Это твоя проблема

А что, если отпускаешь не ты, а тебя? Как назвать то чувство, когда не ты разжимаешь пальцы, отпуская чью-то руку, а мир разжимает свою хватку на твоём запястье? Когда не ты уходишь, а жизнь отступает от тебя, оставляя лежать на холодном полу в луже собственной крови, и ты смотришь, как она уходит, эта жизнь, и не можешь даже окликнуть её, потому что голос больше не слушается. Это не страх. Страх я знала. Страх жил со мной всегда, старым, въедливым квартирантом, который забирается под кожу и дышит холодом в затылок. Страх отцовских кулаков, страх темноты в подъезде, страх проснуться и снова понять, что ничего не изменилось. Я умела с ним жить. Мы даже подружились, наверное. Он стал моей тенью. Но это не страх. Это тишина. Та самая, абсолютная, густая, как вата, тишина, которая была в Снежнеграде, когда я впервые ступила на тот фальшивый снег. Только теперь она внутри меня. Она заполняет грудную клетку, вытесняя воздух, вытесняя мысли, вытесняя ту самую отчаянную, розовую магию, что ещё недавно пульсировала в жилах. Я никогда не боялась смерти. Если честно, я даже жаждала её. Хотя бы раз. Моя жизнь никогда не была сахаром. В ней не было даже подсластителей, даже искусственной сладости, чтобы обмануть язык и заставить себя поверить, что всё не так плохо. Только горечь. Только хаос. Только бесконечная, выматывающая борьба с течением, которое всегда было сильнее. Тон моей жизни всегда приближался к цвету ночи. Не чёрный, нет. Чёрный был бы слишком определённым, слишком законченным. Ночной цвет - это бесконечные оттенки серого, сизого, фиолетово-чёрного, в котором тонут все очертания и невозможно понять, где заканчиваешься ты и начинается бездна. Бессилие перед собственной судьбой было моим постоянным спутником. Я привыкла к нему, как привыкают к больному зубу, который ноет постоянно, но терпимо, и только иногда простреливает так, что хочется выть. Я научилась не ждать. Не надеяться. Просто плыть по течению, цепляясь за обломки, и удивляться, что всё ещё дышу. Но думаю ли я так сейчас? Сейчас, когда в моём теле зияет дыра, из которой утекает жизнь, тёплая и липкая, окрашивая бетон в тот самый ночной цвет, что всегда был моим спутником. Сейчас, когда рядом, прижимаясь к холодной стене, сидит Мия со сломанными ногами и расширенными от ужаса глазами. Сейчас, когда где-то там, за ржавым шкафом, Санс ведёт свою безмолвную, смертельную войну, и каждая пуля, пролетающая мимо, имеет шанс найти его человеческое сердце. Раньше моя жизнь принадлежала только мне. И я была готова ею распорядиться. Списать в утиль. Выбросить за ненадобностью, как сломанную вещь. Но теперь от меня зависят другие. Те, кто поверил мне. Кто взял меня в свой круг. Кто положил на меня ответственность этой ночи, даже не спрашивая согласия. Андайн с её гордым, израненным телом. Игнис, без сознания лежащий в луже собственной крови. Меттатон, который рискнул своей идеальной карьерой, своим сияющим будущим, чтобы спрыгнуть с потолка на голову головореза. Санс, связавший со мной свою душу, подаривший мне ту самую связь, через которую теперь, кажется, я чувствую не только его тревогу, но и его отчаяние. И Мия. Моя единственная, моя лучшая, моя самая старая подруга, которую я втянула в этот ад одним фактом своего существования, одним своим появлением в её жизни. Я не могу их бросить. Я не могу позволить себе умереть. И вот это, наверное, и есть самое страшное чувство. Не безнадёжность, не пустота, не отчаяние. Это когда ты вдруг понимаешь, что стал нужен. По-настоящему нужен. Не как функция, не как инструмент, не как тело для кулаков или мишень для насмешек. А как тот, без кого другие не справятся. Как та, чьё исчезновение оставит в их жизнях рваную, кровоточащую дыру. И в этот самый момент, когда ты наконец обретаешь цену в собственных глазах, потому что обрёл цену в глазах других, жизнь начинает утекать сквозь пальцы. Это называется обречённость. Не та обречённость, когда ты сдаёшься. А та, когда ты понимаешь, что не имеешь права сдаваться, но твоё тело, глупое, слабое, человеческое тело, уже не слушается команд. Когда разум кричит: "Встань! Им нужна ты!", а мышцы просто не сокращаются, потому что кровь, которая должна нести кислород, уже на полу, смешиваясь с пылью и грязью этой проклятой заброшки. Я чувствую, как пульс замедляется. Как сердце бьётся всё реже, словно считает последние удары, прощаясь с каждым органом по очереди. Как холодеют пальцы, даже тот, что всё ещё прижимает рану в боку, пытаясь заткнуть эту проклятую дыру, через которую уходит всё. Тьма на периферии зрения сгущается. И в этой тьме я вижу их лица. Всех, кого не хочу оставлять. Всех, ради кого должна была выжить. "Простите", хочу сказать я, но губы не шевелятся. "Я пыталась", хочу добавить, но сознание уже цепляется за последнюю тонкую ниточку. И в этой ниточке, через нашу связь с Сансом, вдруг прорывается нечто. Не мысль, не слово, не чувство. А просто волна. Тёплая, живая и отчаянная. Она бьёт прямо в ту точку, где я уже почти отпустила себя, и на мгновение разгоняет тьму. Он знает. Он чувствует. И он не отпускает. Даже если я уже не могу держаться сама, он держит меня. Той самой связью, которую мы не планировали, не просили, но получили в дар той ночью, когда две души решили стать чем-то большим, чем просто две. И может быть, может быть, этого хватит. Чтобы тьма отступила. Хотя бы ещё на один вдох. Пальцы Мии вцепились в мой воротник с силой, которой я не ожидала от её ослабевших, израненных рук. Она трясла меня. Резко, отчаянно, будто пыталась вытрясти душу обратно в тело, не давая ей ускользнуть в ту тёплую, манящую темноту, что уже обволакивала сознание. Я проваливалась. Снова и снова. Тьма приходила волнами, тёплая и