Gods and Freaks

Миновала ужасная ночь, наступил не менее ужасный день. Несмотря на череду убийств и взрывов, его в целости доставили в Дом. На входе стояла молодая женщина в длинном черном одеянии, напоминающий халат и в белой косынке, под которой скрывались каштановые пряди. Она смотрела холодно и надменно, отчего бледное лицо с поджатыми розовыми губами делалось еще суровее. Чонгука от нее самой пробирало холодом. Он не знал, что его будет ждать за этими дверями, знать и не хотел, но явно с ним любезничать не будут, так как он обвиняется в убийстве. Огромное здание вызывало жуткий страх, оно темное, со стороны казалось, что заброшенное, если бы он не знал, что там все еще работают, то так и подумал бы. На окнах стояли железные решетки, абсолютно на всех, пока отстегивали один конец наручников с его сопровождающего и нацепили на него самого оба, он обвел взглядом все в округе. Запоминал. Потому что ближайшие пару лет его из этих стен не выпустят. Те звуки ужасающих взрывов до сих гремели в ушах. Немногочисленные ссадины все еще напоминали о произошедшем. — Развяжите его, — взглядом указывает женщина на его руки, бегло осматривая. — Думаю пару дней его стоит так подержать, сильно буйный он, — подает голос один из держащих Чонгука альфа. В ответ на это женщина поджимает губы и одаривает суровым взглядом, без слов приказом на место ставит и через секунду Чонгук наконец чувствует, как тяжесть с запястий исчезает. Он потирает их, разгоняя кровь. — Вы свободны, а ты за мной, — кивает на него и заходит внутрь здания. Неторопливо поднимаясь по каменным ступеням, он стеклянным взглядом смотрит себе под ноги, не слышит звуков посторонних, не хочет ничего видеть. А как тут увидишь, если перед глазами его мертвый брат. У него внутри все смешалось и теперь лишь растерянно следит за сменами своих эмоции. И больно, и гадко, сердце разрывается, злость пробирает, ненависть сжирает. Все сразу вместе. Справа доносились громкие детские крики и визги, они прошли мимо большой гостиной. Чонгук краем глаза заметил напротив него, прямо у стены мальчика, а рядом стояла женщина в белом халате и лупила его ремнем. Чон нахмурил брови и скривился от его криков, настолько в них много боли было, что даже он сам не выдерживал. Он хотел было остановиться, но смотрительница, идущая впереди него, резко повернулась к нему и по ее взгляду губы сами плотно сжались, не издавая ни звука. Повсюду тишина, не считая мальчика в гостиной, что удивительно для детского приюта и больше никто не встретился им, что тоже странно. Они прошли дальше к винтовой лестнице, подойдя к ней, Чонгук задрал голову наверх и увидел большой стеклянный купол. Изнутри здание казалось больше, он даже не знает сколько теперь здесь этажей, потому что идут уже долго, а лестница все не кончалась или это его воспаленный мог решил сыграть с ним. Хотелось домой, от этих холодный каменных стен сквозила сама тьма, так ему казалось, везде темно и сыро, больше походило на тюрьму, чем на приют. Спустя время ноги начали гудеть с непривычки, и он облокотился о перила. Однако почувствовав подушечками пальцев что-то мокрое, остановился. На пальцах густыми каплями осела кровь, Чонгук посмотрел на смотрительницу, которая продолжила идти вперед, не обращая на него внимания. Он нахмурил задумчиво брови и протер пальцы о брюки, ничего не говоря. Мало ли что здесь творится. Наверху сквозил холод. Женщина остановилась у черной двери и коротко постучала. Послышалось тихое «войдите», и она повернула ручку, со скрипом та открылась и его пропустили вперед. Как только он вошел, дверь закрылась с громким хлопком из-за сквозняка в кабинете, заставивший его невольно вздрогнуть от неожиданности. Все большие окна были открыты настежь, а перед ними располагался массивный стол, за которым сидела женщина в такой же одежде, что и смотрительницы. Вся в черном, лишь светлые волосы выглядывали из-под черного длинного платка до плеч. Чонгук непроницаемо оглядел быстро всю комнату, отделанную в темных тонах. — Ты у нас Чон Чонгук, шестнадцать лет, убил брата, — читая досье в руках произносит женщина ни разу не взглянув на него. Чонгук поджимает губы и смотрит прямо на ее бледное лицо. — Я. Его. Не убивал, — медленно по слогам произносит фразу Чонгук, уже в который раз. И в который раз ему не верят. Женщина все же поднимает на него глаза, пустые и холодные, губы растягиваются в снисходительной улыбке, и она откладывает папку на стол, обращая все свое внимание на