Враждебность

План замёрзнуть насмерть в лесу в конце июля и украсить своим трупом сводки местных новостей был лениво задавлен флагманским седаном Харрингтона, и единственным, что спасало всю эту ситуацию, была его недовольная морда. Господи Боже, как же хотелось по ней въехать. Тот даже услужливо опустил окно со своей стороны. — Карета подана, — выплюнул он, сосредоточенно глядя на лобовое, рассматривая размазанное по нему самоуважение, и раздражённо добавил: — Дастин, захлопнись хоть на минуту и пересаживайся. Кудрявая башка высунулась из-за переднего сиденья, щербато залыбилась в окно и начала прорываться через салон на пассажирское сиденье. Маленький ублюдок перелезал прямо в салоне! За что и получил справедливо в лоб от Харрингтона вместе с криком разъярённой мамашки: «По улице, придурок!». — Да я сейчас здесь быстро, вот так аккуратно, — Дастин заехал ногой Харрингтону по плечу, коленом — ручной тормоз, локтем включил печку и мешком с говном и опилками опустился прямо перед лицом Билли. — Привет. Билли дёрнул бровями и, облизав нижнюю губу, упёр руку в крышу машины, начав угрожающе клониться к солнечному обнаглевшему мальчику, но Макс открыла заднюю дверь и без особого энтузиазма кинула ему: «Садись». В машине было тепло, воняло потом, гелем для волос (причём Билли, косясь на Дастина, перестал быть уверенным, что это исключительно от Харрингтона несло) и кукурузными чипсами, разбросанными под ногами абсолютно точно Дастином. Какого хрена Харрингтон вообще пускал эту свиноту в свою детку, Билли был не в курсе, потому что, судя по остальному состоянию машины, тот её любил. Или Харрингтон взял за правило пускать в своих деток сомнительных особей мужского пола? Да, об Уиллер и забитыше Байерсе-старшем знал весь город. И почему-то ни одна местная девушка не полезла в штаны Харрингтона, чтобы утешить бывшего короля, всё равно получившего на выпускном свою корону, но так за ней и не явившегося. Может, поэтому светил своим недовольным еблом, скуксившимся посильнее просроченных корнишонов? Во всяком случае именно с таким лицом он мельком глянул в зеркало заднего вида, тяжело вздохнул и, пошарив в бардачке, всё так же молча протянул назад неудобно вывернутую руку с зажатым в ней баттерфингером. Билли его не понял, продолжал пялиться на жёлтую упаковку, мелко потряхиваемую на гравии, и даже без задней мысли раздражённо ткнул Макс в ногу. Та оторвалась от окна и тоже уставилась на батончик. — Блядь, да бери уже, — выдохнул Харрингтон, стреляя по Билли из зеркала, и кинул баттерфингер в него. Потряс руку и крепко сжал ею руль, под удивлёнными взглядами Макс и Дастина добавил: — Твоя сестра сказала, что ты не ел ничего. Макс не выдала недовольное: «сводная сестра», только со скепсисом проводила батончик взглядом и, пожав плечами, вернулась к рассматриванию леса за окном. По салону тихо (громче, чем хруст чипсов под кедами) разливалось радио, целых семь секунд Мадонны — Дастин не выдержал и с тяжёлым вздохом человека, который только стал свидетелем очевидно глупого поступка, наклонился через коробку передач к Харрингтону: — Не уверен, что ему можно такое. Судя по симптомам, о которых говорила Макс, у него расстройство желудка, — он покосился назад, игнорируя опустившиеся напряжённые плечи водителя и непосредственную близость, собственно, «его», который сейчас в крайней степени был недоволен длиной языка одной рыжей треплющейся дряни; а потом совсем развернулся к задним сиденьям: — У моего кота было такое. Он неделю не мог нормально есть и засирал ковры… Билли понял, что именно в этот момент готов дослушать сраную Мадонну или выдрать с корнем радиоприёмник и приложить его о кудрявую башку. — Дастин. Заткнись, — почти прошептал Харрингтон. — Это мерзко… — Ты мерзкий, — одновременно с ним недовольно протянула Макс. — … И не думаю, что человека можно сравнивать с котом. — Нам пришлось покупать пребиотики, — Дастин снова вернул своё внимание Харрингтону. — И знаешь, что? Это были человеческие пребиотики. Билли видел, как закатила глаза Макс, он был уверен, что это сделал и Харрингтон, и случайно пролетавший мимо филин, и те еноты, которые предположительно могли отгрызть ему пальцы. Билли сам это сделал. — О, ну, надеюсь, теперь с твоим котом всё в порядке, — язвительно плюнул Харрингтон, но, заметив недовольный взгляд Дастина, задрал