ласковая, обещающая покой. Но каждый раз, когда веки смыкались, очередной толчок Мии вышвыривал меня обратно на поверхность. Её лицо плыло перед глазами, бледное, искажённое, с мокрыми дорожками слёз, прочерченными в пыли на щеках. Губы шевелились, и до меня долетали обрывки: - Не смей! Не смей закрывать глаза! Т/и! Т/и, слышишь меня?! Где-то далеко, за её плечом, мелькали синие вспышки. Где-то кричали. Где-то, кажется, моё имя выкрикивал Санс. Или это уже галлюцинации? Или связь, наша проклятая, бесценная связь, передавала мне не его мысли, а его панику? Я не могла разобрать. Всё слилось в одно сплошное, пульсирующее пятно. Звуки, цвета, боль - всё перемешалось в какой-то безумный коктейль, который заливали мне в глотку. Я собрала последние силы и обхватила запястье Мии. Рука, до этого прижимавшая рану в боку, безвольно упала. Кровь, тёплая и липкая, тут же окрасила бледную кожу подруги в жуткий, алый цвет. Её глаза расширились ещё сильнее, когда она увидела свою ладонь, залитую моей кровью. - Не сплю, - выдохнула я. Голос прозвучал как хриплый, едва слышный шёпот, но она услышала. Я видела это по её лицу. А в следующую секунду чьи-то руки вырвали запястье Мии из моей ослабевшей хватки. Красные ногти, идеальные даже сейчас, в этом аду, царапнули по моей коже, отбрасывая руки подруги в сторону. Меня рывком прижали к холодной стене, и ладонь, жёсткая и бескомпромиссная, зажала мне рот, заглушая готовый вырваться крик. Лицо Андайн нависло надо мной. Израненное, залитое кровью, с безумным, сосредоточенным огнём в глазах. Она смотрела не на меня. Она смотрела на мой бок. И когда её руки, не знающие пощады, сомкнулись на ране, я взвизгнула от боли сквозь её пальцы, зажимающие рот. Это было не перевязкой. Это была пытка. Она сжимала края раны с такой силой, что мир перед глазами взорвался белыми искрами. Но кровь... кровь замедляла свой бег. Она давила, сдавливала, зажимала, и её грубая, безжалостная хватка работала лучше любой повязки. - Нужно к врачу! - закричала Мия, пытаясь подползти ближе, но сломанные ноги не слушались, и она лишь билась в агонии на холодном бетоне. - Она не доживёт до прихода врача, - отрезала Андайн. Голос её был ровным, ледяным, будто она не останавливала кровотечение умирающей подруге, а делала доклад в участке. Я закрыла глаза. Не от слабости. От боли. И в этой темноте, зажмурившись до цветных пятен, я позвала его. Не голосом. Тем, что осталось от нашей связи. Тем тонким, почти оборванным нервом, что всё ещё бился где-то в груди, соединяя мою угасающую жизнь с его. Санс. Я не знала, слышит ли он. Не знала, дошёл ли мой зов сквозь грохот выстрелов, сквозь его собственную битву, сквозь ту пелену усталости, что, я чувствовала, накрывала и его. Но ответ пришёл. Снова волна. Чистая, выжатая до дна усталости. Она ударила в меня, как холодный душ, отрезвляя и парализуя одновременно. - Т/и! - шлепок по щеке вышвырнул меня обратно в реальность. Андайн не церемонилась. Её ладонь, тяжёлая, как кузнечный молот, снова врезалась в моё лицо. Боль обожгла скулу, заставив сфокусироваться на чём-то одном, ярком и простом. На физическом ощущении. Это было легче, чем бесконечная, тянущая боль в боку. - Не смей отключаться, - приказала она, и её голос резал, как её копьё. - Смотри на меня. Дыши. Я смотрела. Сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь накатывающую дурноту. Я смотрела в её глаза, такие же вдумчивые, как у Санса, но полные не бездны, а стали. И дышала. Короткими, рваными, мучительными глотками. Рядом всхлипывала Мия. Где-то позади гремел бой. А я висела на волоске между жизнью и смертью, и этот волосок держали две женщины - одна сжимала мою рану, не давая крови уйти, вторая сжимала моё сознание, не давая ему ускользнуть. И, кажется, у них получалось. Раскалённый огонь ворвался в моё тело через рану в боку. Он не просто жёг - он выпалывал, выжигал дотла всю ту мертвенную, холодную усталость, что уже начала разливаться по венам. Боль была невыносимой, первобытной, такой, от которой хочется выть и биться головой о стену, лишь бы она прекратилась. Но вместе с ней уходило и то ватное, безвольное оцепенение, в которое меня уже начала погружать потеря крови. Самообладание вернулось рывком, будто кто-то дёрнул за нитку, пришитую прямо к позвоночнику. Я распахнула глаза, мокрые от выступивших слёз, и опустила взгляд вниз. И забыла, как дышать. Чистейшее синее сияние заливало мои бёдра, подсвечивая пыль и грязь на одежде призрачным, потусторонним светом. Оно исходило от ладоней Андайн, которые она прижимала к моему боку с силой, способной раздавить кости. Но дело было не в силе. Дело было в том, что этих ладоней больше не существовало в человеческом облике. Руки Андайн перестали быть нормальными. Они вытянулись, пальцы удлинились, и между ними натянулись тонкие, полупрозрачные перепонки, поблёскивающие влагой в сиянии её собственной магии. Кожа приобрела глубокий, насыщенный синий оттенок - цвет глубокой океанской впадины, цвет ночного неба над морем. Те самые руки, которые я запомнила ещё тогда, в Подземелье, когда она впервые предстала передо мной в своём истинном облике воина. Не наёмной убийцы, как любили пугать людей, а защитницы. Стража. Я перевела взгляд выше. Её лицо менялось прямо на глазах, искажаясь, трансформируясь под давлением магии, которую она выжимала из себя по капле, не жалея остатков сил. Глаза, секунду назад бывшие почти человеческими, теперь горели жёлтым, звериным огнём с вертикальными зрачками. Человеческая кожа сползала, обнажая под собой ту же синеву, что и на руках. Губы приоткрылись, и я увидела длинные, острые, как иглы, зубы - зубы хищницы, пираньи, запертой в теле принцессы воинов. По её лицу градом катились струйки