Враждебность

Странно было замечать, что вообще происходит с городом в целом, а не конкретно с самим собой и остальной сопутствующей хренью вокруг. Билли будто поднялся над ним, над всеми маленькими милыми домиками и людишками, и смотрел теперь сверху вниз на муравьиную ферму, не имея возможности подсыпать сахар, — просто пялился болваном, которому нечего было делать, пусть это было и не так. Вещей и событий, особенно новых, особенно в сравнении с тем, что у него было пару месяцев назад, стало больше: беспрерывные поездки в сраную Лабораторию, траханье с машиной, обострившиеся отношения в доме и самое мерзкое и ненужное — нудящие мысли о проблемах с головой Харрингтона, которые, по всей видимости, но в другой форме, передавались воздушно-капельным. Однако, не смотря на то, что, по сути, всё это занимало его свободное время, оно не казалось больше таким эгоцентрично-важным. И, пожалуй, причина этого единственное, что знал Билли наверняка, даже без ёбанных разговоров с Оуэнсом, который всё так же пытался состроить из себя психиатра. Разумеется, дело было в том, что он чуть не сдох летом, попутно не воспрепятствовав геноциду половины Хоукинса. С этим, серьёзно, мало что могло сравниться, и это только теперь начало действительно оставлять свои следы. Теперь, когда в город вернулись все, кто пытался отсюда съебаться: отошедшие от шока местные, работяги-счастливчики, урвавшие в отъездах и путешествиях летние дни, неудачно поступившие, уезжавшие на подработку и к родственникам. В общем, странно было замечать, что город к началу учебного года снова ожил. И вместе с жителями вернулись обыкновенные, требующие обслуживания, потребности, вроде: капризно притащить свою машину на внеплановый осмотр, потыкав пальцем в тормозную и двигательную системы, фары, диски, и успокоиться на затирке мелких царапин и мойке, — это что касалось именно Билли, елозившего тряпкой по чужому капоту и косившегося вглубь автомастерской на свою полуразобранную Камаро, которой пришлось снять помимо двери ещё и вмявшийся порог и заказать чуть ли не всю боковую панель и потянуть рихтовку… Билли никогда всё это не отработает — он был уверен, даже несмотря на то, что в мастерскую стали заезжать все те озабоченные мамаши, которые прожигали в нём дыры у бассейна, и теперь откровенно облизывали его выпачканные открытую грудь и руки. Они возили свои машины, чуть ли не ежедневно разбрасываясь десятками долларов, просто потому, что могли себе позволить маленькую пошлую шалость, в чём Билли их не винил, потому что они всё-таки медленно, но верно оплачивали ремонт его детки. Это было той потребностью, что касалась Билли напрямую и влажно-покровительственно, до ощущения продажности. Но всё-таки больше было тех, что он мог наблюдать по дороге от дома до мастерской или магазина. Желание нажраться, например. В любом смысле этого слова: от переполненных к вечеру кафе и ресторанов, светивших на тёмный асфальт сценами счастливой жизни подростковой любви «на всю жизнь», «до гроба», «до, сука, следующих и следующих жизней» или семейного ужина с тёплыми улыбками, салфетками у чужих губ и сквозившей сквозь скромность и приличия на людях заботой; до нелепых возобновившихся пьянок школьников, с рвотой, раскиданными по заднему двору бычками, полупустыми банками, презервативами, бабушкиным фарфором… Вернулось всё это, встав на плечи горя и проорав на всю округу о том, что жизнь продолжается. Но на самом деле, хотя, вполне возможно, что так казалось только Билли, выходило как-то исступлённо и с каким-то надрывом, и он был почти уверен в этом в своих мыслях — он был там. Шатался по чужим