брови: — Что? — Он мёртв, Стив. Его сожрал Дарт. И вообще расстройство желудка может возникать из-за гастроэзофагеальной рефлюксной болезни, язвенной болезни, аномалии поджелудочной железы или желчных протоков или вообще рака… — Заткнись! Господи, — опасно было вот так отрываться от дороги, но, во-первых, они были на трассе одни, и, во-вторых, Билли был почти солидарен с сокрушённо потеревшимся макушкой о подголовник Харрингтоном. — Всё нормально, Стив. Я могу объяснить значения этих слов. Нет, он болел за солнечного обнаглевшего мальчика. — О, хорошо. Только давай я сначала объясню тебе, как обработать задницу после того, как она сотрётся об асфальт, когда я вышвырну тебя из машины на полном ходу. — Какое длинное предложение, Харрингтон. И ты не сделал в нём ни одной ошибки. Я впечатлён. Собственный голос хрипел от долгого молчания и общей слабости, но почему-то по салону он прокатился как-то слишком громко. Дастин захлопнул рот и, поджав губы, сел ровно. Макс с опаской покосилась на него, словно за словами должны были полезть щупальца или кулаки. Да они все его будто только сейчас заметили. Последний взгляд припечатал из зеркала заднего вида с мудацким заносчиво-удивлённым: — Надо же. Всё-таки говоришь. Билли не ответил. В город въехали молча, но Дастин снова начал чесать языком, увидев отворотку к Байерсам, которые готовились свалить из города, прихватив с собой вещи и ту девчонку, которая швыряла Билли о стены и вечно шарилась по чужим головам. Было заметно, как оживилась Макс. Видимо, теряла подругу, но ведь ей не в первый раз было — практика, конечно, не самая лучшая, но по жизни пригодится — Билли её не жалел. У дома молча хлопнул дверью, оставив на сиденье долбанный нетронутый батончик и Макс, которая, перегнувшись через ручник, стала что-то активно доказывать, нервно тряся головой. Нил, сидящий у телевизора в кресле, обставленный банками из-под пива, обратил на него внимание только когда заметил отсутствие Макс и сразу грубо резанул по ушам вопросом, останавливая в коридоре, не позволяя идти в комнату. Билли пришлось орать с порога, дожидаться её нелепого бега и неожиданного искренне виноватого взгляда. — Почему ты оставил сестру на улице одну? Отец неотрывно пялился в экран, постукивая ногтем по жестянке. Сине-жёлтые блики красили застывшее лицо, клетчатую рубашку и банку так ярко, что они казались пластиком, новым словом в эпохе ненастоящих прорекламированных людей, которым довольно хреново прописали роли. Билли почти сказал вслух, что Нил сам позволил ей притащиться за ним в лабораторию, но он хотел уйти обойдясь малой кровью — он сказал: «Простите, сэр», он последовал его сценарию. Они с отцом кружили вокруг одних и тех же реплик, закрепившихся за ними после ухода матери, половина которых отсеялась после переезда в Хоукинс. Прежде Нил был более многословен с ним, бил наотмашь словами, которые Билли впитывал и выливал потом на улицах Калифорнии, но потом приелось — и отцу, и ему, и действовать стали железный авторитет и сила. И Билли перенял и применял и это, и задумался над тем, необходим ли ему был этот опыт, чтобы оставить в себе уверенность и чувство собственного достоинства, только раз, залистывая «Морского волка» и с трудом осиливая нудного «Мартина Идена», где мир принадлежал сильному благородному человеку. Разобравшись с силой, Билли решил, что благородство пошло по пизде с самого рождения и дальше становилось только хуже. Настолько хуёво, что можно было идти устраивать второй заход в ванную на этот раз без попытки выбраться. Но выбраться Билли хотел. Прямо сейчас из-под невидимой руки отца, давившей на затылок, принуждая покорно опустить голову; а в целом — куда-нибудь, только бы подальше отсюда, в ветер и крики чаек. Дальше время потекло как-то уныло. Билли даже заметил, как начал отряхиваться от пыли Хоукинс. В город до сих пор приезжали репортёры, тыкая камерами с потных гор мышц по окнам жителей и пихая им в лица огромные пушистые микрофоны; вокруг молла выстраивались очередями фургончики журналистов — Билли видел, ходил по грёбанной парковке, пиная банку колы, фантомно ощущал рычащую в груди ярость с дикой примесью потерянности и сильный удар по всей левой части тела. В глаза под бейсболку палило солнце и жгло открытые предплечья, всё ещё обжигая кожу, но внутри, сука, был такой холод, что