парня. — Все вы не виноваты, только интересно, почему тогда вы все оказываетесь здесь, м? — она вопросительно приподнимает бровь, говорит мягко и спокойно. — Тебе дали десять лет, не мне разбираться виновен ты или нет, суд уже вынес свой вердикт, с этим ничего не поделаешь. — Вы бы ничего и стали бы делать, даже если бы и могли, — фырчит Чон. Женщина лишь криво улыбается. — Тебя сейчас проводят к твоей комнате. После шести никто по коридорам не слоняется, все сидят по своим комнатам, завтрак в восемь, ужин в семь. В Доме каждый должен соблюдать порядок, иначе понесет заслуженное наказание. Меня зовут сестра Брит, надеюсь больше в моем кабинете ты не окажешься, — заканчивает. Коридоры будто бесконечны, по стенам сквозил холод, освещение в доме тусклое из-за чего быстро уставали глаза. Заплутать здесь дело легкое, он шел за той же женщиной, что привела его к сестре Брит. Она не проронила ни слова, сам Чонгук тоже не горел желанием говорить. В этот момент у него активно шел диалог с самим собой. Что ему делать дальше? Десять лет в этом доме, больше похожем на тюрьму — настоящая пытка. Особенно за то, чего он не совершал. Его трясет от того, что убийца его брата продолжит жить как ни в чем не бывало. Дверь перед ним серая и на вид очень тяжелая, она открывается с громким скрипом, что слух режет. Огромная связка ключей висит у сестры в руках. Чонгук не перестает поражаться с этого места. Их действительно запирают на ночь. Он некоторое время буравит взглядом ключи перед тем, как зайти. Это точно конец. Комната небольшая, две кровати по бокам от стен, окно посередине с решеткой, он уже не удивлен, небольшой стол и один шкаф. И тут он вспоминает, что вещей с собой у него нет. Лишь уже потрепанная черная футболка и такие же штаны. За рассматриванием комнаты Чонгук не сразу замечает своего соседа, сидящего в углу кровати, куда свет от тусклой лампы не попадал. Он смотрел на него изучающе, наклонив голову набок, а затем резко встал и подошел к нему. — Ну привет, несчастный, — и протянул руку. Чонгук ее пожал, а та была просто ледяной на ощупь. С отоплением здесь проблемы. На вопросительно выгнутую бровь тот лишь криво улыбнулся и отпустил его ладонь. — Это место уж точно не для счастливчиков, я Хосок, кстати, — как бы невзначай проронил последние слова и обратно плюхнулся на свою постель, скрестив ноги. — Обустраивайся, — кивнул на противоположную кровать. — Чонгук, — представился в ответ и подошел к постели, на темном покрывале лежали серые брюки, футболка и рубашка, точно такие же которые сейчас были на его соседе и другие мелочи, как зубная щетка с пастой, мыло, расческа и шампунь. — Обычно такое они выдают, — указал взглядом на личные принадлежности, которые Чонгук безразлично крутил в руках, а затем и вовсе откинул подальше. — Но в связи с последними событиями, видимо, твои родители съебались с этого города вместе с остальными. — Что за событие? — не понимает Чонгук. — Взрывы слышал? — тут Хосок даже привстает и садиться. — Конхо решил отделиться от Дерина, теперь мы сами по себе, — пожимает плечами. Чонгук потеряно глядит перед собой. Мало того что они свалили всю вину на него, так еще и укатили далеко, оставив его в этой яме. Нет, он не скучал по ним и одиночества не чувствовал, обделенным уж точно. Злость и ненависть теперь его лучшие подруги. Когда-нибудь он их найдет и вернет им все сполна. Его домом были грязные улицы Дерина, старая баскетбольная площадка, он все время менял свое местоположение, теперь домом стал исправительный приют в Аркхэме — маленькая комната с видом на внутренний дворик сквозь железные решетки на окне. — И сколько ты уже здесь? — Год. Из пятнадцати. С двенадцати лет Хосок жил один со своим отцом. Папа сбежал от него в поисках лучшей жизни, забыв про своего сына. Хосок на него даже не обижается, частично понимает, почему тот так поступил. Оставил полуразрушенный дом, мужа тирана, его тупые обещание про лучшую жизнь и один маленький ненужный груз. Ему всегда говорили, что он нежеланный ребенок, Хосок не уверен действительно ли человек, которого он считает, своим отцом является им. Может и нет, кто знает. О беременности омега узнал лишь на третьем месяце, избавляться было поздно, пришлось рожать. Его никогда не ставили за человека, получал за все, даже за незначительную мелочь: слишком шумел, поздно вернулся, просто раздражал, лучше бы не рождался вообще. Хосок сносил все, терпел, сил дать отпор не было, а что бы он сделал против крупного рослого