Gods and Freaks

``Рассказ первый.``

Тихий размеренный стук. Маленький камешек выпал из-под слабой хватки и скрылся между огромных скал, на которых он стоял. Смотрел на бескрайнее море. Сильный и прохладный ветер трепал его вихрастые каштановые пряди, мужчина хмурился и поджимал губы, его легкая куртка колыхалась под каждым дуновением воздуха, который холодным потоком проникал внутрь, огибал каждый изгиб его тела, пуская мелкие мурашки. Море… Прекрасное море бушевало и злилось, в своем истинном обличии оно наводило чистый восторг. Под его ногами голые камни. Один шаг и он попадет прямо в их мертвые объятия, его кости разобьются на мелкие осколки, и никто не соберет. Но этого шага он не делает. Пока. Чуть ниже выступа расположились белые пески, манящие к себе, призывающие, которым Чонгук так и не научился отказывать, а может и не хотел. Над головой парили устрашающие серые облака, заслоняя собой все небо. Единственное место во всем этом кишлаке, богом забытой дыре, которое осталось таким же потрясающим, каким и было. Чонгук любил сюда приезжать, делал это исправно раз в неделю. Белый пляж наводил свою тоску, делился с ним своим одиночеством. Помнит каждый угол этого чертового города, проклятого самым дьяволом. Он познакомил его с предательством, дал любви в глаза посмотреть и тут же с рук вырвал, хотя толком и коснуться ее не успел. Здесь Чон видел кровь, чувствовал какого это, когда кости дребезжат под градом ударов и ломаются. Место для сумасшедших и уже сломленных, а кто еще держится — также сломает. Дерин — город-убийца, пристанище смерти, здесь по улицам страх ползет, запах спекшейся крови стоит на каждом углу и боль, ужасная боль, ломающая кости изнутри. Ее чувствует каждый здесь, его звук, аромат. Аркхэм — еще одна такая же дыра по соседству. Дерин занимает южную часть полуострова вместе с другим городом, это территория, где бесчинствует беззаконие и высокий уровень преступности. Сюда ссылают всех непригодных высшему обществу, обратно пути никому нет, дверь без выхода назад. Конхо — другая часть полуострова, принадлежащая «золотому миллиарду» и чтобы оказаться в нем, нужно там родиться. Чонгук туда никогда не рвался, он родился и вырос в Дерине, застал момент, когда власти, не желая разбираться с проблемами просто заперли их в этих городах, никуда не выпуская, считая их особо опасными. Только не удосужились позаботиться о людях, кто к этому не был причастен. Чонгуку абсолютно наплевать на их законы, которые держат в узде людей Дерина, он их ненавидит, желает верхушку в кислоте утопить. Он много добился, чтобы следовать своим, собственным законам, потерял тоже много… Когда-то Чон дал обещание одному маленькому человеку показать место, где белый песок встречался с черными водами и никогда не сливалось с ним. Искреннее восхищение и удивление в чужих больших глазах альфа помнит до сих пор. Обещание не сдержал, себя только в этом винит и в том, что этого человека больше нет тоже. Все здесь напоминает о нем. — Так и думал, что найду тебя здесь, — слышится сзади чужой прокуренный голос. Чонгук никак не реагирует на его присутствие. — И снова игнорируешь меня, — протяжно выдыхает прохладный воздух человек, становясь рядом с ним, чуть касаясь своим плечом к его. — Джеро, — зовет его, и Чонгук наконец переводит на него свои ярко-зеленые глаза. — Зачем искал меня? — безразлично смотрит на невысокого парня рядом. — Ты в порядке? — переводит обеспокоенные взгляд светловолосый парень. — Более чем, — усмешка вырывается с его обветренных сухих губ. — Мне интересно, как ты его нашел? — спустя некоторое время тишины спрашивает снова, голосе слышится легкое удивление и интерес. — Я его не терял, — ни единый мускул на лице не дрогнул. Холодно и сурово. — И что с ним будет? — улавливая его настроение, осторожно спрашивает. — То, чего этот урод заслужил. Все должны платить за свои деяния. А он сделает это сполна. Потому что Чонгук потерял из-за него все…

Октябрь 25, 2003 год.