та ночь насмерть вмёрзла под череп. Он пиздецки чётко помнил, с какой болью нога давила пол между подошвой и педалью газа, как Уиллер шмаляла по лобовому, высыпая ему в лицо стеклянную крошку, и как его вмяло виском в дверь. Голову ярко пробило болью, ветвисто спустившейся в грудь и крестец — Билли почти убедил себя, что это от воспоминаний о том, во что превратилась его машина после встречи с Харрингтоном за рулём, но всё равно пошёл искать тень. В сам молл вообще-то никого не пускали, за репортёрами следили ФБР-овцы, с пятого июля обосновавшиеся где-то под городом и синими куртками сливавшиеся с тёмным разбитым входом Старкорта. Однако работали журналисты исправно и недостаток информации и материала щедро компенсировали ретроспективой к прошлым проёбам Лаборатории и теориями заговора. Так что бейсбол, мыльные оперы и нескончаемые клипы на MTV разбавлялись новостным бредом по трагедии Хоукинса. Билли не жаловался, Билли было насрать — телевизор он не смотрел. Он в принципе мало что делал в это время. За конец июля и весь август он с десяток раз смотался до Лаборатории, четыре из которых были вызваны острой необходимостью передать друзьям-учёным баночку рвоты от очередного трипа, а остальные вошли в установленное Оуэнсом расписание регулярного посещения. Возил отец. Как-то так охуенно удачно выходили все эти срывы на то время, когда Нил оказывался дома, и как-то у него хватало терпения выволочь Билли за шкирку в машину и, пихнув в него бумажный пакет, молча довести до доктора. Пару раз его забирал Харрингтон с Макс. Потому что тогда Билли песочили в Лаборатории так же долго, как и в первый раз, хотя остальные оборачивались получасовым осмотром с нежным допросом. Тогда Билли возвращался в Изнанку, и его колотило и бросало туда и обратно, выматывающе разбивая трещавшее по швам сознание. Это было паршиво и много хуже, чем физические приступы слабости и отторжения, как говорил доктор Оуэнс, поднимая брови. Там было так же холодно, так же медленно валил этот горький пепел, так же скрёб под кожей страх, но… он был другой, далёкий, слабо дышащий в шею, как сквозняк из реальности в глубоком сне, и вмешанный в дичайше тяжёлую вину. Она давила на грудину с такой силой, что можно было услышать, как трещат рёбра, и туго рвутся хрящи. Потому что в Хоукинсе Истязателя больше не было, и в Изнанке бродили его жители. Первое тело мелькнуло в окне отцовской машины по пути в Лабораторию, пока Билли обтирал холодным потом со лба подголовник переднего сиденья и медленно задыхался от паники, дрожащими пальцами до боли сжимая колени и бессмысленно пытаясь проснуться. Но потом они увязались за машиной тупыми бараньими толпами и так же внезапно исчезли в резкой хватке Нила на плече и в ярком солнце, поднявшемся чуть выше здания их пункта назначения. Оуэнс за это вцепился: выскреб что-то для себя, поселив кусочки мыслей в морщинах на лбу, и доебался до Билли с психологией, маньячно пытаясь повесить на него диагноз. Но у Билли всё было просто охуенно: посторонняя хрень в крови, нарушение обмена веществ, прожжённые стенки кишечника (привет Дастину), перемещения сквозь пространство, которые списывали на панические атаки, и перспектива скорейшего ответа от психики в виде ПТСР. Билли на всё это только кивал, мол, «хули тут можно сделать, только овсяные хлопья на воде жевать». Диету, кстати, он честно пытался соблюдать, даже перестал рычать на Сьюзен, которая продолжала пытаться накрывать «четвёртый стол», при этом угождая Нилу, даже готовил себе сам (именно готовил с кастрюлями и засеканием времени), потому что питание было пятиразовое. Но вот постельный режим пошёл через жопу. Он не мог сидеть в душной комнате — он отрабатывал комфортабельные поездки за город. Отец повесил на него работу по дому и ёбанные цветочки Сьюзен. Билли хотел съебаться, по привычке опять начал врубать музыку и тягать железо, хмуро смотрел на Макс и молчал, укрываясь в гараже за попытками воскресить свою детку и уходя в город побираться по местным автомастерским. Так что по большому счёту подвижки в социальном плане (если не считать того, что Дастина больше с собой Харрингтон не брал, когда они с Макс довозили Билли, за что последний был почти благодарен, если бы не был оба те раза вусмерть заёбанным путешествиями по аналогу ночного Окленда) начались в сентябре. Билли