мужчины. Ближе к пятнадцати часто уходил на всю ночь, слонялся по городу, специально нарывался на драку, от души избавлялся таким путем от раздражительности. В какой-то момент надоело все терпеть. Хосок вспоминал о своем детстве часто, лежа на одноместной кровати в комнате, рассказывал все самому себе, ни за что ничего не забывал. Крутил в голове, словно мазохист сцены с избиениями. А теперь появился Чонгук и делился историями уже с ним. Как много общего у них оказалось. Только так жил каждый ребенок в этом полуострове. — Так за что ты здесь оказался? — спрашивает Чонгук, спустя долгие минуты рассказа Хосок смолк. — Утопил его в унитазе, — отвечает почти сразу же. Хосок ерошит пшеничные пряди, доводя их до полного беспорядка, обводит каждую знакомую трещину на потолке. — Жестоко, — короткая усмешка на секунду озаряет безразличное лицо Чона. — Зато заслуженно, ни о чем не жалею. Все бы заново повторил была бы только возможность. Чонгук его понимает, сам бы сейчас с удовольствием то же самое сделал. Только его отчим наверняка уже на другом конце острова. Хосок казался ему таким отстраненным, уже давно смирившимся со своей участью провести здесь свои четырнадцать лет. Только Чон уже думал о том, как бы выбраться поскорее. Как оказалось невозможно, на всех окнах в нижних этажах решетки, все двери заперты, выхода нет. Хосок пробовал и не раз. Ничего не вышло.

***

Июль 15, 2002 год

Шаркает старыми и потертыми кедами, руки спрятаны в серой толстовке. Уже давно стемнело, но в такое время обычно на улицах жизнь только гремела. Почему-то не сейчас. Хосок идет в полной тишине и впервые за последние несколько лет чувствует себя умиротворенно. Постоянный шум, крики и ругань сильно утомляют. Под ноги попадаются жестяные банки из-под пива, и только они рушат витающее вокруг спокойствие. Хосок медленно бредет в сторону небольшого дома, не хотя возвращается туда и тянет время как можно дольше. — И где ты опять шлялся? — с порога его встречает грузный голос отца. — Ты сам знаешь, — спокойно отвечает Хосок, пока разувается, — Работал. В отличии от тебя, — не сдерживается, за что тут же получает. — Как ты смеешь так со мной разговаривать, малец? — шипит прямо в лицо и парень чувствует отвратительный запах перегара, исходящий от него. Чужие руки смыкаются на его вороте толстовки, сжимая так, что слышно как трещит ткань. Точно также звенят оковы на его теле. Устал от жизни невыносимо, было терпимее, когда папа еще был с ними, но после его ухода хочется лишь умереть. Только вместо этого Хосок продолжает жить, находит работу и всеми силами пытается свое существование более человеческим и достойным. — Работал он, — продолжает свой пьяный бред альфа, — Нахер тебе сдалась эта работа, чего тебе не хватает? Денег? — смеется и пару раз встряхивает парня, прежде чем отпустить. — Такой же как свой папаша, вечно ему чего-то не хватало, вот и убежал. И ты, — указывает на него, — Ты тоже при первой же возможности убежишь. Хосок молчит, ни единого слова не выдает, в лице совсем не меняется, пока слушает его бред. Каждый день одно и тоже, вечный страдалец-отец, которого все бросили и его нужно пожалеть, а кто пожалеет самого Хосока, который с самого рождения один? Он всегда молча дослушивает и только потом закрывается в своей комнате до следующего дня, не желая пересекаться с этим человеком. Он бы с радостью съехал, жил бы один, но ему некуда идти. Даже если он и устроиться сразу на три работы, этого не хватит на жилье. Он обречен. — Давай сюда свои деньги, — по-новому заводится мужчина и уже начинает шариться в отброшенной на пол сумке, но ничего не найдя, возвращается к нему, — Куда ты их спрятал? — начинает выворачивать карманы. Терпение у Хосока не такое огромное. — Убери руки у меня ничего нет, — нервно вздыхает, злость медленно поступающую унять пытается, но с каждым действием мужчины все больше распаляется. Он успевает заметить лишь занесенный над его лицом кулак, а затем на автомате уворачивается от него и спускает себя с незримого поводка, до этого держащего его под контролем. Пьяное тело слабо сопротивлялось и легко принимало на себя все удары. Даже после того, как мужчина отключился Хосок уже не мог остановить себя, не чувствовал как руки горели, даже крови на них не ощущал, а его запах лишь будоражил. Убийство нельзя назвать случайным, непреднамеренным. Хосок подождал пока альфа очнется, пару раз ударил его лицом об унитаз и только потом утопил его в нем. И он ни о чем не жалел.