домам, приглашённый хуй знает кем, какими-то остатками прошлой жизни, которую ему не хотелось делить на до и после, но всё никак не получалось, как и с переездом из Калифорнии. Билли видел, как до смешного жадно малолетки смотрели на алкоголь и травку, как сосались по углам кухонь, диванов, кладовок, чужих спален, все эти руки, пальцы, скользящие под кофточки, рубашки, юбки, по ширинкам, вверх по груди, оплетая шею, и удушливо совались языком в глотку. Билли подпирал переднюю стену дома на чьей-то лужайке. Скрёб затылком покрытие, глотая подступающую рвоту, тяжело вдыхая пропахший пивом воздух в попытках замедлить решившее угробить его сердце. У него горели скулы, плечи, живот, ознобно трясло всё тело, и жутко всё нутро требовало тишины. Билли выпил не так много, чтобы свалить из гостиной посреди игры в «пинг-понг» и отираться теперь снаружи, уговаривая собственный организм не пополнять список тех, кого будет проклинать наутро хозяин дома. Пить теперь вообще было скучно, как и находиться в кислопахнущей толпе дёргающихся школьников и тех, кто, не поступив, пытался влиться хоть в какие-то тусовочные круги. Не было резона. Совсем. Билли искал его, глазами шарил по макушкам в надежде выцепить из толпы сраные патлы Харрингтона или овечьи глаза Уиллер, или… хрен знает, что, — что-нибудь, за что можно было бы зацепиться, с чем можно было бы попробовать себя, кто бы ответил. А хуëво ему стало стандартно из-за того, что просто так теперь будет с ним всегда, очевидно. Хотя Оуэнс мог бы встрять и задвинуть что-нибудь про негативные триггеры, про то, что вид пытающихся выжрать друг другу языки подростков напоминает о поцелуе с щупальцем. Билли не был уверен в причинах, сейчас его волновали головокружение и усиливающаяся дрожь. Охуенный уикэнд. Его выбросило в Изнанку снова. Давно этого не случалось, с две недели точно, даже на идиотских посиделках перед порталом, а теперь огревало по голове так сильно, что припечатывало к земле — Билли, трясясь в ознобе, рвано сполз по стене дома, пошедшей трещинами, гнилью и пеплом. Погано. Охрененно отвратительно всё это было чувствовать и пытаться вывезти, когда алкоголь в крови вертел голову по какой-то спирали, в грудь отдавало мерзким холодом и потерянным страхом, и закатывались, как у припадочного, глаза, которыми Билли вглядывался в горизонт, в острый лес из крыш домов. Просто проверка — одно из немногих, что он мог проконтролировать в этом дичайшем приходе. Чисто. Насколько уместным могло быть для этого места такое определение — но не суть. Главное, что облака больше не скручивались в длинные комки пыли, свисающие угрожающе-красным с небосвода — и на том спасибо. Да и Билли пока не находили — от дома и Лаборатории он далеко, и «души» (чёрт знает, что это вообще такое) ошивались, наверное, где-то там, если вообще пытались строить какие-то планы на его задницу — и Харгроув об этом жалел. Не об умерших жителях, а о том, что его никто по ту сторону не находил. В животе капризно разнывалась потребность чьего-нибудь живого присутствия рядом, пинка под колено, руки, блядь, на плечо — срать по большому счёту, лишь бы вытащило отсюда, пока Билли снова не начал задыхаться от забившихся лёгких. Здесь и в эти растянувшиеся в обледеневшую патоку минуты накатывали раз за разом чувство собственной уязвимости и желание прикоснуться к теплу. И вот эти откровения нахрен не сдались Билли, но они происходили, давили на шейные позвонки, ломая хрящи и проламывая голову в дыру между рёбер, они начали уже просачиваться в реальность, где он всё чаще оставался один, где отец и Сьюзен привыкли сторониться и брезговать, где остыла