Глубокая ночь расстилалась по всему городу. Там, где солнце никогда не светило, тьма стояла густая. Одна чернота, хоть глаза выколи, разницы нет. За окнами гулял холодный осенний ветер, поднимая в вихре сухие опавшие листья, кружил их по пустому двору. Тишина. Чонгук лежал под теплым одеялом, натянув до подбородка и смотрел в глаза сумраку, перед собой видел лишь темноту. В стекло билась корявая ветка, сбивая мысли стуками. Он не мог уснуть. Этой ночью совсем один в большом доме, совершенного никого, только он наедине со своими страхами, которые вот-вот покажут свои костлявые страшные руки из-под кровати и утащат его в темноту, а он смотрел прямо в темноту из приоткрытого шкафа и ждал пока они появятся за ним. Безразлично глядел в потолок, где играли корявые тени веток за окном, бьющиеся в стекло от ветра. Тихо. Впервые дома было так тихо, ни единого человека, нет криков и ссор. Чонгук прикрыл глаза. Слушал скрип старого дома, мерещилось будто по первому этажу кто-то ходил, но было абсолютно все равно. В мире полным хаоса и страха он наконец остался один. — Спать, — тихо шепчет, — Надо уснуть, — повторяет одними губами, еле заметно шевеля ими. Серая футболка задралась, оголяя низ живота, по коже прошелся холод. И в этот момент даже собственные кошмары не одолели над ним. Сбитые костяшки пальцев до крови, разбитая нижняя губа, темные круги на ребрах — все саднит. Снова повздорил с отчимом с утра, как и вчера, позавчера и многие дни подряд назад. Мать все видит, но лишь цокает языком и уходит, ничего не говоря. Обычно Чонгук старался реже появляться дома, все время проводя во дворах. Мама привела его, когда ему было тринадцать, с первого же дня мужчина смотрел на него косо, явно выражая свое недовольство, теперь ему уже шестнадцать и до сих пор ничего не изменилось. Ненавидел весь этот мир, давно прогнивший, такой несправедливый, пытался любить, но смог лишь смотреть на него поджав губы сквозь дымку ненависти. И спустя многие попытки сон все же берет его и Чон засыпает. Утром ни свет ни заря вскакивает с кровати, как ужаленный и подлетает к окну, хмуро выглядывая из него заспанными глазами. Облегченно выдыхает, когда понимает, что не проспал. Еще нет, не приехали, значит он выйдет их встречать. Чонгук быстро одевается, завтракает остывшими, еще вчера сделанными сэндвичами и запивает их горячим чаем, обжигая язык, но обратить на это должное внимание времени нет. Тихо скрипя, качались то назад, то вперед желтые качели, с уже потрескавшейся краской. Она неприятно прилипала к замерзшим рукам. Сиплый скрип отчетливо слышался в пустом дворе, он раздражал слух, заставляя редких прохожих кидать недовольные взгляды, но Чон не обращал на них внимание, казалось, что он вообще ничего не замечал, даже вихрь холодного ветра, который поднимал сухие листья и обдувал щеки, делая их розовыми. Он пересел на скамейку, нервно покачивая ногами. Чон замерз, но упорно ждал, в руках его сжата маленькая конфета, найденная в кармане куртки, он сжимал и разжимал ее, чтобы успокоиться. От нетерпения и волнения шоколад в его руке смялся. Он все также продолжал сидеть на месте, прохожие кидали на него лишь безразличные взгляды, зато качели больше не скрипели. — Хули уставился? — зыркает на остановившего неподалеку мальчишку, смотрящего на него неотрывно добрые пару секунд. Тот вздрагивает, когда слышит Чона и спешно уходит, пока не попал под горячую руку. Вскоре перед подъездом с глухим скрипом остановилась машина. Громкий хлопок дверцы эхом пронесся по всему двору, пугая ворон, сидящих на голых деревьях. Мальчик поскорее спрыгнул со своего места и подбежал к родителям, которые начали выходить из машины. Лицо отчима было хмурым и отталкивающим, тонкие поджатые губы не выражали ничего, но мальчик, преисполненный радости от долгого ожидания, не заметил этого, как и сердитое выражение лица матери. — А где ребенок? — пытался заглянуть в белый сверток на руках женщины. — Домой, Чонгук, — твердо и раздраженно бросила Нора и он опустил голову, усмехнувшись себе под нос, последовал в подъезд, мельком бросая взгляды на сверток. В груди рокотал трепет. Трепетало от долгого ожидания и предвкушения. Казалось, он больше всех ждал его появления, злился поначалу на своих родителей. Одного то вырастит толком не могут, а уже второго заделали. Дом встретил их тишиной. В такой, вроде бы, радостный день даже солнце не светило, оттого серые стены казались еще тускнее. Все молчали. Из-за напряженной тишины Чонгук не решался