***

Дни и ночи проходят так медленно, что Чонгук потихоньку начинает скучать. В восемь все двери комнат отпираются и их наконец выпускают наружу, ведя вниз в большую столовую. Серые стены, высокий темных потолок, сестры смотрительницы, стоящие над душой — все убивало аппетит, сама еда в том числе. Чонгук далеко от нового знакомого не отходил, тот и сам сказал, чтобы держался поблизости. Всех держали в строгой дисциплине, за провинность тут же наказывали. Чонгук рассматривал всех внимательно и заметил кое-что странное, о чем тут же спросил Хосока. — Большинство здесь наверняка получили большие сроки, но почему тут одни дети? Приют давно открылся, должны же здесь быть и взрослые, кто долго сидит. — Никто еще не находился здесь больше трех лет, — отзывается рядом сидящий альфа. Чонгук косится на него краем глаза и замечает ярко-рыжую копну густых волос и забитую тату руку, держащую столовый прибор. Он сидел непринужденно и в отличии от Чона вовсе не смотрел на них, а делал вид, будто он сейчас не общается с ними, — Страшно представить, куда их всех уводят, — добавил, на секунду остановившись есть. Чонгук нахмурился и не знал, что ответить. — Он правду говорит, сам видел пару раз как некоторых старших здесь куда-то уводили, после этого я их не видел, — подтверждает слова рыжего Хосок. Аппетит к нему так и не вернулся, Чонгук сидел, опустив голову и не знал о чем думать, все так хаотично крутилось в голове, точно так же он водил ложкой по кашице в своей тарелке. Тревога постепенно накатывала на него, но он старался не поддаваться ей. — Я — Кайл, — отозвался вдруг рыжеволосый. Чонгук повернул к нему голову, а тот тоже смотрел на него. У Кайла были темно-синие глаза, цвета глубины моря, бледная кожа, настолько, что можно было заметить под ней все вены, тянущиеся по всей руке, даже под слоем татуировок. Густые нахмуренные брови, чуть пухлые губы и острые скулы. Очень красивый и симпатичный альфа лет семнадцати. — Чонгук, — представился затем альфа.

***

Целый год в этом дурдоме казался Хосоку раем по сравнению с тем, что творилось у него дома. Тело, испещренное шрамами все помнит. Но узнав о том, что происходит в стенах приюта, он устало вздохнул. И это место показало свое истинное обличие. В это место попадают настоящие убийцы, воры, прочие нарушители закона и те, от которых просто отказались родители. Маленькие дети, которых благодаря возрасту еще не упекли в колонию для взрослых. Все было странно здесь. Начиная от того почему не переводят тех, кто уже достиг совершеннолетнего возраста в тюрьму и почему они все просто в один день пропадают. Или у Хосока уже настолько поплыл мозг, и он все это выдумывает. Жить стало немного легче, когда появился Чонгук. Они сразу нашли общий язык, Чон казался ему простым беззаботным мальчишкой. Пока не взглянешь на его глаза. Они были абсолютно пустыми и не выражали ничего. Чонгук лежит на постели и сверлит взглядом потолок. Мысль, которая настойчивым роем крутится у него в голове, не дает ему покоя и от этого хочется выть. Ему больше не выбраться из этого полуострова. Конхо отделился, все границы закрыты и их не выпустят отсюда. Не факт, что он и из этого Дома выберется. За стеной слышится чей-то пронзительный крик, а за ним громкий взмах ремня и шлепок. Одна из смотрительниц орет что-то о послушании и наказании. Чонгук поворачивает голову к стене и впервые замечает на ней следы от ногтей и кровавые разводы. — Откуда это? — глухо спрашивает он и Хосок точно также лежащий напротив него, тут же отзывается. — Этот Дом — бывшая психбольница, а в этих комнатах держали больных, видимо сильно буйных, — пожимает плечами, равнодушно глядя на свою стену, где также