Макс, когда Билли чисто из упрямства начал снова закрываться от неё, где, блядь, оставался один двинутый Харрингтон, державшийся к нему совершенно необъяснимо: охлаждённой куриной тушей с редкими заинтересованными судорогами. И нахуй его вообще, его не было нигде поблизости: ни в этом доме, ни в пижонском своём BMW на улицах. К чёрту всех, продираясь холодом до костного мозга, главное, что небо пока не штормило. Билли вернуло обратно так же непредсказуемо, как и выпихнуло в Изнанку: просто неожиданно снова появились звук и цвет, исчезли смог, серость и пепел, с плеч свалился холод и укрыл сентябрьской влажной ночью. Отпускало медленно, неохотно, с оттяжкой. До зуда в лёгких захотелось курить и ощутить себя не раздавленным по промозглой траве слизняком. Хотелось боя, греющей энергии, забить костяшками внутрь вылезшую из-под кожи уязвимость — Билли, конечно, чувствовал, но понимал для себя иначе: ему просто надо было выбить из себя мысли. Выбил в итоге из какого-то парня, очень удачно свалившегося мешком под ноги, в угаре пытающимся добиться от Билли чего-то и агрессивно лезшего влажными ладонями к лицу и открытой груди. Харгроув без разговоров оттолкнул того от себя и съездил ему резко в солнечное сплетение, успевая пихнуть в бок и завалить на бок, чтобы тот, булькая, пачкал закончившимся вечером каменную дорожку. Было мало и по ощущениям не дотягивало даже до небольшого морального подъёма, а спустя одну недокуренную сигарету вообще выяснилось, что он поспособствовал спокойствию в доме, связанному конкретно с развалившимся на лужайке телом. Билли скис и, кивнув на приглашение заявиться к соседям через день, ушёл домой, разгуливая пиво, осевший на распахнутую рубашку горький дым и мутные остатки мыслей. И именно последнее впитывается в кожу, в узкие джинсы, в тонкий слой лака на волосах, в серьгу — всё обыкновенное, привычно окружившее знакомым, испытанным и самоуверенным. Билли смотрел на отражение, плывущее в дыме сигареты, дул ноздри и с тонким сожалением понимал, что ему стало действительно похрен. Как ни пихай себя в самую гущу, под гром и уханье колонок, в центр истерического радостного ора, в вибрацию — всё ни о чём, всё уже мимо него, даже собственный двойник из холодного зеркала. Оп. В грядущее воскресенье Билли ужрался вдрызг. *** Утром на улице было зябко — а это точно утро, потому что Билли уже ловил на запястьях, далеко болтавшихся вдоль тела, розовый свет восхода. Его всё ещё немного вело, до отупения сжимая голову и всё усиленное в конкретику восприятие, и ноги бодро отмеряли шаги, петляющие по прямоугольнику кварталов вокруг дома. Думать Билли отказывался совершенно, ещё с рефлексирующего моциона по комнате и перед зеркалом, и охренительно удачно с этим справлялся на протяжении всего вечера и ночи, глотая джин и чей-то отцовский виски. Всё прошедшее, потное, расслабленное и разряжающе-приятное превосходно плавило мозги. Ровно до тех невыносимо выбивающих из колеи наркотического забвения мгновений, пока мимо, часто пыхтя, не пронёсся Харрингтон в знакомых баскетбольных шортах, тугой безрукавой майке и длинных носках, ярко-белым плотно обнимая мелькающие туда-сюда голени. У Харрингтона на подошвах кроссовок — ровные ряды спичек, он шаркал ими по асфальту, разбрызгивая искры. А Билли, знаете, готовился к этому, спиртовался всю ночь, чтобы мягко вспыхнуть синим языком и начать прогорать до нитки. Он лыбился ему в спину, пьяно и бездумно задвигая залившее желудок приятное чувство узнавания. Такой час чтобы встретиться со Стиви-боем, м-м-м. Билли ведь прямо сейчас мог докопаться до него. Вот что он делает в такую грёбаную