заговорить, он топтался у двери в прихожей, пытаясь снять сапоги с ног. Сердце застучало сильнее, когда он услышал плач брата. Чонгук остановился у двери в гостиную, где на диване лежал ребенок и беспокойно ерзал. Он боялся к нему подойти и все ждал, когда мама придет и успокоит его. Но никто не пришел, лишь хлопнула дверь спальни родителей. Чонгук вздрогнул от хлопка, а ребенок заплакал ещё громче, тогда он подбежал к нему. Маленькое личико покраснело, по щекам бежали слезы. Чонгук присел на полу у дивана и осторожно приобнял его. — Эй, ты чего, не плачь, — неловко шепчет и все оглядывается назад в надежде, что мама придет. — Хочешь конфетку? — вытаскивает из карман все еще не снятой куртки сладость и машет перед его лицом блестящей оберткой и тот замолкает, заинтересованно разглядывая сладость перед ним. — Нравится? — шепчет Чонгук, будто рассказывает самую сокровенную тайну. Через несколько минут он слышит тихое сопение, брат уснул. Чонгук встает с колен и идет к спальне родителей, но тут же останавливается на подходе, слыша громкие крики мамы. — Надо было оставить его там, я на него даже смотреть не хочу, — нервно вскрикивает Нора, — Надо было отказаться от него еще в больнице, — бормочет. — Успокойся, что-нибудь придумаем, — устало выдыхает Джун и трет переносицу, эта ситуация уже раздражала и его. Он тоже недоволен происходящим. — Что происходит? — бесцеремонно заходит в комнату Чонгук. Из комнаты громким шагом вылетает Нора, ее лицо перекошено злостью и каким-то непонятным отвращением. Отчим выходит за ней и выглядит, честно говоря, очень усталым. От их криков просыпается ребенок и опять начинает громко плакать. Нора уходит на кухню, лишь бросив: — Успокой его уже. Чонгук провожает маму хмурым взглядом, еще больше запутавшись. Не понимает причину такого поведения родителя, она ведь так ждала появления малыша. В гостиной Джун качает на руках младенца, такой же раздраженный. — Что с ней? — спрашивает Чонгук, останавливаясь перед ним, в ответ получает лишь резкий и нечитаемый взгляд мужчины, его поджатые губы и глубокую складку на лбу. — С ней что-то случилось? — громче и настойчивей повторяет он. — Твой братец родился уродом, вот что случилось, — едко бросает Джун и отворачивается к окну, тем самым давая понять, что больше ничего говорить не намерен, оставляя Чонгука в раздумьях. Он стоит позади и сверлит взглядом его сгорбленную спину, ничего не понимая. — Что значит уродом? — тише спрашивает Чонгук, сам же желая избежать этого слова. Джун укладывает ребенка на диван и начинает раскутывать его. Чонгук не отрывает взгляда от его рук, затем напряженно переводит взгляд в окно, где бушевал ветер, разнося сухие листья по двору. Тем временем мужчина открывает белую ткань и Чонгук видит вместо маленьких ручек неестественно большие и ужасные на вид, все четыре пальца на обеих руках срослись вместе и на них совершенно не было ногтей. Шин наконец успокоившись, тихо кряхтел и размахивал ручками перед собой, с интересом рассматривая их. Чонгук пораженно выдыхает и слышит в ушах собственный стук беспокойного сердца. Он осторожно касается руки, она мягкая и теплая, вовсе не отталкивает своим видом. Ему все равно как его Шинни выглядит, он по-прежнему любит его и не перестанет. Он его семья, но мама отчего-то устроила целую истерику. Ему до боли обидно за брата, который только родился недавно, но уже столкнулся с презрением, не почувствовав еще любви. — И поэтому мама так себя ведет? — хмурится Чонгук, смотря на отчима. — Она его не любит из-за того, что у него большие руки? — Он омега, — кивает на ребенка, — Кто его таким примет, — кривит губы в отвращении, — Даже если родители не приняли, — тихо заканчивает, но Чонгук его слышит и застывает на месте, не двигается, только на Шина смотрит. — От меня бы она тоже отказалась? — тихо спрашивает, щуря глаза, — Если бы я был таким, — не слышным голосом добавляет Чонгук. — Ты не такой, — хмыкает мужчина. Ненавидит, отвращение комом ползет по глотке, там же застревая. Презрительный взгляд врезается в того, кто его отцом являлся, столько слов, но ни один не вырывается из него. Молчит, потому что знает, что если что-то скажет, то не остановится, лишь провожает долгим взглядом. Он никогда не питал особых чувств к родителям, которых в его жизни было минимальное количество, Чон всегда был предоставлен самому себе, временами, когда они забывали, что дома у них есть ребенок. Чонгук смотрит на Шинни, поглаживает его руку и оставляет на ней теплый поцелуй.