был один длинный и глубокий след. — Психи те, кто из этого места сделал приют. Для детей. Дом Восходящего Солнца — так в прошлом называлась психиатрическая больница в Дерине, пока город не разделился на два и не появился Аркхэм. Лечебница затем оказалась в Аркхэме и ее закрыли после исчезновения одного пациента в 1988 году. В тот год весь полуостров гремел только этим событием. Держащий в страхе город — Черный Георгин, унесший жизни сотни людей пропал в стенах Дома. Ужаса и страха от того, что тот снова разгуливает по улицам города было много. Жителей накрыла паника, а полиция пыталась найти тело мужчины в лечебнице, ведь покинуть ее он не мог никак. В ужас приводило и еще один момент, небезызвестный журналист, вещавший новости по главному телеканалу обо всех деяниях Георгина, также бесследно пропал еще за три года до исчезновения самого Георгина. Однако в последний раз журналиста заметили, когда он направлялся в Дом, к сестре, которая на тот момент всем заправляла, за очередным интервью. После этого то его больше ни разу не видели. Обыскали каждый уголок лечебницы, временно закрыв его и отправив больных по другим больницам, но ничего не нашли. А Дом больше так и не продолжил работать как психиатрическая больница. Двадцать лет спустя его объявили исправительным приютом. Крики здесь все равно не смолкают, атмосфера в стенах осталась все та же, мрачная и темная. Больных сменили трудные подростки, но от этого само здание кажется еще ужаснее. Одна концентрация ужаса здесь стоит и Чонгук в ней задыхается каждую ночь. Когда тишина настолько оглушительна, что сквозь нее различаются чужие голоса — это тихий шепот за дверью, крик какой-то девочки в конце коридора, топот ног над головой, грохот этажом ниже. Ему уже кажется, что он и сам начинает сходит с ума, это место его медленно к этому подводит. — Пойду прогуляюсь, — вскакивает с места Чонгук и идет к двери. Времени до пяти еще много. Когда остаешься наедине, то мысли с удвоенной силой атакуют мозг. Доходит до конца коридора и спускаясь по лестнице останавливается у окна в пол. Сидеть на подоконнике и смотреть на пролетающую жизнь там, снаружи — такое себе удовольствие, но хоть что-то. Внизу, в гостиной включается радио и начинает играть одна очень старая песня. Чонгук прикрывает глаза и откидывается назад. Медленно, но все же приятная на слух музыка начинает действовать на него как успокоительное. Он вслушивается в слова, поющие то, что давно крутится у него самого в голове: Мы встретимся снова. Не знаю где, Не знаю когда, Но я знаю, мы встретимся снова Одним светлым днем. Просто продолжай улыбаться и дальше, Так, как ты улыбаешься всегда, Пока голубое небо Не выглянет из-за темных туч. Не могла бы ты передать «Привет» Людям, которых я знаю? Передай им, что я скоро вернусь. Порой проскальзывала мысль о самоубийстве, и иногда он всерьез об этом задумывался. Больше думал о том, что он будет делать потом, когда выйдет отсюда, куда пойдет, что будет делать. Будущее пугало своей неопределенностью. И все, что его спасало от медленного саморазрушения — это огромное желание отомстить убийце брата. Это все, что заставляло его жить до начала другого дня. Снизу слышатся шаги — быстрый и четкий, а за ним почти бесшумный и торопливый. Чонгук смотрит вниз и вскоре видит одну из сестер, ведущую за собой маленького мальчика, который опустив голову пытался поспеть за ней. На удивление, мальчишка вызывал в нем умиление из-за того, что его светло-каштановые словно специально завитые волосы подпрыгивали каждый раз, когда тот поднимался по ступеням. Он был настолько маленьким и хрупким, что его хотелось прижать к себе, но никак не вести к грубой сестре Брит. На