рань понедельника на улице? Это он что ли бегом занимается? Чтобы потом со скоростью машины сбивать с ног… Харрингтон спешился, вяло взрывая асфальт носками кроссовок, остановился совсем и, не поворачиваясь, запрокинул голову — узнал тоже. И замер так с сокрушённо задранным подбородком, словно жопой чуял, как Билли склабился. Он так и продолжал стоять, переминаясь на стопах, пружиня и дожидаясь, когда Харгроув поравняется с ним, и только тогда повернул к нему лицо, сразу с ног до головы окидывая взглядом. — Ты дерьмово выглядишь, — резюмировал тот вместо хоть какого-нибудь приветствия… и это не обидно настолько, что Билли даже пропустил мимо ушей, и заявление эхом заколотилось о стенки черепа, потому что в голове только начинали распухать мысли и отдельно вычлененные картинки раскисших от бега и пота влажных волос Харрингтона, мокрой дорожки вдоль спины и груди на ткани майки, испарины над губой… Где-то среди них язвительность нашла ответ, и Билли развёз его по почти адекватно слушающемуся рту: — Спасибо за ваше мнение, сунь его обратно в жопу, откуда достал. Его шатнуло, немного совсем, по направлению собственного голоса, и Харрингтону этого оказалось достаточно, чтобы нервно дёрнуть руками, готовясь остановить, Билли хочется надеяться, от падения, а не от… слишком, сука, близкого расположения. А ещё тот скуксился и отвернул нос — незаметно почти, но Билли просто вылупился на него, потому и заметил. — От тебя перегаром несёт, — досадно, конечно, это слышать, тем более характерный привкус во рту Билли чувствовал и сам, да и говорить сейчас вообще не об этом тянет, а о чём-то отвлечённом, или вообще не говорить, а сделать что-то с этой вот рожей, склонённой чуть на бок и смотрящей порицающе. «Ты не имеешь, блядь, никакого права этого делать!», — хотелось ответить, но Харрингтон пояснил: — Твой отец дома. И лучше бы он этого не делал. Территория огорожена, взята под напряжение, и периметр обходят с собаками — безопаснее не соваться, но тот уже просунул руку по локоть. А отец Билли действительно дома, где ему ещё быть в не начавшееся ещё даже утро рабочей недели, спит ещё, чутко, конечно, но спит. И ничего ему не стоит поймать Билли, когда тот завалится в дом до его отъезда — одно неудачное движение: звон и скрежет чего-то неловко задетого в комнате, коридоре или гостиной, и он огребёт, зло и разочарованно, потому что шатался третьи сутки подряд непонятно где (и плевать, что уходил он после того, как Макс запрещали соваться из дома), потому что не соблюдал диету и больным шлялся по вечеринкам, потому что наверняка мог оказаться где-то в канаве неспособным справиться с приступом или что там с ним происходит, и потому что мешал его семейству — спать, самое малое, и жить спокойно без лишнего раскрытого рта. Это отправная точка — зудящее чувство ненужности своей семье — а дальше раскручивается воронкой беспомощность и ранимость — величайшие тайны Билли временами даже для самого себя, и хрен кого он действительно хотел к ним подпустить. В противном случае это значило бы, что он снова начал доверять людям, как по-детски наивно верил каждому, пока не ушла мать. И меньше всего Билли хотел бы возвращаться к этому сейчас — он пьян, зол и всего, что связано с Харрингтоном, не понимает совершенно, как не понимал математику, в первый раз заглянув в AB/BC. — Не суйся, куда не просят, Харрингтон, — он плюнул в ответ, задрал голову и шаркнул назад, брезгливо — хотелось бы — но на самом деле в защитном жесте отодвинул его подальше от себя, чтоб не только в метафорах плавать, а на физике почувствовать — не надо пытаться влезть. Но Харрингтон, сука, не