выскребся работать на полсмены в автомастерскую, где хотел заказать детали и инструменты, и словил ещё одну «паническую атаку» в отсутствие отца, так что Макс, колотя ногой по двери его комнаты в попытке прорваться на хрипы, позвонила Харрингтону. Вообще Билли был против: у него и так была запланированная встреча с Оуэнсом, он и так собирался в Лабораторию, но ножками, с заходом в продуктовый за сраным питьевым йогуртом и сигаретами. Но эта пятница была охуенно против него, как и дрожащие ноги, и недовольно-возбуждённая Макс с мокрым полотенцем на плече и тупой ублюдок Харрингтон, хреначивший сначала у их дома люксовым клаксоном, а потом в совсем не люксовую дверь пристанища Харгроувов. Харрингтон стоял в проёме, пинал бетон порога, держал пальцами шлёвки джинсов и нераскрывшуюся дверь, растерянно оглянувшись, поднял голову и следом брови. — Готовы? — забрался пятернёй в свою оленью корону, зачесал пряди. Блядь, как много движений от него. У Билли рябило в глазах. — Где Макс? Боялся с ним одним, что ли, ездить? Билли усмехнулся, упираясь плечом в дверной косяк и складывая на груди руки. Готов он не был: майка и шорты были всё ещё домашние, влажные и мятые, по только что умытому лицу текли нагревающиеся капли, мочили ворот, прозрачно липнувший к груди, конечности всё ещё мелко потряхивало. Но уходить с порога он не собирался — беспомощно-раздражённый вид Харрингтона почему-то придавал сил. Особенный сорт превосходства, словами выливающийся в желчь, и снисходительный взгляд — этой хернёй заразил его отец. О Макс с битой между его ног и шприцем в пальцах Билли думать не хотел. — Зачем тебе? Очередная твоя педофильская тусовка, Харрингтон? — Блядь, Харгроув, оставь свои больные фантазии при себе, — скривившись, он пихнул его локтем просовывая голову в гостиную: — Эй, Макс! — Это частная собственность, говнюк, — Билли схватился за тупо простреленный криком лоб и двинул корпусом Харрингтона. Тот напрягся и как-то по-птичьему дёрнул башкой, кривя рот. Огромный громкий рот! Билли чувствовал, как рассыпалась сейчас сила слов, сдвигаемая физической силой — он был слаб, но, сука, Харрингтону бы врезал всё равно. Если бы не Макс. Опять. Она появилась в поле зрения рыжим пятном и тут же успела вызверить одним своим видом: — Куда намылилась? Он потерял достоинство перед ней и теперь не задевал в принципе. Это разбивало маскулинное патриархальное сердечко и било по почкам. Макс смотрела не впечатлённо с претензией на личную неприкосновенность. — Мы помогаем Байерсам собраться, — сказала так, будто Билли должен был слышать это не в первый раз. — Отец сегодня рано придёт. Макс не отдёрнула руку, в которую вцепился Билли, только посмотрела хмуро и понимающе — у Нила теперь любой прокол был поводом станцевать на костях брата, а она не хотела доставлять проблем, не Билли. — Я знаю, я сказала ему. — Какие-то проблемы? — встрял Харрингтон. Получилось у него участливо, Билли этого не понимал. Ему не похрен? Он катается по всему городу, изображая таксиста, за бесплатно прожигает бензин и безработные месяцы и тычется ко всем несчастным щенком за исключением Билли, который вызывал только лицо гастрономического извращения, даже не злость, страх или презрение, которые он, очевидно, заслуживал. Почему Харрингтон его возит, затыкается сразу же, пытаясь — пытаясь! — заговорить в машине и не получая ответа или получая, но с запахом говна на палке? Почему Макс вдруг стала номинанткой на сестру года (Билли здесь немного перегнул ту же самую палку), почему бросается теперь при первом же ненормальном звуке в комнату, когда раньше старалась обходить за милю, у них ведь даже правила были, выбитые ором на подкорке? Что произошло, блядь? Он извинился? Показал что-то? Слабость? Его не надо жалеть. В его жизнь не надо вмешиваться! Он вывезет. — Не твоё дело, — прорычал Билли в лицо Харрингтона и вернулся к сестре, разгоняя мотор от елейной улыбки до тихой угрозы: — Макс, надень, пожалуйста, кофту поверх этой грёбанной половой тряпки! — Это топик, Билли! — у Макс был скейт, но она тоже набирала обороты, вспыхивая и начиная размахивать руками. — Господи! Чучело. И волосы смешно назад развеваются. Харрингтон вот не оценил почему-то. — Ты ведь в курсе, что не обязательно быть мудаком так часто? Можно вносить разнообразие. — А ты, Харрингтон, в курсе, что не