Сейчас.

— Гореть им в аду.

***

Ноябрь 30, 2003 год.

На улицах шум никогда не стихал, все местные давно к этому привыкли, становиться не спокойнее, когда наступает тишина. В руках горел баскетбольный мяч от частых ударов и мощных бросков. Чонгук быстро выдыхал спертый воздух с легких, не прекращая долбить стену мячом, пот стекал по виску, а руки чуть подрагивали от напряжения. Недалеко мигал фонарь, раздражая с каждой секундой все больше. Через некоторое мгновение громкий звук треснувшего стекла раздается на всю округу. — Ты как, парень? — удивленно смотрит на него Фил, — Все в порядке? — Лучше некуда, — сухо отвечает Чон. — Что-то с мелким? — подходит ближе и забирает многострадальный мяч. Чонгук переводит на него усталый взгляд. — Да все нормально, — выдыхает, — Ладно, я наверно пойду, пока они не убили его, — стирает пот со лба и идет по улице к своему дома, напоследок махнув рукой приятелю. На самом деле он устал, уже почти потерял счет времени среди бесконечных криков и ссор, непрекращающегося плача. Чонгук старался больше не покидал дом на долгое время, потому что боялся оставить Шина одного. Перед глазами все еще стояла картина как мать со злости чуть не отбросила ребенка на диван, когда тот не хотел успокаиваться. Чонгук тогда сам отобрал его из ее рук и ушел в свою комнату. Сколько бы он ни злился и не говорил об этом, его никто не слушал. Джун стал чаще пропадать непонятно, где и возвращался только под глубокую ночь, Чонгук редко видел его трезвым и видел вообще, как и Нору, которая не расставалась с бутылкой виски ни на минуту. Кажется, прошел уже один сумасшедший месяц. Чонгук понял, что его брат никому не нужен, кроме него. Как, впрочем, и он своим родителям. Тут почти все дети растут сами по себе, воспитывают себя. Впереди два квартала пути до дома, он неспешно идет к своему двору отчасти из-за того, что все силы ушли стоило Филу забрать у него мяч, сразу же заныли еще сильнее руки, до этого будто не в себе был, ничего не чувствовал кроме злости. На щеке красовалась свежая царапина, полученная сегодня утром от Джуна, который вдруг резко вспомнил, что у него есть старший ребенок. Как обычно начал с криков о том, что Чон пропускает школу. Если бы он вспомнил, что уроки не начинаются в семь утра. Отчим решил побыть в роли папочки. В итоге Чонгук не смог промолчать, вылил на него целый поток слов о том, какой из него выходит дерьмовый отец и чуть не получил за это кружкой по голове и ожог от горячего кофе, но успел словить от него осколок, из-за чего и плюнул на школу и пошел во дворы гонять мяч. Засунув руки в карманы старой потертой куртки, он пинал попадающий под ноги мусор, проходя мимо местного магазина Чон увидел Дирка — вечно не просыхающего и пьяного старика — лежащего чуть ли не у порога. Бросив на него безучастный взгляд, парень прошел мимо, тот лишь махнул ему рукой в знак приветствия и продолжил спать дальше. В основном все в гетто заканчивают как Дирк, если им не удастся убраться отсюда куда подальше, да хотя бы в северную часть города, где условия для жизни лучше, чем здесь, раз в сто по меньшей мере. Чонгук пока не знает, что будет делать потом, покидать родной район не хотелось, здесь прошли не сказать, что лучшие, но определенно самые значимые моменты в его жизни. В пяти кварталах отсюда от впервые подрался и надрал зад парню старше его самого на два года, у бара на их улице впервые угнал легавую и тогда же в первый раз попал в аварию через несколько метров езды. Не умел водить, еле доставал до педалей ногами, но опыт был незабываем. Это Дерин — куда не пойди, отовсюду крики, улицы давно кровью пропитаны, тут не стихает стрельба, а люди здесь давно потеряли вкус жизни. Ржавая калитка негромко скрипит, когда открывает ее, в доме удивительная тишина. Чонгук останавливается и прислушивается, но ничего не слышно. — Мама, — зовет Чон, — я дома, — продолжает, после того как ничего в ответ не получает. — Странно, померли что ли все, — говорит себе под нос, хмурясь. Чонгук заглядывает в гостиную и зал, не найдя там никого, направляется к спальне родителей, без стука сразу же отворяет его, но находит там лишь Шина, одиноко лежащего на кровати. Отлично, свалили и оставили ребенка одного. — Пиздец, — выдыхает Чонгук, уставившись в потолок. Он уже устал от этой жизни… Спустя несколько недель к ним стучаться люди из «Святого Люция» — приюта-лечебницы, который находился в пару сотен милях от них. Они постучались в их дверь дважды, но никто не открыл. Чонгук настороженно косился в сторону входа и не двигался, но, когда стуки начали становиться все громче и настойчивее, он подскочил с места, оставляя на диване Шина, огражденного со всех сторон подушками, чтобы тот не упал. Проходя мимо окна, Чонгук заметил у подъезда красный автомобиль, из нее вышла женщина с густыми рыжими и короткими волосами. Она выглядела изящно в темно-синем костюме и такого же цвета перчатками на руках, ее большие глаза густо подведены чёрным, а персиковые губы изогнулись в милой улыбке, когда она заметила топчущегося на месте парня у входной двери. Следом за ней вышла другая женщина, в старом потрепанном платье до колен и длинной кофте, накинутой на острые плечи, ее каштановые волосы небрежно свисали по плечам до груди, а сама она заинтересованно озиралась по сторонам. Альфа глубоко вдохнул, стоя у порога. — Вы к кому? — спросил Чон настороженно, увидев перед собой высокого мужчину в сером пальто, ведь к ним не наведывались посторонние уж очень долго. И после того, как он подал голос, та женщина, стоящая позади вдруг резко перевела на него взгляд, холодный и глубокий одновременно. Чонгук невольно поежился. — Здравствуй, родители дома? — притворно ласково улыбнулась она. — Да, — кивнул парень и исчез за дверью. Чонгук закрыл обратно ее на замок и побежал в спальню родителей, где на не заправленной кровати лежала его мама, читая какой-то журнал и выкуривая очередную сигарету. На пепельнице уже была нехилая горка из окурков. Они молча переступили порог. А дома их встретила оглушающая тишина. Нора стояла к ним спиной и молчаливо смотрела в окно, даже ее плечи ни разу не шевельнулись при дыхании, кажется, она не дышала вовсе. Ее каштановые волосы, всегда аккуратно уложенные, теперь были собраны в небрежный пучок, несколько прядей свисали по бокам, придавая ей крайне усталый вид. — Почему вы привели ее сюда? Разве вам не заплатили за ее лечение? — подает голос Нора, выкуривая очередную сигарету. — Срок вышел еще месяц назад, а оплату не переводили уже как полгода. Вы ее единственный родственник, поэтому… — Понятно, — перебивает женщина, обрубая ее речь. — Я тоже рада видеть тебя, — остановилась позади Сара и ее губы изогнулись в ласковой улыбке. В комнате раздался смешок, и плечи Норы затряслись. — Не скажу того же, — хрипло ответила она. С тех пор Сара жила у них, пока Нора пыталась придумать куда бы еще сплавить сестру. Всю свою жизнь она ненавидела ее и эту ненависть породили их же родители. Самый первый ребенок родился уродцем, Сару сторонились, ее не любили, в отличии от второго ребенка. Та же вышла настоящей красавицей. Все детство у них — борьба. Нора часто подставляла сестру, которой и так перепадало от матери за все, что бы она ни делала, пока в один день у младшей все же удалось убедить родителей отправить сестру подальше куда-нибудь подальше от них. Сара вспоминала о тех временах как о лучших в ее жизни, там она была человеком, среди таких же как она и ни разу не вспоминала семью, из которой ее быстро вычеркнули. Теперь же она стоит за тем, по чьей вине все это случилось и не сдерживает усмешку от того, как все иронично складывается. — Всю жизнь ты презирала нас и в итоге сама породила такого, — ее бледные губы растягиваются в стороны и белое лицо озаряет улыбкой.