осознавал, и у него, видимо, проблемы со словами, вербальными и невербальными знаками, и, возможно, он понимал только, когда разбивается тарелка о его тупую голову; он продолжал просовываться между прутьев, весь увешанный фенечками и кричащий про любовь и мир. — Остынь, не буду, — Харрингтон всё-таки внял и отступил назад, подняв раскрытые ладони, — если ко мне зайдёшь. Примешь душ. Я потом тебя отвезу домой — отцу скажешь, что был у Оуэнса. Билли тупил одно очень длинное мгновенье, не зная, по какой дороге себя пустить, потому что под состояние и ситуацию подходили, в принципе, обе… И, вероятно, всё дело было в майке, за которую неудобно хвататься и трясти, поэтому Билли, споткнувшись о быстро сдувшуюся агрессию, размазался улыбкой, глупо шлёпающими ресницами и елейным голосом: — На кой хрен тебе это сдалось, Стиви-бой? Мне уже начинать волноваться о твоих попытках меня совратить? Стоило бы подумать, выдать что-нибудь такого же уровня тупости, но из разряда: «хочешь заманить меня домой, чтобы там расчленить, или как вы там, богачи, развлекаетесь?», но к Харрингтону это не шло. Беспричинное насилие, особенно когда рядом перестала отираться компания Томми. Ему и пошлость эта не шла, но Билли ещё не въехал, почему раздражительность отозвалась букетом жестов, которые он бездумно раскидывал флиртуя. Издёвка была хорошим объяснением. — Только если ты чувствуешь, что у меня это выходит, — закатил глаза Харрингтон и пошёл по тротуару вперёд. Дом Харрингтонов возвышался над Билли тремя этажами и огромной финансовой горой с гаражом на две машины и тем самым пресловутым бассейном. Внутри было не лучше… в смысле ещё более снобски: вещей на самом деле оказалось немного, но те, что были, выглядели так, словно за их продажу можно было выручить ёбанный маленький домик для молодожёнов. С планами на детей. Пятерых. — Ну, надо же… — присвистнул Билли, спрятав руки в карманы куртки и прокрутившись вокруг себя, провожая глазами лестницу на второй этаж, минималистичные картины и панорамные окна во внутренний дворик. — Вы только посмотрите… Что это? Китайский фарфор? Билли остановился на торшере с синей подставкой с какой-то золотой росписью и вычурной небольшой посудине в облаках и журавлях. — Завали, ладно? — Харрингтон ткнул в его направлении пальцем с жутко серьёзным видом. — И сними обувь. Тут стаскивающий с ног не расшнурованные кроссовки Билли увидел половик… блядская белая бахрома для половика… и горшок под декоративную траву. — И ничего здесь не трогай? — кинул он в спину Харрингтона и, проигнорированный, задрал голову к высоченному потолку. — Сраный музей. Вслед за хозяином Билли вышел на кухню и с абсолютно невозмутимым видом уселся за подобие барной стойки, сверху которой ножками вверх свисали бокалы. Харрингтон уже возился по шкафчикам и деловито стукал дверцами. — Золотая клетка, м? — вынес свой вердикт Харгроув и стащил из маленькой вазочки несколько зубочисток в упаковке. — А предки где? — Отец в Иллинойсе по работе, — кинул через плечо тот, мелким движением шаркая головкой спички по тёрке и разжигая огонь на конфорке, — мама тоже, наверное, где-то там. Кофе будешь? Харрингтон развернулся полубоком, за каким-то хреном шлёпнул полотенце на плечо, задрал брови и с сучьим пафосом ожидающе приоткрыл хлебальник. Пытался изобразить невозмутимость. — Буду, — Билли проследил, как Харрингтон тянется за туркой и пакетом смолотого кофе в верхнем шкафчике. Короткие шорты и задравшаяся майка — в основном за этим проследил, бездумно закусил губу. — Редко бывают здесь? — Они не попали даже под программу о неразглашении официальной версии. В…третий