пота, смешиваясь с кровью из рассечённой губы и пылью, оставляя на синей коже тёмные, влажные дорожки. Волосы, ещё недавно бывшие просто рыжеватыми, теперь полыхали самым настоящим огнём. Не метафорой, а живым, танцующим пламенем, которое, казалось, горело само по себе, не обжигая её, но излучая такой жар, что воздух вокруг дрожал. И именно этот огонь, я поняла вдруг, прижигал мою рану. Не магия исцеления - магия огня, направленная внутрь, чтобы запечь, закупорить, остановить утекающую жизнь любой ценой. - Твою мать, - выдохнула Андайн, и её голос, обычно звонкий и властный, сейчас звучал хрипло, с присвистом, будто каждое слово давалось ей с боем. - Я не сильна в исцелении. Смотри, чтобы не заснула. Она крикнула это Мии, не отрывая пылающих глаз от моей раны. И Мия, бедная, сломанная, перепуганная Мия, тут же вцепилась дрожащими руками в моё лицо, не давая запрокинуть голову. Она легонько, но настойчиво похлопывала меня по щекам, приговаривая что-то бессвязное, молитвенное, что должно было звучать как поддержка. - Ты не сдохнешь, - прорычала Андайн, и в её голосе смешались угроза и мольба. - Слышишь меня? Ты не сдохнешь, иначе сдохну я и этот костяной мешок, который там сейчас из последних сил держит оборону. Мы все сдохнем из-за тебя, если ты сейчас возьмёшь и вырубишься. Так что дыши, мать твою. Дыши! Новая волна боли прокатилась по телу, выжигая последние остатки слабости. Огонь, текущий из рук Андайн, проникал глубже, запекая сосуды, останавливая внутреннее кровотечение, и каждая секунда этого процесса была пыткой, сравнимой разве что с погружением в раскалённую лаву. Пот заливал глаза, смешиваясь со слезами, которые я даже не пыталась сдерживать. Я шипела, скрипела зубами так, что, казалось, эмаль вот-вот треснет, и всё равно не могла удержать рвущиеся наружу стоны и крики. Мои пальцы вцепились в запястья Мии, оставляя на её коже кровавые полумесяцы от ногтей, но она не отдёргивала руки. Только сильнее сжимала моё лицо, вглядываясь в глаза, проверяя, не закатились ли зрачки, не ушла ли я обратно в ту тёплую, манящую темноту. - Я здесь, - прохрипела я сквозь стиснутые зубы. - Я здесь, сука. Не ори. Андайн на мгновение встретилась со мной взглядом, и в её жёлтых, звериных глазах мелькнуло что-то, похожее на одобрение. Или облегчение. А потом она снова уставилась в мою рану, продолжая вливать в меня огонь, магию, саму жизнь, не жалея себя, не думая, что за это придётся платить. Где-то за её спиной продолжали греметь выстрелы, сверкать синие вспышки и звучать крики. Но здесь, в этом маленьком, тёмном углу, происходило другое сражение. Битва за меня. Мия прижала ладонь к моему рту, и её пальцы, дрожащие и мокрые от крови и пота, на мгновение заглушили вырывающийся наружу крик. Но остановить его полностью было невозможно. Боль растекалась по телу огненными кругами, заставляя мышцы судорожно сокращаться, а голосовые связки рваться наружу в немом, животном стоне. Я проморгалась. Раз, второй, третий. Тёмные пятна на периферии зрения отступали медленно, нехотя, будто обиженные тем, что их прогнали. Каждый раз, когда веки опускались, мир тускнел, превращаясь в тоннель с далёким, угасающим светом в конце. Но я снова открывала глаза, вцеплялась взглядом в лицо Мии, в её перекошенные от страха черты, и гнала тьму обратно, туда, где ей было самое место. Что-то твёрдое, туго скрученное ткнулось мне в губы. Я не сразу поняла, что это - разум цеплялся за простые ощущения, не в силах обработать сложное. Потом до меня дошло. Веревка. Та самая, что я перерезала на запястьях Мии. Она сунула её мне в рот, и я вцепилась в неё зубами с такой силой, что челюсти заныли. Вся боль, всё пламя, что Андайн вливала в мою рану, я перенаправила в этот маленький, жалкий клочок верёвки. Сжала зубы так, что они, казалось, вот-вот раскрошатся, и крик застрял в горле, превратившись в глухой, звериный рык. Я привстала. Не знаю, как это получилось. Просто поняла, что больше не могу оставаться в положении жертвы, распластанной на полу, ожидающей, когда меня спасут или похоронят. Рука Андайн, всё ещё прижатая к моему боку, дёрнулась следом, не прерывая своего адского, спасительного действа. И в этот момент мир затих. Не постепенно, не с затухающим эхом - резко, будто кто-то нажал на пульте большую красную кнопку. Выстрелы смолкли. Крики оборвались. Даже пыль, казалось, перестала кружиться в воздухе, застыв в каком-то недоумении. Андайн повернула голову. Медленно, с трудом отрывая взгляд от моей раны, от своей работы, от той грани, на которой мы все сейчас балансировали. Её жёлтые, вертикальные глаза сузились, вглядываясь во тьму за пределами нашего угла. Я выплюнула верёвку. Она упала на пол, тёмная от слюны и крови, и я машинально провела по губам тыльной стороной ладони. Ладонь была липкой, горячей. Всё моё тело было горячим и липким. Мия тоже повернулась, её сломанное тело напряглось в попытке разглядеть хоть что-то сквозь тени. И моё сердце, которое, казалось, уже забыло, как биться ровно, пропустило удар. Руки Андайн оторвались от моего бока. Я почувствовала это как разрыв - не физический, а какой-то глубинный, будто последняя ниточка, соединявшая меня с жизнью, вдруг ослабла. Кровь перестала течь, рана затянулась грубым, неаккуратным рубцом - заклепкой, а не швом. Одно резкое движение, и она раскроется снова. Я знала это. Чувствовала каждой клеткой. Но сейчас это было неважно. Важно было то, что случилось там, за пределами нашей маленькой крепости из кирпича и теней. - Дорогуши, шире улыбки, вас снимают! Голос Меттатона разнёсся по цеху, усиленный, идеально модулированный, как на его лучших концертах. В нём не было и следа той лёгкой, снисходительной насмешки, с которой он обычно обращался к публике. Сейчас в