мальчике была лишь тонкая зеленая футболка и на его до невозможности худом теле она казалась больше, чем есть. Внутри творился целый ураган, а Чон лишь издалека заметил его, однако внешне он остался таким же невозмутимым. Свесив одну ногу вниз из подоконника, он продолжал наблюдать за ними. И когда те начали проходить мимо него, Чонгук не упустил возможности вблизи рассмотреть мальчика. За опущенной головой все равно можно было заметить поджатые пухлые губы и мягкие на вид щеки. Выглядел он примерно лет на десять. Смотрительница остановилась рядом с ним и оглядела его крайне недовольным взглядом. Она нахмурилась, поджала губы. А мальчик остался стоять за ней и смотрел в пол, держа руки со сцепленными пальцами перед собой. — Советую тебе слезть оттуда, увидь это сестра Брит, наказания не избежал бы, — подает голос смотрительница. — А я бы вам посоветовал сменить пластинку, думал это радио играет, но эту песню крутят уже в сотый раз, — хмыкает Чонгук, не поменяв позы. — Это особый вид терапии, успокаивает больно буйных детей, — отвечает женщина и коротко улыбается. — Скорее только раздражает больше, после третьего раза точно. — Тогда в этом случае помогут транквилизаторы. Тэхен, за мной. Она посмотрела на него холодным взглядом и позвав мальчика, пошла наверх. После разговора с ней у Чонгука остался неприятный осадок. Жаль было лишь мальчика, который попал сюда. Это место точно не для таких детей как он: невинных и слишком милых. Но наверняка он только на вид такой, еще неизвестна причина, по которой его упекли сюда. В Дом попадают далеко не невинные, хотя если судить по себе, Чонгук как раз таки из таких. Он ни в чем не виноват, а потому не имеет права кого-либо осуждать ничего не узнав. Только с каждым проведенным в этих стенах днем все становится хуже, здесь нагнетает абсолютно все, начиная со странных смотрительниц, до самого здания с мрачным прошлым. Просыпаются все самое ужасное в человеке.

***

Свою жизнь Тэхен может охарактеризовать, одним словом. Коробка. Он редко бывал на улице, дома всегда прятался в тесных и неудобных местах от папиных ухажеров. Всегда вокруг четыре стены, потолок и пол. В приюте оказалось то же самое, только теперь он тут был не один, таких как он было несколько, что одновременно пугало и успокаивало. Все прелести жизни в Доме Тэхен прознал и прочувствовал в третий же день в кабинке грязного туалета, где его заперли. Дети очень жестоки. Тэхен даже не понимает, что он успел им сделать, чтобы они так с ним поступили. Правда лишь в том, что они просто увидели слабого омегу, не способного себя защитить и постоять за себя. Других причин нет. Тэхен не знает сколько там просидел, но после одного часа тишины и смеха на его просьбы помочь ему, он не выдержал слез и горько заплакал, приглушенно всхлипывая. Жалеет ли он себя? Да. А кто еще это сделает, если он и всю жалость к себе он с яростью вытирает со щек в виде слез, шмыгая забитым носом. От долгого плача начинает болеть голова, Тэхен уже не обращает внимания на чьи-то шаги в туалете — ему все равно не помогут, теперь просить и не будет, чтобы над ним еще больше не издевались. Ему всего двенадцать, но он уже устал жить. Жизнь приносит ему слишком много боли с самого рождения. Тихие шаги за дверью останавливаются прямо рядом, кто-то стоит некоторое время и прислушивается. Тэхен его не замечает, из-за того, что уткнулся лбом в свои поджатые худые колени. — Эй, с тобой все нормально? — слышит Тэхен приглушенный голос и вздрагивает, вскидывая голову вверх. Он не отвечает, боится, что если подаст голос, то он прозвучит слишком жалко. Снаружи снова тишина и Тэхен уже подумал, что тот ушел, но вскоре слышится щелчок