раз? — он сделал вид, что задумался, и тут же сменил тему, напоминая, зачем вообще притащил сюда Харгроува. — Так… м… ванная по коридору, третья дверь слева, полотенца там есть. Вернувшись из душа мокрым, капающим с волос, неохотно натянувшим прежнюю действительно провонявшую алкоголем, куревом и потом одежду, Билли тут же получил завтрак. Харрингтон больше не выделывался перед ним, молча стукнул тарелкой под нос и после чашкой, отошёл замачивать сковороду, чтоб над душой не стоять. Яичница не подгорела, но белок был пережарен, пошёл корочкой по краям, хотя это скорее на любителя списать можно было, а вот не убежавший из турки кофе и свободное перемещение по кухне свидетельствовали только о том, что Харрингтон владел территорией. То есть часто, но скорее всего всегда, готовил себе сам и убирал после тоже. И жил один, такой же, как Билли, ненужный своей семье. Иначе, конечно, да и история с отношениями другая была, но толку то, когда вот результат один — «профессиональная деформация», тоже, кстати, по разным полюсам разбежавшаяся. Билли понимал это на ощущениях, не облизывая всю эту психологическую хрень — для этого была вилка с растёкшимся по зубцам желтком. Чувствовалось понимание, тусклое сочувствие, вызывающие желание кивнуть Харрингтону прямо в сосредоточенно-увлечённое ебало, которое тот от неловкости продолжал строить, зависая у раковины. Открытием отсутствие родителей в повседневной жизни короля-Стива не было, как и секретом для всех тех, кто заваливался в его дом, обоссывал живую изгородь и бассейн, громил и засирал гостиную и покрытый пледом выглядящий жутко дорогим и удобным кожаный диван. Удивило, поразило — не те всё слова, скорее что-то более нейтральное, спокойное и принимающее сразу же — то, как пусто ощущалось всё это пространство без толпы пьяных подростков; и ведь так было большую часть времени. У Билли-то дома всегда кто-то был, даже если и выдавались недолгие часы отсутствия, вещи живущих не успевали остыть, и люди просто брезговали общением, но были рядом, пусть и вынужденно. А здесь… были запечатанные, закрытые на замок комнаты, пустующие месяцами. Здесь было пронзительно брошенно. И Билли хотелось кивнуть, мол, бля, может, и лучше шарашиться по городу в компании малолеток или своей бывшей, чем сидеть забитышем в своей комнате и тишину заглушать чем-то вроде Cheri, Cheri Lady или The Winner Takes It All. — Можешь поспать на диване, — внезапно грохнул Харрингтон, вытаскивая Билли из дремоты, в которую тот успел выпасть, зависнув над опустевшей тарелкой. Её, к слову, под носом уже не было, как и горы посуды в раковине. — Нет, Харрингтон. Я пойду, — он потёр затёкшее лицо, тяжело загудевший похмельем лоб и медленно встал, не провоцируя прощание с яичницей. В мозгу заворочалась благодарность, но Билли смог выдать только отдалённо похожую на неё похабность: — Серьёзно, милая из тебя хозяюшка, ещё бы фартучек, но мне уже пора, дорогая. Харрингтон закатил глаза и указательно махнул в сторону выхода, пропуская Билли вперёд и цепляя поверх высохшей майки джинсовку. Машина пеклась на улице, слабо нагревшись под вставшим солнцем и сверкая лакированными боками и крышей. Билли впервые ехал на пассажирском сиденье справа от водителя. Здесь было свободнее, коленям и в особенности рукам, которые без препятствий и без внимания к косым взглядам Харрингтона могли дотянуться до приборной панели (переключателю радиостанций и кондиционеру, в частности), настроить обдув холодного воздуха прямо в лицо и шею, огладить пальцами деревянную декоративную вставку и воровато подёргать за ручку бардачка. За последнее Билли получил по кистям и