нём звучала сталь. Сталь и правда. Я заёрзала, пытаясь разглядеть хоть что-то за широкой, синей фигурой Андайн, но видела лишь свет. Яркий, белый, режущий глаза свет. Прожекторы. Камеры. Эфир. Он вывел это в эфир. - Марк Одисон, - голос Меттатона плыл над цехом, над нашими головами, над телами поверженных амбалов и лужами крови, - тот самый охотник на монстров, наконец нашёл их. Но какой ценой. Похищая невинных людей, избивая их, шантажируя, истребляя тех, кто слабее. Он думал, что снимает триумф. А снял собственное падение. Андайн резко отскочила в сторону, освобождая обзор. И в тот же миг меня обхватили другие руки. Тёплые и одновременно холодные. Сильные и невероятно бережные. Они подхватили меня под спину, под колени, прижали к чему-то твёрдому и живому. Запах озона, костей и чего-то далёкого, звёздного. Санс. Он поднял меня на руки, прижимая к груди так, будто я была последним, что осталось в этом мире. Его лицо нависло надо мной - бледное, сосредоточенное, с синими огнями, пляшущими в глубине зрачков. Он смотрел на меня, и через нашу связь, тонкую, как волосок, но живую, шли не слова, а целый град чувств. Свет бил в глаза, слепил, заставлял щуриться. Я всё ещё не понимала, как Меттатон вышел в эфир, как он умудрился захватить каналы, настроить передатчики в этой ржавой гробнице. Этого не было в наших планах. Никто из нас не планировал открывать лица монстров на весь мир, не подготовив почву, не заручившись поддержкой. Но именно это было нужно. Пусть люди видят. Пусть видят Андайн в её истинном обличии, с пылающими волосами и перепончатыми руками, которая только что, рискуя последними силами, зашивала огнём рану человеку. Пусть видят Санса, вызывающего из тьмы кости, но прижимающего к себе человеческую девушку с таким выражением, которое не купишь ни за какие деньги. Пусть видят Меттатона, звезду, кумира миллионов, который не на сцене, не на красной дорожке, а в грязи и крови, потому что его народ в опасности. Пусть видят Марка. Настоящего монстра этой истории. Я прижалась щекой к груди Санса, чувствуя, как ровно и сильно бьётся его сердце - или то, что заменяло ему сердце. И закрыла глаза. Не от слабости. От облегчения. Я не понимала, откуда взялись эти прожекторы. Мгновение назад здесь царил полумрак, питающийся от единственной лампы, и вот теперь пространство заливал холодный, белый, безжалостный свет. Казалось, сам воздух стал плотнее, прозрачнее, обнажая каждую трещину на стенах. И в этом свете, обнажённый и беззащитный, лежал Игнис. Моё сердце остановилось, а потом забилось где-то в горле, сбивая дыхание. Он очнулся. Его маска, та самая, что скрывала его от человеческих глаз, спала полностью, обнажая истинное лицо, которое я видела лишь на старых фотографиях в документах Альфис. Красно-жёлтый дракон, вытянутый, изящный, с длинной шеей, которая сейчас была выгнута под неестественным углом. Между пальцами тонкие, почти прозрачные перепонки, похожие на крылья летучей мыши, но более хрупкие, нежные. Они дрожали, когда он поднимал руки, пытаясь закрыть лицо. Он защищался. Не атаковал, не призывал магию, не пытался бежать. Просто закрывался, как ребёнок, ожидающий удара. Его длинный хвост, покрытый мелкими чешуйками, судорожно обвивал тело, будто мог стать щитом против того, что было направлено в его голову. Другой рукой он прижимал бок, туда, где под слоями мышц и чешуи билось его сердце. Короткие рога, не достающие даже до плеча взрослого человека, упёрлись в стену, и при каждом его прерывистом, испуганном вздохе они скрежетали по кирпичу, издавая тонкий, мучительный звук. Марк стоял напротив него. Его рука была вытянута, пистолет смотрел прямо в голову Игниса. Лицо Марка... я никогда не видела на человеческом лице такого выражения. Это было не просто безумие. Это было что-то первобытное, вырвавшееся из самых глубин души, где страх, ненависть и чувство собственной ничтожности сплелись в один отвратительный, ликующий узел. Его глаза блестели, рот был искривлён в улыбке, которая не была улыбкой. Это был оскал. Оскал человека, который наконец-то дорвался до того, что считал своей добычей. Мурашки побежали по моему телу, смешиваясь с той болью, что всё ещё пульсировала в боку. Это был не страх за себя. Это был страх вида. Первобытный, животный ужас, который я не могла объяснить, но чувствовала каждой клеткой. Я смотрела на Игниса, на его беспомощность, на его чешую, на его дрожащие перепонки, и понимала: он сейчас умрёт. Прямо здесь. Прямо сейчас. Под прицелом человека, который считает себя охотником, а его - чудовищем. Камеры. Их было пять, а может, шесть. Они свисали с потолка на тонких, почти невидимых тросах, покачиваясь в спёртом воздухе, как пауки на паутине. Их красные глазки-индикаторы горели ровно, не мигая. Они снимали. Всё. Каждый угол, каждую деталь, каждую секунду этого безумия. Меттатон сделал своё дело. Теперь мир смотрит. Мы стояли поодаль от этой картины, и я чувствовала, как Санс, держащий меня на руках, напряжён каждой мышцей, готовый в любой момент броситься вперёд, прикрыть, защитить. Но он не двигался. Потому что любое движение могло стать спусковым крючком. Позади нас, скрытая от света, прижималась к стене Мия. Я не видела её лица, но чувствовала её страх - такой же густой, такой же липкий, как кровь на моей одежде. Слева от меня, заслоняя нас от возможной пули, стояла Андайн. Её новое копье вспыхнуло в её руке ярче, чем прежде. Не тусклое, умирающее пламя, а полновесный, уверенный свет, который заливал её синие, перепончатые пальцы, отсвечивал на чешуе, мерцал в жёлтых, вертикальных глазах. Она накопила силы. Не знаю, как это работает у монстров, от чего зависит их магия, сколько она вложила в то, чтобы зашить мою рану, и сколько осталось для