и дверь открывается. Чонгук не сразу заметил, что дверь была закрыта снаружи. Он вообще не понимает кто додумался установить замки на дверях кабин и снаружи. Странности этого здания не перестают его удивлять. Того мальчишку Чон видел лишь в столовой, наблюдал издалека за тихим омегой, который ни с кем не общался и вообще сидел в самом дальнем углу, где никого не было. Но сегодня Чонгук его нигде не увидел и даже забеспокоился. Слишком уж беззащитно выглядел мальчик для этого места, где практически каждый попал сюда из-за убийства. И вот нашел, запертого в кабинке туалета, заплаканного и сжавшегося, смотрящего на него с испугом. — Малыш, я тебя не трону, — сразу предупредил и присел рядом на корточки. Совсем маленький. Серая форма из простой футболки и штанов чуть ли не висела на нем, из-под рукавов свисали тонкие руки, а острые ключицы можно было заметить и через ткань. За что его могли здесь, неужели родители отказались? У Чонгука слишком много вопросов, но сейчас он видит только как мальчик отчаянно жмется к сырой стене, подальше от него. — Кто тебя обидел? Хочешь я их побью за это? — продолжает Чонгук. Говорит все, что придет в голову, лишь бы тот хоть как-то отреагировал на него и перестал плакать. Он напоминал ему его Шиина, отчего мальчика хотелось оберегать. — Не нужно никого бить, — отвечает Тэхен тихо, настороженно смотря на парня. — И долго ты здесь сидишь? Тэхен пожимает плечами. Долго, но не знает сколько именно минут, а может и часов. — Вставай, тут холодно, — встает сам и подает руку, в которую несмело, немного поколебавшись вкладывают свою. Чонгук незаметно чуть улыбается. Маленькая ладонь была очень холодной, почти ледяной, он ласково сжимает ее в своей и протирает, чтобы разогнать кровь. Мальчик на все это смотрел с настороженностью и удивлением, никто еще о нем так не заботился и это его пугает и в то же время притягивает к парню. Тэхен боится поднять на него глаза и поджимает плотно губы из-за подступающих вновь слез. Растроган от чужой незнакомой ему ласки и доброты. Чонгук замечает перемены в его лице и сам пугается того, что вдруг сделал что-то не то. — Эй, малыш, ты чего? Что-то болит? — тут же спрашивает. Наклоняется к его лицу, пытаясь заглянуть в глаза, но тот голову ниже отпускает и громко всхлипывает. Чонгук уже начинает беспокоиться. — Все болит, — хрипит тихо омега, заливаясь слезами. Чонгук не раз был свидетелем того, как озлобленные дети вымещали свою злость на других, более слабых. И ему очень жаль, что и этот малыш попал им под руку. Но, к счастью, следов побоев на нем он не видел и, к своему удивлению, даже облегченно выдохнул с этого. — Значит будем все лечить, — хмыкнул Чонгук и взял маленькую ладошку омеги в свою, потянув его к выходу из этого зловонного места. Теплая. Тэхен взглянул на большую руку, сжимающую его и почувствовал тепло. Он считал себя слишком слабым и ненужным, так считает до сих пор, но сейчас, идя в неизвестном направлении, ведомый красивым юношей, впервые почувствовал себя защищенным. Тот был ласков с ним, говорил осторожно, как со своим младшим братом и Тэхен себя им ощутил. — Как зовут то тебя, солнце? — подал голос вдруг Чонгук, до этого молчавший. Тэхен от неожиданности вздрогнул, из-за чего его ладошку сжали крепче. — Тэхен, — тихо отозвался мальчик и закусил губу, ожидая ответного признания, но со стороны юноши ничего не прозвучало более и тогда омега поднял голову, вопросительно взглянув на него. Чонгук этот взгляд больших глаз на себе сразу ощутил и их вопрос понял, а потому тихо посмеялся, прежде чем сказать: — Чонгук. « И имя красивое», — подумал мальчишка и тут же опустил голову вниз, встретившись с зелеными глазами.