обязательно всё время тусоваться с малолетками? Тебе ведь за это даже не платят, няня Стив. Он прищурился, переведя взгляд на безумно интересный белый косяк, кивая, поджал губы и наконец выдал: — Зато, если бы платили тебе за твоё мудачество, ты бы точно возглавлял Форбс-400. — Да как же с такими аналогиями ты так дерьмово писал сочинения? — серьёзно. Сравнение снобское, конечно, но он даже ни разу не заикнулся, нахмурился на слово «аналогия», но себя не выдал. — Ты, блядь, просто моя муза, Харгроув. — Вау, ещё немного и мне нужно будет выжимать трусы. Подошедшая Макс, сменившая кофту, смотрела на Билли, высоко задрав брови, и, тряхнув головой, протиснулась между ним и Харрингтоном и зашагала к машине. Билли было насрать, он загорелся и теперь давил в себе желание либо пихнуть Харрингтона в плечо и растрепать долбанное гнездо на его башке, либо вдарить ему по скуле, но тот ещё должен был довести его до Лаборатории. Билли ушёл переодеваться. Заряженной батарейки хватило ровно до отъезда от дома Байерсов. Макс выскочила из BMW прямо в объятья той девчонки. Та немного хромала, бродила взглядом по стёклам машины, наверняка пригвоздив Билли к сиденью — он, смотря под ноги, почти почувствовал вес. Харрингтон, едва оторвав от руля руку, махнул детям и, медленно прошаркивая камнями, вывернул к дороге. Терпение Билли закончилось именно тогда — Харрингтон дал повод: он посмотрел в зеркало заднего вида (первый шаг к разговору с таксистом: искра-буря через машинную оптику). — Так, значит, ты с ними по своей бескорыстной воле? Или бедной принцессе не с кем больше дружить, кроме её маленьких лесных зверюшек? — Боже, да что с тобой не так? Харрингтон тяжело выдохнул и прибавил газу — Билли забавлялся. Наверное он соскучился по этому. Харрингтон таким дерьмом в конце года ходил, совсем забил на баскетбол, чего Билли с его учёбой вообще не понял, потом вовсе пропал и всплыл в шапочке морячка в кафе-мороженом. Ахой, блядь. — Чувствуешь себя одиноким, Стиви? — Одиноким? — он обернулся даже, будто реально не расслышал, будто Билли сейчас не дышал ему в затылок, усевшись в середину заднего ряда. — Я… э-э… Я слишком трезв, чтобы нормально говорить с тобой и не хотеть тебе врезать. — Я тебя понял, Харрингтон. Ну не мог же он реально быть один. Он же грёбанный Король Хоукинса, живая легенда этого маленького задрипанного городка, звёздочка, блин, упавшая с неба местной элиты (Почему он, кстати, в частную школу не ходил? В какую-нибудь Академию Кальвера, где укуривался бы травкой и бегал в женское общежитие попирать взращиваемые духовные ценности, но непременно бы воспитал в себе лидерские качества и готовность руководить миром…). Билли думал об этом, о том, что вся эта херня с Изнанкой началась для них раньше, а настоящее падение Харрингтона началось с Нэнси. Билли с Макс просто за компанию попали в эту мясорубку, краем глаза урывая какие-то ошмётки. Да тот же Зомби-бой, маленький Байерс, топтал те же коридоры Лаборатории, что и Билли сейчас, все его диагнозы проходят сличение с первопроходцем, грёбанным Лейфом Эрикссоном, обживающим там территории. Пока самого Билли Оуэнс видимо готовил в Колумбы. А доктор оформил свои мысли. Снова спросил про то, что Билли видел утром. Говорить сегодня было легче, но воспоминания всё ещё душили холодом и ознобной тревогой. В Изнанке у них дома никого не было, только синие стены, душный пепел и вина, без почерневших лиц и тел перемалывающая мозги не так сильно. — Что ты делал? — Оуэнс сидел перед ним, переплетя пальцы в замок и протянув ноги, пытался изображать неформальность. Без халата и двух парней в лабораторных костюмах под масками было бы лучше. — Ничего, — Билли пожал плечами и словил на себе снисходительный взгляд из склоненной к плечу седой головы. — Лежал на кровати, смотрел в потолок. Присоски на бритой груди и сгибах рук раздражали, электрокардиограф начал нервно вторить, размашисто расчёркивая скатывающийся на пол рулон бумаги, сознание плёночно зажёвывало, ярко вырисовывая на стенах трещины, плесень и облупившуюся штукатурку. Билли дёрнуло, сдавило лёгкие и виски и эхом замаячило в затылке: «Что ты видел?». — Ничего. Свою комнату, свой потолок, — он жадно мелко дышал, чувствуя, как выкатывает под кудри на скальп пот. — Но они выглядели… как… они были заброшены, как будто всегда были оставленные