битвы. Но сейчас она выглядела так, будто готова была сражаться вечно. Или умереть, пытаясь. Вся картина застыла в этом неестественном, прожекторном свете. Я скользнула взглядом по помещению, выискивая остальных участников этой кровавой сцены. Двое амбалов, головорезы Марка, разбежались по разным углам, но ни один из них не мог скрыться от света прожекторов. Они стояли тяжело дыша, пойманные в объективы камер, как насекомые в банке. У одного из ноги торчала кость. Не его. Острая, блестящая кость, выпущенная рукой Санса, вонзилась в мышцу выше колена, и теперь он стоял, переминаясь с ноги на ногу, не решаясь вытащить её. Другой, тот, что был с дубинкой, вытирал с лица засохшую кровь, размазывая её по щеке грязными пальцами. Их лица были пусты. Не злые, не испуганные - опустошённые. Они не знали, что делать. Привыкшие получать приказы, они остались без них, брошенные своим хозяином на произвол судьбы, и теперь просто ждали, когда кто-то скажет, как им выбраться из этого ада. Все остановились. Только пистолет в руке Марка всё ещё был опасен. Один палец, одно движение - и пуля войдёт в голову Игниса, и тогда уже ничего не исправить, никакой эфир не вернёт жизнь. - Марк, - голос Меттатона разнёсся по цеху, чистый, спокойный, будто он действительно вёл прогноз погоды на центральном канале. - Пора прекращать всё это. Полиция уже в пути. Теперь тебе не скрыть своих злодеяний. Камеры, которые ты считал своим преимуществом, на которых ты всегда выступал благородным борцом за справедливость, теперь обернулись против тебя. Он стоял в нескольких метрах от нас, в своей розовой шубке, в своих нелепых для этого места сапогах, и в руке его был не микрофон, но он держал его так, будто микрофон. Вся его поза, его осанка, его голос - всё работало на одну цель. Он не угрожал. Он констатировал факты. С тем же спокойствием, с каким объявлял победителя вокального конкурса. - Тем более, - Меттатон сделал шаг вперёд, к Марку. Не быстро, не резко, не давая повода для выстрела. - У меня было достаточно времени подготовиться к эфиру. Не выходить же с пустыми руками к зрителям. Он сделал паузу, и в этой паузе я почти физически ощутила, как замерли глаза у экранов. Кто смотрит? Сколько людей сейчас видят это? Пару десятков? Сотен? Может, весь город? - Я нашёл пару закрытых дел, - продолжил Меттатон, и в его голосе появились нотки, которые я слышала только в его лучших интервью, когда он переставал быть звездой и становился тем, кто задаёт вопросы, которые никто не хочет слышать. - О шантаже. О похищениях. О пропажах людей, которые потом... не находились. И как всё прекрасно срослось, когда я увидел, что все эти дела были привязаны к тебе. А потом закрыты. За недостатком улик. Меттатон махнул рукой в сторону одной из камер, и я поняла: зрители видят то, чего не видим мы. Документы. Дела. Фотографии. Имена. Даты. Всё то, что Альфис, сидящая где-то в своей лаборатории, залитой светом мониторов, сейчас выводила на экраны. Её тонкие, умные пальцы бегали по клавиатуре, её голос, спокойный и деловитый, подсказывал Меттатону, что сказать, когда и как. Они были командой. И сейчас они вели самую важную передачу в своей жизни. - Все дела будут пересмотрены, - Меттатон посмотрел Марку прямо в глаза, и в его взгляде не было ни злости, ни ненависти. Только холодная, неумолимая правда. - Тебе грозит срок. Большой. Но ты ещё можешь выбрать, какой он будет. Не позволяй своему сроку расти. Он многозначительно посмотрел на Игниса. На дракона, прижатого к стене, закрывающего лицо руками, чьи перепончатые пальцы дрожали так сильно, что, казалось, вот-вот рассыплются. На его вытянутую шею, беззащитную перед дулом пистолета. На его глаза, которые бегали по сторонам, не в силах остановиться на чём-то одном, потому что всё вокруг было одинаково страшно. Марк не опустил оружие. Вместо этого его лицо исказила кривая, нервная улыбка. Он хмыкнул раз, другой, будто услышал хорошую шутку, а затем резко перевёл ствол на Меттатона. Пистолет не отрывался от звезды ни на секунду, но краем глаза Марк продолжал следить за Игнисом. Дракон, прижатый к стене, не двигался. Он был слишком слаб, слишком напуган, слишком истощён, чтобы даже попытаться создать магический щит или отклонить пулю. Я не знала, на что способна его магия, но сейчас это не имело значения. Он был беспомощен. Марк улыбнулся шире. - Ну и сколько там зрителей? - его голос гремел под сводами цеха, отражаясь от стен и возвращаясь эхом, полным фальшивой бравады. - Пару человек? Пустяки. Такие эфиры можно стереть. Знаешь, как быстро? Уже после того, как я разберусь с вами. Он говорил громко, слишком громко, чтобы это было искренне. Он боялся. Я видела это по его глазам, по тому, как подрагивали пальцы на спусковом крючке, по каплям пота, скатывающимся по виску. Он боялся не меньше Игниса, но страх его был другого рода. Страх проигравшего, который понимает, что карты больше не в его пользу, но не может остановиться, потому что остановка означает признание поражения. - Ты хоть знаешь, с кем вообще ведёшь свои игры? - он повысил голос, пытаясь перекричать собственное отчаяние. - Такие видосы на отшибах интернета я стирал за считанные секунды. Ты никто. По сравнению со мной. Ты просто... - его голос сорвался, и он замолчал, тяжело дыша. Меттатон наклонил голову, прислушиваясь. Его ухо, идеальной формы, слегка повернулось в сторону, будто он ловил невидимый звук. В моём наушнике послышались помехи - треск, шипение, обрывки слов Альфис, которые я не могла разобрать. Кажется, он сломался. Или просто отказывался работать в этом хаосе электромагнитных полей и магии. Глаза Санса, два горящих голубых огня, вспыхнули ярче. Он не сказал ни слова, но я почувствовала через нашу связь, как