Сейчас.

— «В мире полным боли и страданий я быть не желаю», — говорила она и вскоре ее слова исполнили ее желание. Человека более измученной жизнью я не видел никогда, она рассказывала о месте, где ранее находилась как о лучшем, в то время ее глаза не выражали ничего, они были абсолютно пустыми. В иной раз мне казалось, что они застывали и не зрачки не двигались вовсе. И по ее рассказам я представлял лишь мрачные, холодные стены, в которых заперли всех несчастных, — голос мужчины под конец охрип и стих. — С ней что-то произошло? — тихо интересуется Майкл, смотря на Чонгука, чей взгляд до сих пор устремлен на шумное море под ногами. — Нора ненавидела ее и была в бешенстве от одной мысли что ей придется жить с нами. Ее ненависть умножилось втрое от того, что у нее сын такой же уродец, как и ее сестра. Дома не стихали крики и звоны разбитых бокалов, она швыряла их в стены, в Сару, в меня, орала на всех, пока не приходил отчим и не закрывался с ней в спальне. В это время мы уходили в парк неподалеку не желая слушать звуки их совокуплений. — Бешеная у тебя семейка. В ответ слышится смешок. Чонгук вытаскивает сигареты и закуривает. Воспоминания опять окутывают все его сознание. Хотел бы никогда не вспоминать, но и забывать не хочет. Каждую ночь воспроизводит в голове все то, что происходило. Своеобразный мазохист. Не хватало ему боли, он ее от себя еще добавляет. У него уже иммунитет на нее выработался за эти годы. На все вокруг смотрит сквозь дымку крепких сигарет. — Скорее сборище психов под одной крышей, их стараниями и я стал одним из них, — говорит размеренно и тихо. Майкл — его личный помощник, друг и правая рука — смотрел на него внимательно, подмечая все мелкие черты Джеро, которые только вблизи видны. На щеке, сбоку маленький, но глубокий шрам, морщинки в уголках глаз появлялись, когда он их щурил, густые черные брови всегда прямые, нависали над ярко-зелеными глазами, делая взгляд тяжелым и суровым. Он ни разу не видел, чтобы мужчина искренне улыбался, на его губах лишь усмешка игралась. Из-под куртки на шее чуть выглядывал чернильный узор, такой же обвивали все его руку до запястий и пальцев. Уставший, измученный, с заостренными чертами лица, хмурый и холодный — таким видел каждый Чона Джеро, держащего в своих руках два крупных города и весь полуостров вместе с ними, не давая их полностью утонуть в своих грехах. — Мы жили с Сарой полгода в одном доме, пока мать все же не отравила ее, никто не стал ни в чем разбираться. В то время люди умирали каждый день и всем было плевать. Меня всегда поражало то, как они так легко говорили о смерти.

Март 13, 2004 год

— Вчера нашли мертвой Лизи, какая жалость, — проговорил словно невзначай Джун, читая следующий разворот сегодняшней газеты. Нора, сидящая напротив него, равнодушно повела плечами и продолжила пить свой крепкий кофе. — Я ей говорила не ходить по улицам ночью, знала же, что в городе рыщет очередной маньяк, — прозвучало с ее стороны, — Или не говорила, уже не помню. Лизи она знала хорошо, с тех самых дней, когда только переехала в Дерин. Они были неплохими соседями, подругами же сложно назвать, но бывало проводили вечера за ужином вместе, а это что-то должно значит, иначе Чонгук ничего не понимал. Он сидел с ними за одним столом, поджимая плотно губы и смотря на них раздраженно. И все же Лизи хорошо к нему относилась, и он к ней тоже, поэтому Чонгук искренне сожалел об ее смерти. Женщину кто-то хладнокровно и жестоко зарезал прямо на улице. — С ее легкомысленностью я еще удивлен, что она дожила до своих лет, — испускает смешок мужчина. — И то верно, — соглашается Нора. В горло ничего не лезло, Чонгук встал с места и направился к выходу, решая прогуляться. Эти разговоры его напрягали. — Куда так поздно? — так называемая мать поинтересовалась, но даже не удосужилась взглянуть на него. — Не волнуйся, меня ты уже предупредила, — не сдерживается, чтобы не съязвить. Из Чонгука так сквозило отвращением, он ненавидел эти якобы семейные ужины, на которых он и куска проглотить не мог. — Тогда возвращайся живым, — спокойно говорит женщина и все же смотрит на него с короткой улыбкой на лице. — Обязательно, — так же отвечает Чонгук и как только выходит за порог улыбка пропадает с его лица. Как же он устал.