на светофоре спустя поворот, от которого желудок был не в восторге, тяжёлый вздох и вытащенную из ящичка вторую сигарету. Первая легла на нижнюю губу Харрингтона вслед за опустившимся стеклом — тот курил небрежно, часто затягивался и скривив рот выдыхал на улицу. Для чего вообще делал это, Билли в очередной раз не понимал, но мнение оставил при себе, тем более что Харрингтон уже привычно затормозил перед входной дверью. Собственный дом казался теперь каким-то обобранным. — Я… — растянул Харрингтон, выдыхая последнюю затяжку и стреляя окурок в окно, — в общем, я в конце недели повезу Уилла и Эл обратно. Так что можешь присоединиться. Откинувший на подголовник завившийся затылок, Билли повернулся на голос и замер. Ему, кажется, сейчас руку протягивали, опять, всё из того же тела, дружественную, ласковую, раскрытую ладонь. А Билли хотел в глаза заглянуть, может, причину увидеть, хотя ожидал, очевидно, насмешки или злодейского прищура Эрнста Блофельда. Ну, просто, блядь, почему? «Я же сорвался на тебе, видел твою рожу опухшую в школе, тупой ты придурок». Ведь вся эта хрень про дружбу выстраивалась не так: притирки какие-то должны были быть, общие интересы — а они молчали в машине всякий чёртов раз, когда Билли нужно было подвезти. Он уже понял, что Харрингтон начал всё это из-за мелких ублюдков, из-за Макс, которая вспомнила вдруг о том, что они когда-то шли к тому, чтобы стать семьёй. А продолжал-то он зачем? Сидел-курил перед ним, глаза таращил, ответа ждал? Ну, получи. — Проебать день, разъезжая с тобой и двумя фриками по захолустьям вроде Хоукинса? Очень заманчиво, не находишь? Харрингтон не опустил вопросительно поднятые брови, только губы поджал, выстроив лицо на манер: и-в-кого-ты-мудаком-таким-выродился. — Мог бы поговорить с «фриками» об Изнанке… — предложил он таким тоном, будто это всё объясняло, прокладывало дорогу жёлтого кирпича к городу дружбы и счастья, а он тупой Тотошка, запутавшийся в лапах и наебнувшийся в лужу. — Тебя всё ещё плющит, а они об этом немного больше твоего знают. Ладно. Резонно. — Курчавого болвана ведь не будет? Билли видел, как под чудесно неубранными, кисло смявшимися волосами Харрингтона происходила борьба за единоличное право называть Хендерсона болваном и сменялась на капитулирующее согласие с вескостью причины отказаться от поездки. — Нет. — До встречи, Стиви, — тут же отозвался на удовлетворительный отрицательный кивок головы Билли и мягко хлопнул за собой дверцей машины. *** Над Билли ярко мерцала вывеска придорожного кафе, и он, блядь, вообще не представлял, где они. После того, как Харрингтон вручил Уилла миссис Байерс и очень вежливо отказался зайти на ужин и остаться на ночь, они так и не добрались ещё до отворотки, куда заехали первым делом и сдали Эл её тётке. Нормального разговора с детьми так и не вышло, к слову, но прошло лучше, чем Билли пытался не представлять. Его не размазали телекинезом по салону или по асфальту рядом с машиной, на него косились только первые десять минут молчаливо-натянутой поездки, и выяснилось даже, что младший Байерс видел его в выходные. — Мы проходили мимо и я… почувствовал, как будто Истязатель Разума рядом. Я видел тебя у дома, но подумал, что ты просто… пьян. Наверное, стоило подойти. Он говорил тихо и упрямо смотрел на ручник, только на последних словах подняв на Билли извиняющийся взгляд. Харгроув его не винил и очень сильно солидарен — это было понятно, такая реакция после всего… да и как надсмотрщик за маленькими дрянями был удовлетворён тем, что мелкий не выдумал соваться к странной кондиции типу на улице. Ничего. Билли так и сказал: — Ничего, — и