внутри него что-то напряглось, приготовилось. Он знал то, чего не знал Марк. - Дорогуша, - Меттатон медленно покачал головой, и в этом движении было столько снисходительного, почти жалостливого превосходства, что у меня мурашки побежали по спине. - Твои проповеди слышит, по меньшей мере... несколько миллионов. Я сглотнула. Ком в горле мешал дышать. Несколько миллионов? Не пара тысяч случайных зрителей, наткнувшихся на трансляцию в три часа ночи. Я молилась, чтобы эфир дошёл хотя бы до соседних кварталов, чтобы хоть кто-то увидел и запомнил. А теперь у меня гулко билось сердце, и в этом гуле смешивались ужас и надежда. Прожекторы дрогнули, перестраиваясь. Луч света скользнул по нам, выхватывая из темноты наши лица. Одна из камер, та, что висела ближе всех, развернулась в нашу сторону, и её красный глазок уставился прямо на нас. Санс инстинктивно подался вперёд, пытаясь заслонить меня собой, прикрыть от этого немигающего, всевидящего взгляда. Но я сжала его руку, пальцы впились в его предплечье с такой силой, что, казалось, оставят синяки. Он остановился. Его тело напряглось, но он не двинулся дальше. Он не был готов к такой славе. Никто из нас не был готов. Я прищурилась, пытаясь разглядеть детали на камере, которая подлетала всё ближе. Свет слепил, но я всё равно смотрела, не отрываясь. И чем ближе она подлетала, тем отчётливее я видела, что по её корпусу бегают... пауки. Маленькие, чёрные, с длинными тонкими лапками, они сновали по металлу, перебирались с камеры на камеру, крепко привязывая их тонкими, почти невидимыми нитями паутины. Паутина обвивала объективы, тянулась к потолку, сплеталась в сложные узоры, удерживая всю эту конструкцию на весу. Камеры, все до единой, висели не на тросах. Они висели на паутине. - пауки маффет, - голос Санса прозвучал тихо, почти шёпотом. Он уловил по нашей связи, о чём я думаю, и ответил раньше, чем я успела спросить. - маффет сама паук. а это её подданные. или семья. там уже не разберёшь. Перед глазами вспыхнуло воспоминание, яркое и тёплое, как солнечный зайчик. Пекарня Маффет. Сиреневый комбинезон, испачканный мукой. Девушка с лицом, которое казалось слишком юным, чтобы управлять собственным делом, но с характером, который не уступит и дракону. Она была хвастливой, до абсурда, до смешного, но в её хвастовстве не было злобы, только искренняя, детская гордость за свои пончики, которые и правда были самыми вкусными в городе. Я вспомнила её улыбку, её руки в тесте, её голос, когда она рассказывала о новой начинке. И только сейчас, глядя на пауков, деловито перебирающих лапками по объективам камер, я поняла. Маффет тоже была монстром. Осознание пришло резко. Я скривилась, чувствуя, как новая волна боли прокатывается по телу. Но боль была не только физической. Сколько ещё? Сколько людей, которых я знала, с которыми здоровалась по утрам, покупала кофе, перекидывалась парой слов, оказались монстрами? Продавщица в булочной? Водитель автобуса? Соседка, которая каждое утро выгуливала собаку? Они жили среди нас, работали, улыбались, помогали нести тяжёлые сумки, уступали место в очереди. И никто не знал. Никто не видел, что скрывается под человеческими лицами. А те, кто видел сейчас, в этом эфире, увидят ли они правду? Или только то, что хотят увидеть? Чудовищ, вырвавшихся на свободу? Или тех, кто веками ждал права просто жить? Камеры продолжали снимать. Я не могла позволить этому случиться. Не могла позволить людям, которые сейчас смотрели в экраны, даже задуматься о том, что монстры снова представляют угрозу. Картина перед глазами была слишком хрупкой, слишком легко могла обернуться против нас. Нужно было показать правду. Не ту, которую срежиссировал Марк, а настоящую. Ту, где монстры не нападают, а защищаются. Ту, где они не чудовища, а жертвы, загнанные в угол и вынужденные обороняться. Я повернула голову к Сансу. Каждое движение давалось с трудом, голова кружилась, и перед глазами всё ещё плыли тёмные пятна, но я собрала остатки мыслей и попыталась сформулировать просьбу. Просто отпустить меня. Дать мне встать. Показать тем, кто смотрит, что человек, которого они видят, не заложник монстров, а их союзник. Их друг. - Отпусти, - прошептала я, глядя ему в глаза. Он не ответил. Только сильнее сжал меня в руках, и этот жест был красноречивее любых слов. Нет. Он не отпустит. Не сейчас, когда я едва держусь в сознании, когда в боку всё ещё торчит пуля, когда каждый вдох отдаётся острой, режущей болью. Андайн затянула рану, но не вытащила инородное тело. Она не могла. Она не хирург, не целитель - она воин, который сделал всё возможное, чтобы я не истекла кровью здесь, на этом грязном полу. Но пуля осталась во мне. И пока она там, любое резкое движение может открыть рану снова, и тогда уже никто не сможет меня спасти. Я попыталась заговорить снова. Из горла вырвался только жалкий, сдавленный писк. Усталость разлилась по венам. Она вытесняла собой ту отчаянную решимость, что бурлила во мне ещё минуту назад. Руки стали ватными, мысли путались, и только одна оставалась ясной: я должна что-то сделать. Но тело не слушалось. - Посмотрите. Голос Меттатона разнёсся по цеху, и я с трудом подняла глаза. Его рука, изящная, с идеальным маникюром, указала в нашу сторону. Камеры дрогнули, и их красные глазки уставились на нас, на Санса, держащего меня на руках, на моё бледное, залитое потом лицо, на тёмное пятно, расползающееся по боку. - Человеческое дитя, - голос Меттатона звучал ровно, - с рук этого обманщика и убийцы, едва не потеряло свою жизнь. Сейчас Марк хочет лишить жизни ещё и монстра. Настолько ли люди жестоки? Готовы убивать не только другую расу, но и своих? Он отшагнул обратно к камерам, развернувшись на каблуках с грацией, которую не могли испортить