***

Он шел твердо и ничуть не сомневаясь в своих намерениях. Рыжие волосы взлохмачены, от предвкушения искусаны губы. С одного плеча наперевес свисал автомат, а сам насвистывал ненавязчивую мелодию, чтобы успокоить себя и унять будоражащий зуд, который проходил по всему его телу в виде холодных мурашек. Он оделся как обычно, как и во все дни до этого. Черные свободные джинсы, запятнанные его кровью, зеленая футболка. Он не скрывает своего лица, напротив, Кайл хочет, чтобы каждый видел его, запомнил, чтобы последнее кого они увидели перед своей смертью — был он. Кайл не жалеет ни о чем, не передумает, идти на попятную уже поздно. Слишком долго к этому шел, чтобы вот так вот в последний момент развернуться и просто уйти. Нет. Он родился в полной семье и вырос также. Отец был служителем церкви, холодным и черствым человеком, помешанным на служении богу, а папа ему во всем потакал. Каждый ужин, завтрак и прием пищи вообще не проходил без молитв. Все восхищались их образцовой семьей, кто-то может и завидовал. Приятные на вид родители и красавец сын. Никто не знал, что происходило за закрытыми дверями, куда не могли проникнуть чужие глаза. Правда была в том, что дома глава церкви измывался над своим сыном, не оставляя ни одного живого места на его теле еще с самого детства. Парень не знает, чем такое заслужил, где успел провиниться, когда успел грех совершить, чем его постоянно тыкал мужчина. Отец наказывал его часто и чуть ли не за все, вернулся домой поздно — наказан, не обратил на него должного внимания — снова наказан и так продолжалось каждый день. Его били всем, что попадется под руку, до синяков и крови. Папа все видел, но молча стоял и ничего не делал, чтобы остановить мужа-тирана. И поэтому первые две пули словили они за завтраком, прямо во время утренней молитвы. Бог им однозначно не помог. Ему не жаль, ведь его самого никто не жалел. Коридоры школы пусты — идут занятия. Охраны здесь никогда не было, камер тем более, поэтому внутрь с оружием он зашел без проблем. Шел и понимал, что теперь назад нельзя, он и не хотел. Кайл прошел три стадии своего морального состояния за свою жизнь: первая — слабость, когда он ничего не мог сделать против тех, кто его угнетал, парень плакал, придя домой и заперевшись в своей комнате, он жалел себя и не знал, что с этим делать; вторая — усталость, Кайл просто устал от всего, что его окружает и она отразилась в виде давно заживших шрамов на руках, просто устал бороться и все также оставаться в проигравших, а потом пришла третья стадия и теперь он уже был зол настолько, что решил отомстить всем. Она его привела к тому, что он застрелил своих родителей и теперь шел за остальными. На пути попадается один из учителей, который шокировано и с долей страха смотрел на него с конца коридора. — Кайл, ты что удумал, сейчас же отдай автомат, — голос его дрожал, но старался казаться твердым. Альфа усмехается, кривя губы. Даже с оружием в руках его никто не воспринимает в серьез и считает, что может указывать ему. — Я не собирался вас убивать, поэтому просто уйдите, — спокойно отвечает. Женщина смотрела на него с ужасом в глазах и некоторой раздражительностью. Юноша перед ним выглядел невозмутимо, бесчувственно и совсем холодно. Ему попросту было нечего терять. Он прекрасно осознавал, что потом с ним будет, но совсем об этом не беспокоился. Знал, что его ждет исправительный приют в Аркхэме, потому что туда отправляли всех и он уж точно не страшнее того, что творилось все эти годы в его жизни. — Я вызову полицию, — продолжает она, с опаской глядя на то, как его рука сжимается на автомате. — Я сам их вызову, как только закончу, — говорит тихо и замолкает, глядя на нее и понимает, что та сейчас побежит и всему помешает. Вырубает одним несильным ударом прикладом о голову и уходит, оставляя ее лежать в пустом коридоре. А дальше помнит только как насмешка на лице одноклассника при виде него сменилась на страх, и Кайл готов поклясться, что это было лучшее, что он видел за свою жизнь.

Сейчас.

В кабинете сестры Брит как всегда холодно, темно и сыро. Кайл сидел напротив нее в кресле и слушал ее недовольства по поводу своего поведения. — Сегодня ты избил троих, вчера двоих, а позавчера… — вздыхает сестра, — Я даже вспоминать не хочу, что ты натворил два дня назад, — рассерженно шипит женщина. — Хочешь отправиться в место похуже этого? Так я тебя не держу, вперед, — кивком головы указывает на дверь. Кайл не избивал всех подряд, не делал этого просто из желания причинить кому-то боль, хотя оно у него было. Он терпеть не мог, когда унижали без причины слабых и маленьких детей, поэтому ловил уродов и от души сдирал об них кожу на костяшках. Он слушал сестру вполуха, потому что та каждый день говорила одно и то же. Чуть ли не слово в слово. У него иногда появляется такое ощущение, что он проживает один и тот же день без конца. Все дни альфы однообразны, скучны и серы. Он ненавидит свою жизнь до тошноты. — Что с тобой не так? — качает головой сестра, — Отсиди свой срок спокойно и катись отсюда, но если так продолжишь, то его могут и увеличить. Кайл впервые за этот разговор переводит на нее взгляд. — Мне все равно, — безразлично пожимает плечами и вдруг подается корпусом вперед, опираясь локтями о колени, — В этом мире слишком много боли и я постараюсь избавить его от этого дерьма хоть ненамного, начиная с тех уродов, которые пожаловались на меня.