Сейчас.

— Умели так хладнокровно и равнодушно говорить о смерти, что и убить смогли так же, без сожалений и эмоции. В тот день вместе с моим братом умер и я. Отчим задушил его подушкой, когда меня дома не было. И всю вину спихнули на меня.

Май 24, 2004 год.

— Уроды, да твою мать пустите меня, — шипит Чон, когда ему с силой заламывают руки за спину и тащат к выходу. — Не верю, что он сделал это, — горько всхлипывает Нора и утирает бегущие по лицу слезы, — Мой малыш, — снова разрывается в рыданиях. — Да заткнись ты сука! — орет не своим голосом Чонгук. Никогда не думал, что в нем в одно мгновение может быть столько эмоции за раз: отвращение, злость и боль, а еще огромное желание размазать чужие мозги по стене. У него по щекам текут горячие слезы, он стискивает зубы, сжимает плотно губы лишь бы не разрыдаться прямо здесь, в руках копов, насильно выводящих его из собственного дома. — Это вы его убили, — голос на удивление не дрожит. — Не я. Без всяких разбирательств его отвезли в исправительный приют в Аркхэм. Чонгук даже не успел увидеть Шинни, лишь издалека заметил белый сверток на постели, не двигающийся и не издающий ни звука. В тот день часть его умерла вместе с братом. Он его любил, впервые у него появился человек, ради которого ему хотелось возвращаться домой, Чонгук часто просто сидел рядом с ним и рассказывал об их будущем, как научит его держать мяч и закидывать в кольцо, разбирать и собирать машину самостоятельно, многому всему. Что теперь осталось лишь в мечтах о далеком будущем. Теперь же Шинни стал кормом для червей, а его самого ждали холодные стены «Дома Восходящего Солнца» — исправительного приюта. И в тот день, когда прибыл в Аркхэм и его уже выводили из машины, с наручниками на запястьях, прогремели выстрелы, сотрясая воздух. Чонгук вздрогнул от неожиданности, а его сопровождающая полиция с недоумением осматривались. За одним взрывом последовал следующий, затем и третий. Чонгук пригнулся с непониманием смотря на то, как небо заполоняло дымом. Дух замирал, сердце болезненно сжималось. В глазах стояли слезы, там отражался страх, там была и злость. Повсюду стоял густой дым, люди задыхались, безвольно падая на пороховую землю. Чуть дальше лежали разорванные тела, лужи крови и уже красная земля. Душераздирающие крики от невыносимой боли раздавались отовсюду. Настоящий кошмар. Он, все еще закованный за фургоном, на котором приехал и не знал, что делать. Казалось, что сама Смерть стояла за его спиной и обдавала шею холодным дыханием, откуда иначе мороз пробежал по всему телу, когда все вокруг в огне. И он увидел это. Впереди, у самой границы стояла статуя женщины с поднятыми перед собой весами, обрызганная кровью, потемневшая от сажи и с завязанными глазами, не хотела видеть того ужаса, что творилось перед ней. С одной чаши текла черная жидкость, не переставая, оттуда шел ужасный запах сгоревшей и прогнившей плоти, с другой цвели камелии, чистые и нежные, обвивали собой всю каменную руку. В мгновение одна чаша покачнулась и взмыла вверх, а другая же опустилась в самый низ. Ее повязка обагрилась алым, из глаз потекла густая алая кровь. Это был крах человечности. Его приход никто не видел, но услышал каждый по звону весов. Громкий гул бегущей по венам крови стоял в ушах, словно похоронный марш отбивая ритмы. Ему становится нечем дышать, легкие вдруг резко перекрывает, кислород перестает поступать в ослабленный организм. Густой дым стоял над городом, нависал над ним тяжелым свинцом, будто вот еще секунда и она рухнет прямо на голову, смотрящим на него людям, разбивая им кости и ломая череп, да так чтобы от них осталась лишь одна бесформенная масса. Им всем страшно на самом деле, хоть и пытаются строить вокруг себе непоколебимую стену, будто не вокруг них сейчас Смерть гуляет, все рук касается, за собой вести пытается. Страшно и очень сильно. Среди них стоял и он. Ангел без крыльев и слез, высохший совсем, без капли крови в теле, бледный настолько, что его никто и не замечает, проходят сквозь, полностью стирают с земли, а тот больше сопротивляться не может, уже все, лимит исчерпан давно. Пусть рассыпится, он не против, у него только это и осталось сделать. Его Ангел. С уродливыми руками, которые все так возненавидели, из-за которых маленького человека жизни лишили. Чонгук смотрел на его ничего не выражающее лицо и совсем не узнавал в нем прежнего мальчика, с которым был знаком. Его он больше не знал. В грудную клетку изнутри бились с такой силой, что еще совсем чуть-чуть и все его ребра просто вылетят на холодный бетон. Он не чувствовал бегущих по лицу слез, не чувствовал жара огня, зловонного дыма, заполняющего его легкие, альфа не мог глаз лишь отвести от падшего, который смотрел на него в ответ, а во взгляде пустых глаз застыло «Ты не пришел». Не пришел и до конца жизни себя только винить будет в этом. — Они все получат по заслугам, обещаю, — успел прошептать до того, как силуэт пропал.