ни грязь на полу, ни копоть на стенах. Он двигался так, будто всё ещё был на сцене, будто вокруг него не развалины заброшенного завода, а тысячи зрителей, затаивших дыхание. Он был уверен. Уверен, что Марк не выстрелит. - Ваш наилюбимейший друг, - он сделал паузу, и в этой паузе повисло всё напряжение мира, - приятель, секси-звезда... Он изящно, одним движением, сбросил с плеч розовую шубку. Она упала на пол, и под ней оказалась кожа. Человеческая кожа, гладкая, бархатистая, переливающаяся перламутром в свете прожекторов. Короткий топ открывал идеальный пресс, изгиб талии, линии, которые скульпторы ловят в мраморе, но никогда не могут повторить в полной мере. Он провёл рукой по другой руке, медленно, почти чувственно, от предплечья до кисти, и я вдруг поняла, что он делает. Он снова обратился к камере. К миру. К миллионам глаз, которые сейчас смотрели на него. - Я тоже монстр. Он рванул кожу на руке. Резко, сильно, без колебаний. Ткань порвалась с сухим, скрежещущим звуком, обнажая не мясо, не кровь, не человеческую плоть. Металл. Блестящий, отполированный, идеально ровный корпус, отражающий свет прожекторов тысячами крошечных бликов. Его маска не была магической иллюзией, которая могла рассеяться в любой момент. Это была работа рук Альфис, точная, скрупулёзная, созданная на века. И теперь он сам, своей волей, разорвал её на части. Я приоткрыла рот, не в силах вымолвить ни слова. Меттатон. Звезда. Тот, кого боготворили миллионы. Тот, кто мог бы промолчать, отсидеться, сделать вид, что ничего не происходит. Его слава, его богатство, его блестящее будущее, его статус идола, который он выстраивал годами, вкладывая в каждое выступление, каждое интервью, каждую улыбку частицу себя, - всё это рассыпалось в прах в одно мгновение. Он пожертвовал всем. Ради своего народа. Ради правды. Ради того, чтобы мир наконец увидел, кто он есть на самом деле. - Вы знали меня по множеству шоу, - его голос не дрогнул, - блестящих интервью, неповторимой актёрской игре. И всё это... чтобы ненавидеть меня просто... по существу? Он оглядел нас. Меня. И в его глазах, лишённых теперь всякой маскировки, я увидела то, что чувствовала сама. Усталость. Боль. И непоколебимую, отчаянную решимость. Вот что значит быть монстром. Меттатон мог бы остаться человеком. Даже если бы его корпус отключился, даже если бы магия перестала работать, его лицо, его имя, его слава - всё это осталось бы с ним. Никто бы не узнал. Никто бы не догадался. Он мог бы продолжать жить, как жил, выходя на сцены, собирая стадионы, принимая награды. Но он выбрал другое. Он встал рядом со своей расой, своими друзьями, своей семьёй, и перед всем миром содрал с себя маску, показав, кто он есть на самом деле. Не чудовище. Не робот. Не пустой механизм, созданный для развлечения. А живое существо, способное на любовь, на преданность, на жертву, на которую не каждый человек решится. Я смотрела на него, и слёзы, которых я не чувствовала, текли по моим щекам. Потому что я понимала. Понимала, что он только что сделал. И знала, что этот момент изменит всё. Для него. Для нас. Для всего мира, который сейчас смотрел и не мог отвести взгляда. Глаза Марка расширились, и в них плескалось нечто, чего я не ожидала увидеть. Не только ненависть. Не только страх. Удивление. И интерес. Тот самый, липкий, болезненный интерес коллекционера, который наткнулся на невиданный экземпляр. Он разглядывал корпус Меттатона, водил взглядом по блестящим металлическим панелям, по идеально выточенным суставам, по тому, как свет играет на полированной поверхности, и явно не мог понять, как такое возможно. Его мозг, привыкший к простым категориям "человек" и "чудовище", отказывался принимать третью, не вписывающуюся в его картину мира. Я знала, как это возможно. Я знала Альфис. Её руки, крупные и ловкие, способные собрать микроскопические чипы и выковать магический кристалл с одинаковой виртуозностью. Её ум, острый, как скальпель, и глубокий, как подземные озёра Водопадья. Её знания могли бы перевернуть представления наших учёных о биологии, физике, инженерии. Она создала тело для духа, который хотел быть звездой. Она вдохнула жизнь в металл. Я знала магию Санса. Видела, как она вырывается из его рук. Видела, как кости растут из бетона, как воздух дрожит от его присутствия, как время, кажется, замедляется, когда он сосредоточен. И при всём этом его магия ни разу не была направлена во вред мне. Ни разу. Даже в самые тёмные моменты, даже когда ярость застилала его глаза синим пламенем, она огибала меня, защищала, прикрывала. Как будто я была не мишенью, не случайным свидетелем, а частью его самого. Я могла видеть чудеса. Те самые, что скрываются за масками монстров. Магию, текущую сквозь стены, как подземные реки. Превращения, от которых захватывает дух. Силу, которую люди давно забыли, растеряли, предали анафеме. И эти чудеса не были враждебными. Они были просто другими. Другими, как цветок отличается от камня, как звезда отличается от луны. И люди могли бы их видеть. Если бы перестали бояться. Если бы позволили себе смотреть не сквозь прицел, а просто смотреть. Лицо Марка побагровело. Багровым, густым, нездоровым цветом, который разливается по щекам, когда кровь приливает от ярости. Его глаза, секунду назад блестевшие любопытством, сузились и заметались по помещению. И нашли меня. Он смотрел прямо на меня. Не на Меттатона, чей металлический корпус сиял под прожекторами. Не на Санса, который держал меня в руках. Не на Игниса, прижатого к стене, не на Андайн с её пылающим копьём. На меня. Ту, ради кого всё это началось. Ту, кто знал. Кто видела. Кто не боялась. В его взгляде не было ни капли человеческого. Только звериная, первобытная ненависть к тому, что он не мог