и пустые. Как будто… они отражаются от нашего мира каждую секунду, наслаиваются, блядь, как на долгой выдержке… и не успевают запечатлеть людей… и портятся, потому что в каждый момент остаются брошенными… Предплечье грело и мелко покалывало под вернувшейся действительностью и ладонью Оуэнса. Тот выглядел взволнованным и озадаченным, мелко искрил подпалённым любопытством. Он дал воды и время успокоиться, найти фантомные следы трещавшей по швам Изнанки и понять, что он всё ещё здесь. А потом, постоянно мигая пропуском и сбиваясь с шага конвоя, отвёл к лифту и спустил вниз. — Слышал, что преступники и жертвы почти всегда возвращаются на место преступления, — Оуэнс встал посреди какой-то рубки с панелями кнопок, рычагов и лампочек и заложил руки за спину. Стал похож на капитана давно затонувшего корабля, вроде как вылавливал из мрака призраков прошлого. Перед ними чернел в темноте, вспыхивая тусклой лавовой лампой, нарыв, огромный шрам, уходящий куда-то далеко под ноги, под пол рубки, и начинался так высоко, что приходилось задирать голову, всё равно упираясь взглядом в потолок. Не зная, что делать, Билли вышаркивал по периметру комнатки, растирая челюсть пальцами и косясь то на Оуэнса, то на… портал, блядь. — Когда-то он был открыт. А потом… пришли умные люди и показали нам — мне в частности — что мы здесь делаем на самом деле. Шериф Хоппер и мисс Байерс по большей мере, — доктор обернулся, найдя взглядом Билли, и дрогнул виноватой улыбкой. — А та девочка. Эл. Она… закрыла брешь. Билли остановился, вперился глазами в кривую чёрную полосу шрама, мысленно отмахиваясь от попыток представить, как та девчонка в одиночку стоит перед адскими вратами. Почему-то в голову не пришло даже то, как именно она «закрыла брешь», всё сознание упорно сосредотачивалось на ошеломлённой тревоге за сохранность её спичечного тела и на её страхе, который точно так же мог биться пульсом о рёбра, как в тот раз, когда Истязатель хваткой Билли держал её тонкую руку. Он тряхнул головой. — И на кой чёрт мы здесь? — Видишь ли… Оказалось, что не мы одни пытались, пытаемся играть с тем, что не можем взять под контроль, — Оуэнс прервался, глянув на мелькнувшую лампу и переведя глаза на… портал, Билли, это сраный портал в потусторонний мир! — В этом году этому существу удалось прорваться, потому что русские построили секретную базу под моллом, получили доступ к разлому и приоткрыли его. И это они сделали в чужой стране. Можешь себе представить, чего они смогли добиться у себя? — А вы думаете, у них что-то есть? — У русских всегда что-то есть, — он пожал плечами будто на весь Карибский кризис. — В любом случае, я хочу это проверить. Поможешь? Билли нахмурился, зажевал губу. А у него был выбор? Нет, серьёзно. Стоя посреди какой-то пещеры, за стеклом среди аппаратуры, в глубине тёмного взгляда человека, который заправлял здесь всем под руководством правительства, он мог выбирать? Билли дёрнулся пальцами к груди и только сейчас понял, что забыл медальон, оставил лежать на прикроватной тумбочке, выпутавшись из майки. И вспомнил, что вызверился на Харрингтона, когда тот своими пальцами ткнул его в тот самый овальчик с Девой Марией. Он тогда не видел этого, хотя как ёбанный вампир почувствовал кожей вжавшееся серебро. Заплывшая рожа Харрингтона — он убеждал себя — того стоила. Он полез сквозь доски, игнорируя табличку с оскаленной мордой добермана. Огрызаться на Оуэнса у него не выйдет, — Билли кивнул. — Тот мир до сих пор существует, как и существо оттуда. И мы можем только догадываться, насколько тот мир огромен. Я готов предположить, что раз он является своего рода отражением Хоукинса, то может в теории охватывать и всю планету и даже вселенную. Просто как параллельный мир, которому для существования в нашем необходимы открытые врата. А если врата здесь закрыты, но при этом ты до сих пор временами оказываешься в том мире и оставляешь нам живые (не важно, что быстро погибающие) образцы тканей этого существа, то… эти врата могут быть открыты где-то ещё. И активность в этой зоне будет сильнее. И ты сможешь это почувствовать, как чувствовал Уилл приближение существа. Доктор вещал вдохновлённо и бегло — он был весь в этой мысли, чувствовал себя здесь, под землёй напротив пульсирующего алым нарыва, достаточно привычно, может, чёрт, даже безопасно (видимо, в