Сейчас.

— Я ему обещал, — заканчивает Джеро, — Поэтому уроду место быть кормом червей. Потому что на земле полным богов, монстров и чудовищ, скрывающих свое истинное лицо доверять стоит лишь себе, здесь каждый сам за себя. И среди них он был главным уродом.

***

``Рассказ второй.``

С высоты двадцатого этажа вид на Конхо открывался прекрасный. Тэхен не знает, сколько стоит уже так у окна. Не двигаясь, не моргая. Смотрел куда-то сквозь, в отражении стекла видел себя: уставшего и отстраненного. Его не привлекали виды на город, хотя смотреть там было на что, яркие вывески, не угасающий свет, вечная жизнь и днем, и ночью, причем ночью она была насыщенней. Не для него. Этот город не его, Тэхен не понимал людей, живущих здесь, спустя столько лет так и не удалось. Они алчные, жадные, раскованные в своих самых темных желаниях, они никогда не говорят тебе в лицо, все злые слова доносятся шептанием со спины и нож туда же прилетает в самый неожиданный момент. Его здесь откровенно воротило, каждый день начинается с приступом тошноты и так до самой ночи, а затем с рассветом по новому кругу. Дерин не такой, там ты знаешь, что о тебе думают, там боль и страх — все настоящее, все живое. Тэхен там узнал какие они на вкус, как ощущаются и насколько тишина может громко звучать. В такие моменты как сейчас обычно всплывают воспоминания, о которых помнить бы не хотелось. Он помнит свое детство до мелочей, папу проститутку, который часто отсутствовал дома и почти каждый день на протяжении многих лет Тэхен был предоставлен самому себе. Нередко он приводил к ним домой альф. — Вот ты где, — неожиданно поток мыслей обрывает чужой голос. Тэхен ежится и еще больше хмурится, не желая говорить с этим человеком. Ни минуты покоя, решил немного побыть наедине, но ему и тут все испортили. Наверное, на это сказалось его детство, в котором людей было минимальное количество. Тэхен просто привык быть один и чужое общество его теперь напрягало, от них он старался уходить, а от этого все никак не избавится.

Май 28, 2004 год.

Тихо затаившись под своей кроватью, Тэхен ближе к груди подтянул свои острые коленки и глубоко вдохнув кислород, задержал дыхание. Все его тело было напряжено и немного подрагивало. Страх парализовал его руки и ноги, он боялся сделать лишнее движение, будто его шорох кто-то заметит под темнотой, боялся сделать свой вдох громче, чтобы его не услышали. Старые обшарпанные стены пугали своей мрачностью, содранные обои, где-то сыплющаяся штукатурка. Их дом мало походил на жилой, скорее на заброшенный и может кто-то из новоприбывших в их маленький городок так и подумает в первый раз проходя мимо него, но местные знают, что на этой улице, в этом старом доме живет омега со своим двенадцатилетним сыном. Тэхен не помнит, как этот дом выглядел раньше, казалось, он таким был всегда, другого не представляет. У них была размеренная жизнь, Тэхен редко видел папу дома, почти все время проводил в одиночестве, и не сказать, что он этим расстроен, напротив, Тэхен радовался, когда он оставался в доме один. Старые часы давно показывали за полночь. Тэхен ни разу не сомкнул глаза с тех пор, как лег на кровать. Было около девяти, когда захотелось спать, но сон как рукой сняло, стоило услышать звук открывающейся двери и чужие громкие шаги. Он тут же подскочил с места и выключил светильник на тумбе, а затем полез под кровать. В коридоре слышалось множество звуков: шуршание одежды, частые громкие вздохи и прочие непристойности. В такие моменты все его нутро застывало в страхе. Обычно это продолжается около часа или меньше, а потом он слышит это… Громоздкие шаги толстой подошвы, остановившейся прямо у его порога. Тэхен перестает дышать, глотает побольше воздуха перед этим. — Я знаю где ты, щенок, глупо прятаться все время от меня в одном месте, — слышится хриплый смешок. — Глупо все время искать меня в одном месте, — усмехается сзади Тэхен прежде, чем разбить об его голову бутылку, — Всегда мечтал это сделать. На полу лежал мужчина с дырой в голове. Кровь была везде, она стекала по его хрупким рукам, все еще держащим горлышко разбитой бутылки. Тэхен глубоко и размеренно вдохнул и впервые почувствовал облегчение. Ему всего двенадцать и это его первое убийство. Вскоре прибежит папа на шум или заметит, что его мужчина долго отсутствует и пойдет его искать, прямиком в его комнату. Он всегда знал, куда альфа уходил, знал, что тот делал с его сыном и ни разу не пришел на помощь, как бы сильно и громко Тэхен не кричал, срывая голос, до боли в горле, до почти истеричного плача. Ему было все равно, он лишь приходил, когда ему становилось скучно одному, чтобы позвать Дина, а на него самого даже не смотрел. Ни одного взгляда, будто его и не было. Тэхен обиды не чувствовал, все эти годы в нем была злость, приправленная ненавистью. Ненавидел папу, этот старый дом, свою жизнь, этот чертов город, где смерть к каждому в дверь стучала, а в его ни разу. Ему всего двенадцать, а он уже устал жить. У Тэхена не было детства, он был худым, еда дома была, но есть вовсе не хотелось. Каждый день он с болью в обнимку лежал, все его тело в фиолетовый окрашен, там, где один синяк только начинал сходить, как тут же новый появлялся. А пока Тэхен стоит над тем, кто травил его жизнь последние несколько лет, с руками полными крови. Таким его нашел старший омега, шатаясь зашел к нему, держась за косяк двери, чтобы не упасть и не сразу понял, что случился.

