыкнуть её в полосатую щёку, чтоб сдулась шариком.       — Ты охуела?       — Спасибо, что заметила.       — Саске! — она возмущенно округляет глазёнки, глядя, как Саске забирается под одеяло на своей кровати. Кровать Наруто стоит у противоположного конца стены, и сейчас совершенно никого из них не интересует.       — Я не ушла, что тебя, припизженную, ещё не устраивает? — кокон одеяла бурчит, и Наруто тоже допивает остатки пива. Саске с грустью слушает, как пустая жестянка катится куда-то в угол комнату, как над ней нависает персональное солнце в комнате.       — Хуй тебе, ясно? — раздаётся злобно, и Саске пихают пяткой куда-то бочину, освобождая место. Кровать сильнее провисает под тяжестью ещё одного тела, и блондинка вертится ужом, а Учиха материт её на чём свет стоит. Одеяло путается, обвиваясь вокруг конечностей — они стукаются ногами-руками, не могут выпутаться, пока Саске не психует и не пропихивает голову Наруто сквозь петлю. Та удивлённо выпучилась на неё под полутьмой одеяла, где не видно красных ушей. Оранжевая ткань собралась под шеей, являя мягкий живот и скрытую майкой грудь (мало что Наруто так презирала в этом мире, как лифчики). Саске злобно сопит, Узумаки растекается в чеширской улыбке, тыкаясь в неё носом.       — Как же ты бесишь.       — Ага.       — Я спать хочу.       — Ну так спим, — и лыбится ещё сильнее. Учиха выдыхает как-то обречённо. От Наруто пахнет жаренной картошкой и пивом по акции, её патлы лезут в рот, а дышать под одеялом совсем нечем. И тут Наруто снова начинает пыхтеть, вылезая головой на свет, и Саске замирает, когда та тянет тёплую ткать вверх, слегка прогибаясь в спине. Майка задирается, обнажая живот со спиралью татуировки, которую где-то в голове Саске трижды в день обводит языком. И трусы у неё серые, те, которые со знаком Бэтмена на всю задницу.       Пиздец.       — Пиздец, — озвучивает она, когда довольная полуголая Узумаки лезет к ней обратно, переплетая конечности, вздрагивая от чужих холодных пальцев ног и тут же хватая их в жабий плен носков.       «Проёб по всем фронтам» — последнее, что проскакивает в голове, когда к телу прижимается чужое, такое близкое и парадоксально далёкое. После этого мозг не функционирует, оставляя лишь нервную систему, ловящую каждый чужой выдох и стук сердца, каждую вздрагивающую ресницу на своей шее.       — Вот теперь спокойной ночи.       — Пошла нахер.