понять, контролировать, уничтожить. Его рука с пистолетом дрогнула, и на секунду мне показалось, что он сейчас выстрелит в меня. Но он не выстрелил. Он смотрел. Смотрел так, будто я была воплощением всего, что он ненавидел. И одновременно - того, чего он никогда не сможет иметь. Знания. Понимания. Способности видеть мир не врагом, а тайной, которую можно разгадывать бесконечно, находя в этом радость. Камеры снимали. Пауки на паутине перебирали лапками, крепко держа объективы. Где-то там, за пределами этого ржавого ада, миллионы глаз смотрели на нас. И я вдруг поняла, что момент, который мы все так боялись, настал. Правда вышла наружу. И теперь уже ничего нельзя было вернуть обратно. - Всё кончено, - сказала я, и эти слова вышли хриплым, едва слышным шёпотом, в котором не осталось ни капли той решимости, что была раньше. Только усталость. - Ты проиграл. Я не видела его лица. Силы оставили меня, и я распласталась в руках Санса, чувствуя, как его пальцы впиваются мне в плечи, не давая исчезнуть. Где-то далеко, за пределами этой ржавой гробницы, за стенами, пропитанными кровью и страхом, послышались сирены. Сначала тихие, едва различимые, они росли, набирая силу. Альфис сделала своё дело. Или Меттатон. Или кто-то из них, сидящий в лаборатории, залитой светом мониторов, передал полиции координаты. Они знали, где мы. И теперь сирены звучали уже совсем близко, въезжая на территорию завода, останавливаясь у входа. Скоро здесь будут люди. С оружием, с медиками, с наручниками. Я не знала, что будет дальше. Заберут ли Марка. Отпустят ли нас. Будут ли допрашивать, снимать показания, выяснять, кто здесь жертва, а кто преступник. И что говорить, если нас смотрят миллионы? Если каждый угол этого кошмара уже заснят, передан, сохранён на серверах, разлетается по экранам? Сейчас здесь начнётся полная заварушка. Журналисты, полиция, может быть, даже военные. И нам, монстрам, снявшим маски, и мне, человеку, который встал на их сторону, нужно будет как-то существовать в этом новом мире. Санс развернулся. Он не ждал полицию. Не смотрел на камеры. Он просто развернулся и понёс меня вглубь цеха, туда, где царила настоящая, густая, непроглядная тьма. Он нёс меня, будто уносил в чудный сон, туда, где не было боли, не было страха, не было этого липкого, чужого света прожекторов. Мир вокруг замедлился, как в дешёвом кино, когда режиссёру не хватило денег на нормальные спецэффекты. Всё поплыло, растеклось, потеряло чёткость. Цвета замигали, смешиваясь в единое пульсирующее пятно. Синий от магии Санса. Красный от камер. Белый от прожекторов. Воздух стал другим, резким, стерильным, пропитанным запахом больницы с дешёвыми койками, карболкой и хлоркой. Моё тело отпустили. Я почувствовала, как меня укладывают на что-то жёсткое, узкое, неудобное. Койка. Самая настоящая больничная койка, которая пахнет чужими болезнями и казённым спокойствием. Белый свет залил глаза, и я зажмурилась, но он просачивался сквозь веки. Не хватало воздуха. Грудь сдавило, будто кто-то поставил на неё колено. Что-то тяжёлое, резиновое налезало на лицо, мешая дышать. Кто-то кричал, кто-то командовал, кто-то трогал мои руки, шею, лицо, и все эти прикосновения были холодными, профессионально-безразличными. Но я не кричала и не стонала. Боль ушла куда-то далеко, оставив вместо себя странное, пугающее равнодушие. Будто это тело уже не имело ко мне отношения. Будто я смотрела на себя со стороны, с высоты потолка, на девочку с белым лицом, с тёмным пятном на боку, которую окружили люди в зелёных халатах. Казалось, если я сейчас усну, то всё пройдёт. Я проснусь в своей старой квартире, где окна выходят на шумную улицу, где соседи сверху каждое утро включают перфоратор, а снизу пахнет жареной рыбой. Всё будет по-старому. Я буду просыпаться, идти на работу, возвращаться, засыпать. И никогда не узнаю, что такое магия, текущая сквозь стены. Никогда не увижу Водопадье, где вместо неба сверкают самоцветы. Никогда не почувствую под ногами тёплый, странный снег Снежнеграда, который не холодит кожу. И никогда больше не увижу его. Санса. С его синими глазами, которые смотрят так, будто я - единственное, что имеет значение. Я не видела его лица. Оно пропало, растворилось в этом белом, стерильном свете. Вместо него мелькали чужие лица, склоняющиеся надо мной, проверяющие пульс, смотрящие на зрачок фонариком, что-то решающие. Способные решить мою судьбу одним движением. Меня тошнило. От запаха, от света, от собственного бессилия. Голоса людей заставляли меня открыть глаза, привстать, положить руку на живот или убрать её вовсе. Я слушалась, как кукла, механически выполняя команды, не понимая, зачем, не видя смысла. Голоса звучали далеко, будто из-под воды. Всё было далеко. Но один голос прорвался сквозь пелену. Не громкий, не резкий, но такой чёткий, будто кто-то включил звук на полную мощность. Я повернула голову к выходу из скорой. Там, между двумя полицейскими, стоял Марк. Руки его были скованы наручниками, лицо - в тени, но я видела его глаза. Густые брови были опущены, и взгляд из-под них, тяжёлый, цепкий, устремился прямо на меня. Он улыбался. Не той кривой, нервной улыбкой, что была в цехе. Спокойно. Уверенно. Так улыбается человек, который знает то, чего не знаешь ты. Который просчитал всё на несколько ходов вперёд и готов играть дальше, даже проиграв партию. Его губы шевельнулись, и слова, негромкие, но отчётливые, долетели до меня сквозь шум, сквозь голоса, сквозь нарастающую пелену в ушах. - Это не конец, Т/и. - Он наклонил голову, и в его глазах, устремлённых на меня, заплясали блики от синих мигалок. - Еще увидимся. Дверь скорой захлопнулась, отрезая его от меня. Остался только белый потолок, запах лекарств и глухой, ровный гул мотора и сирены.