Сейчас.

— Зачем ты мне все это рассказываешь? — устало и немного раздраженно выдыхает спертый воздух в гостиной. — Я хотел лишь узнать, как вы с ним встретились. — Я это и рассказываю, — терпеливо изъясняет Тэхен, — Что тогда, что сейчас с тобой моя жизнь одна и та же, ничего не изменилось, это я и хотел тебе объяснить. То, что со мной в детстве делал Дин, теперь делаешь ты. Не боишься, что так же закончишь, как он? — его бровь вопросительно поднимается вверх, а на губах трескается усмешка. — Угрожаешь мне? — хрипло смеется. — Даю подсказку. — Что ж, — тянет слово, — Буду внимателен, — сверкает глазами и не может отвести их от манящего тела омеги, который слишком далеко от него, не прикоснуться, а хотелось бы сжать в тиски и не отпускать. — А теперь к рассказу. — Ты слишком нетерпелив, — закатывает глаза Тэхен и отворачивается от него к панорамному окну. Под его ногами целый город во всей его красе, там везде горят огни, улицы всегда оживленные, там жизнь бьет ключом и днем и ночью. В воздухе пахнет роскошью и свободой, такой жизни всегда хотел Тэхен, но теперь и от нее его воротит, хочется лишь родных крепких объятий, жарких губ, что целовали его каждую минуту. Этого так сильно не хватает. С ним неважно, где и когда, с этим мужчиной просто хочется быть. — Мне просто любопытно как дворовый мальчишка смог настолько вскружить тебе голову, когда я могу дать весь мир. — Этот мальчишка держит в руках всю преступную часть Велиала, но мне от него нужен только он, в самом начале у него не было ничего этого. Что ж до тебя, то весь твой мир заканчивается этим полуостровом, — снисходительно улыбается Тэхен, но этого не видно, однако по его голосу и так понятно, он вызывает злость в мужчине. — И ты слишком жаден, чтобы его кому-то отдавать. — Это воспоминания о том выродке тебе смелость придали? — сквозь зубы слышатся злые нотки. — Я просто устал, не обольщайся, но я тебя никогда не боялся, — безразлично ведет плечами, стоя к нему спиной. — Когда много раз режешься ножом при следующем разе уже не реагируешь вообще. Я же сказал, что моя жизнь до тебя, что сейчас — различий нет. Иную жизнь он видал лишь с одним человеком.

Май 29, 2004 год.

Он плакал долго и громко, слезы все лились по его уже красному лицу. Тэхен стоял позади него и молчал. Он и не надеялся на другое. Чего ждать от человека, который за все двенадцать лет ни разу заботу не проявил, как родитель. И даже сейчас он больше горевал о мертвом любовнике, который на протяжении нескольких лет насиловал его сына. Тэхен папу не понимал, после тщетных попыток дойти до истины и вовсе перестал это делать. Он ребенок и для него все просто: человек был ужасным, отвратительно к нему относился, лишил самого главного для него — детства, а значит он плохой и заслужил смерти. Больше не надо ему ничего доказывать. После долгих горевании и слез, Тэхен уже выслушивал проклятия в свой адрес. Его били по щекам, трясли, схватившись за хрупкие плечи, отшвыривали на холодный пол, а затем и вовсе заперли в тесной кладовой, напоследок прокричав в лицо: — Ты всю мою жизнь испортил, ненавижу тебя! — прошипел сквозь зубы омега, хлопнув дверью перед его носом. Послышался щелчок. Все. Тэхен остался наедине, в полной темноте. Щеки горели от увесистых ударов, а слезы, льющиеся из глаз и те были горячими. Он медленно сгорал и сам себе признался, что этого хотел.

Сейчас.

Всего на несколько секунд он замолк. Тишину не нарушал никто из них. Тэхен помнит тот день, как сегодня. Помнит, как было плохо и тошно, как в темноте просидел несколько дней, как паника обрушивалась на него от мысли, что так он и закончит. Но нет, дверь все же открыли. — Он отдал меня в исправительный приют, за мной пришли и увезли в Аркхэм. Больше я папу не видел. Там я и встретил его. — заканчивает уже севшим голосом, а затем поворачивается к нему лицом, — Ты и так это знал. — Знал. — Зачем тогда спрашивал? — Хотел услышать это от тебя, — только и отвечает мужчина, прежде чем уйти. Тэхен провожает его озадаченным взглядом. Что-то не так. Что-то должно случиться. Он тихо вздыхает и опять возвращается к окну. — Ты еще покажешь мне черное море с белыми песками, — шепчет Тэхен, уткнувшись лицом в стекло.