сравнении с тем, что здесь происходило прежде), чтобы развести перед молчавшим Билли сраный симпозиум. Он не знал, как с ним разговаривать, видел, что Оуэнс влезает под кожу с хирургической точностью, мешает профессионализм с дружелюбностью, путает роли, что-то мутит и варит в своём котелке, передушенным галстуком, и явно даёт понять, что играть придётся по правилам, выходящим из-под его руки. — И что вы предлагаете? Билли посмотрит, почитает, может, и мелкий шрифт есть… — Пока ничего сложного. Просто остаться на какое-то время здесь. Постарайся сконцентрироваться, настроиться на ощущения, уцепиться и проследовать туда, куда тебя потянет. — Это ваша инициатива или… — нет, всё-таки хрен он так просто это оставит. — Это теория неисправимого учёного. — Ладно, спрошу по-другому. Я смогу отказаться? — В любое время, — Оуэнс улыбнулся, поджимая губы и растягивая из уголков рта глубокие морщины. Времени было половина девятого, и Билли честно отсидел задницу и атрофировавшийся здравый смысл. Он проторчал перед порталом весь день, изредка проваливаясь то ли в оцепенение, то ли в Изнанку — в темноте не особенно было видно, только с каждым приходом в себя сильнее чувствовался голод, холод и какое-то странное спокойствие, как в последний момент перед долгожданным крушением в сон. Так что, поднимаясь на ноги, прогибая колени и поясницу, он едва не свалился на пол, словив вертолёт с совершенной пропажей во тьме хоть каких-либо очертаний предметов вокруг, и на трясущихся — снова — ногах добрёл до лифта. Ему охрененно не нравилось всё это: эта дрожь, безвыходность — просто, блин, стоять и ждать, пока одни единственные двери в этой железной коробке откроются, выпуская в такой же безвариантный коридор. Он точно стал мышью, дайте ему сыр, он заслужил. — Ну же, — Харрингтон опять совал ему в нос продукты. — Это сэндвич и тыквенный сок. На этот раз он подкатил прямо ко входу и, судя по включённым фарам и не заглушëнному двигателю, приехал он совсем недавно. На заднем сиденье вяло отмахнулась в приветствии Макс. Билли даже спрашивать не стал, и так понятно было: отец был дома, именно сейчас он был там, прыская из открывающейся банки пивной пыльцой на старые джинсы, а чуть раньше, может, полчаса назад, он отвечал на звонок доктора Оуэнса (О! или это могла быть Сьюзен, прикрывающая микрофон своей тонкой ручонкой и говорившая Нилу, что звонят из лаборатории) и выплёвывал что-нибудь про то, что он не может забрать сына, целый день проведшего под наблюдением врачей. Почему так, сука? Почему, блядь, этот лесной принц здесь (сравнение, разумеется, с оленем)? — Мне не нужна нянька, Харрингтон. На рык Билли он просто кинул по очереди на сиденье сначала бутылку сока, а потом завёрнутый в салфетку сэндвич, и, не оглядываясь, хмуро вцепился в руль. — А мне не нужен мудак на моем заднем сиденье. Но, смотри-ка, вот мы здесь, — Харрингтон мотнул головой и без поворотника резко вывернул на городскую улицу. — Тем более, когда выбор стоит между покупкой сока и вытиранием рвоты отравленных неведомой хренью придурков, я выбираю первое. Особенно, когда мне лично домой звонит Оуэнс и просит купить тебе грёбанный сок! Макс оторвалась от разглядывания замелькавших за окном вывесок и вылупилась на Харрингтона, картинно переведя следом взгляд на Билли, растянувшемся в улыбке — он почуял кровь. — Ого, потише. Тебе старшеклассница не дала что ли? — Отъебись, Харгроув, — выплюнул он и, кивнув сам себе, обратился к Макс: — Господи, как ты с ним живёшь? — Стараюсь не разговаривать и не смотреть в глаза. Билли проглотил вслед за куском сэндвича шпильку из разряда: «Ты на будущее спрашиваешь, Стиви?», и скрутил бутылке сока крышку, угрожающе пялясь на Макс. В четвёртый раз останавливаясь перед домом на заднем сиденье чужого седана, он неуместно чувствовал себя должным. Мерзко, выматывающе обязанным быть благодарным за то, во что его пихали насильно, раз за разом указывая на его слабость. Инстинкт гнал его огрызаться, откусывая протянутую руку помощи по локоть — ему это нахрен не сдалось, и всё, что он мог сделать, вывариваясь во всей этой нестабильной чуши, усиленно затыкать себе рот, чтобы не истечь подначивающей желчью. Харрингтон был заведён, Билли чувствовал — в дёрганных движениях, резких поворотах головы, прямом взгляде только на дорогу — и внутри всё пело желанием довести его, заставить, чёрт, вспыхнуть и загореться, а потом вцепиться в его ублюдский воротничок на поло. Но поблизости была только Макс, которая сейчас плелась от двери к двери, отзываясь на голос Сьюзен. С Билли будто весь вечер медленно стаскивали ремень, которым перевязывали быков на родео, оставляя неоправданное предвкушение несовершившегося поединка. Дерьмово и, оглядываясь на всю эту пятницу, тоскливо. Билли выбрался из машины и замер у задних дверей, уложив на ремне джинсов руки и замечая, как трагично-безнадёжно утыкается башкой в руль Харрингтон. Подумал мгновенье. И всё-таки подошёл к водительскому окну, стукнул костяшкой. Харрингтон вздрогнул. — Сигареты есть? Он оторвал лоб от руля и сунулся к бардачку, из которого Билли взглядом успел выцепить блестевшие в слабом уличном освещении кассеты, обложку какого-то журнала, шоколадные батончики и стёкла солнцезащитных очков. Пачку с всунутой внутрь зажигалкой Харрингтон протянул ему не глядя, усиленно запихивая в ящичек вываливающуюся мелочь. Билли принял, всмотрелся в помятую надпись — потрёпанные Lucky Strike без фильтра — катая на языке дым, хмыкнул, думая, что они слишком крепкие для Харрингтона. Тот, кстати, выполз из машины и встал рядом — тоже оперевшись на кузов, забрав белую пачку и прикурив. И всё это молча. Он даже не послал Билли с его просьбой, не вдал по клаксону, чтоб тот съебался от машины, не съязвил — ничего, блядь, сдутым шариком пускал белёсый воздух по левое плечо. Билли тоже закончился на сегодня, угрюмо не отрывал взгляд от силуэта отца за занавесками и не хотел идти в дом. — Что ты там так долго делал? Голос у Харрингтона неожиданно хриплый и тихий, и Билли почти не дёрнулся, что для него сегодня огромное достижение. Он покосился влево на поднятый джинсовый воротник, на якобы поясняющее движение головы, мол, кивнул в сторону Лаборатории, и глубоко затянулся, мягко опуская тяжёлый дым на дно лёгких и глотая вкус жжёного табака и сладкого арахиса. — У Оуэнса появилась теория — мы проверяем, — Билли перехватил сигарету, чтобы удобнее было почесать щёку, и прищурился на выдохнутый Харрингтоном смог. — Остальное — государственная тайна. — Да брось, мы все под колпаком, — сказал с таким пафосом, что Билли хмыкнул, но Харрингтон, видимо, принял за немногословное согласие и выдал: — Телефоны до сих пор прослушивают. Нэнс как-то сказала. И скуксился, недовольно посмотрев на сигарету, будто та была виновата в том, какой бред из него лился. Нэнс — Нэнси. Железная леди, оказалось. Билли видел её накрученную как у Барби головку среди остальной компашки гиков. Неужели Харрингтон всё ещё сохнет? Старший Байерс ведь тоже уезжает, оставляет свою маленькую девушку одну в маленьком тесном городке, которым остался заправлять Король Стив. Билли себя обманывал — они оба выдохлись, и так же оба, наверное, застряли здесь. Билли тоже кинул взгляд на белый цилиндр, зажатый подушечками пальцев. Мысли путались так, что, может, сигарета и была виновата. По крайней мере в его спокойствии, с которым он впервые говорил с Харрингтоном. — Так чего взбесился? Из-за переезда Байерсов переживаешь? — Переезда? — что за манера переспрашивать? Ещё и голос уставший был, соберись же, говнюк! — Да, нет. Просто… С работой не клеится. — Ладно, Харрингтон, — Билли надоело. Он затянулся в последний раз, щёлкнул окурком в миниатюру кометы и двинул того по плечу, чтоб хоть как-то растормошить. — Бывай. «Спасибо за сэндвич» беззвучно ударилось о череп осознанием того, что, по всей видимости, это была инициатива Харрингтона. С поджаренного хлеба были срезаны корочки, отсутствовал майонез, курица была не в кляре, Оуэнс просил купить только сок — в общем возник весьма закономерный вопрос: что за херня была с Харрингтоном? Насколько сильно атрофировался его мозг в кучке этих малолетних нёрдов? И почему Билли не получил свою записку в комплекте с любовно собранным обедом? Отражение перед глазами не отвечало, только лепило в лицо собственную усталость и отвратный внешний вид. Он прошёл мимо отца, почти искренне бросив ему «доброй ночи», и, не хлопая, закрыл за собой дверь в комнату. Билли наклонился ближе к зеркалу, осматривая мешки под глазами, оттянул нижнее веко, обнажив розово-красные склеры, потёр по скулам ладонью. Надо было побриться и попытаться поспать. Надо было брать себя в руки.