добавил о том, что узнать надо было бы по-хорошему от обоих, но Кэрри молчала и только широко неотрывно смотрела: — Есть предположения, когда меня перестанет туда выкидывать? Уилл пожал плечами, Эл нахмурилась — поговорили. Заебись. Билли хотел спросить про ванну, но посчитал, что здесь тоже индивидуальный подход организма, и не его собственного, а того, что, по всей видимости, со слов Байерса-младшего, всё ещё сидел под кожей. Над Билли трещала вывеска забегаловки и карман кожаной куртки жгла новая пачка сигарет. Харрингтон торчал в очереди среди дальнобойщиков, пооставлявших свои фургоны вдоль дороги, и одиноких ночных странников, таких же мятежных, как и они со Стиви-боем, блядь. На улице было зябко, а Билли пригрелся в салоне на мягком кресле, и теперь отчаянно зевал на зажигалку и зажавшие фильтр пальцы. Выкурить сигарету Харгроув не успел, взглядом плавая по пустой тёмной парковке и натыкаясь глазами на четверых парней, кучей отшивающихся у машины Харрингтона. Мысль о том, что они могли просто выпялиться на форму крыльев и массивных бамперов, дымом растворилась в воздухе перед лицом, когда ублюдки попробовали дёрнуть ручку, поочерёдно озираясь по сторонам. Билли зажевал фильтр, обернулся, находя глазами Харрингтона, застрявшего в очереди к стойке и ковыряющего пальцем рукав джинсовки, и, выплюнув под ноги сигарету, тяжело пошёл к автомобилю. Голова сама опускалась ниже к груди, вынуждая смотреть из-под бровей, но руки и шея в разминку уходили осознанно — Билли нутром чуял, что компания без боя не уйдёт, и внутренне ликовал.  — Тачка заинтересовала? — кинул он, ещё подходя к BMW и отшугивая от попытки выбить стекло самого отбитого. — Тебе-то что? Проваливай! — высыпалось в ответ под начало нового замаха арматуры. — Не советую этого делать, — Билли кинулся вперёд, вцепившись в руку и резко отдёрнув от окна кусок металла. Бьющий ошалело замер, хлопая глазами, медленно по очевидной задумке угрожающе переведя их на Билли, которого уже обступили со спины и которому в плечо уже нервно вцепились пальцы. — Иди советуй обратно под юбку к своей мамке, — процедил в лицо парень и мелко, видимо закипая, мерзко задышал кислой вонью голода и дешёвых сигарет. — Это моя тачка. — И как это я умудрился тогда приехать сюда на твоей тачке? — Значит, — протянул ублюдок, усмехаясь на то, как Билли резко выдернул плечо из хватки, — она теперь станет моей. — Заслужи, — склонившись над ним, тихо проговорил Харгроув и многозначительно изнутри натянул языком щёку. Он откровенно нарывался, разогревая себя и публику, хотя повод ударить первым был уже, и это явно не про посягательство на стекло; — потому Билли просто размазывал по асфальту под ногами удовольствие от надвигающейся драки. В нём накопилось. — И, может, я подумаю об этом. — Ах, ты педик, — охуевши выдал парень и отшатнулся назад, подумал с секунду и наконец замахнулся первым. — Огребёшь, сука! Кулак метил куда-то в скулу, и это так предсказуемо, так явно прописано было в сосредоточенном на лице взгляде, что даже смешно — Билли оскалился и успел увернуться, и удар пролетел мимо, не задевав комичным клише никого позади него, но всё же лишив уверенного равновесия на ногах. Билли пробил в живот и вывернулся из плохо схвативших его рук позади, развернулся рывком, пнул назад почти наугад и попал по бедру скрючившегося от боли ушлёпка, и готово встретил атаку остальных троих. Из груди шарашила по всему телу энергия, до дрожи напрягая мышцы и искрами стреляя в затылок. Да, сука! Билли бил со вкусом, с оттяжкой, с размахом, сам знал, с жутко тяжёлым, до страшных отёков и трещин, медлительно, может, с пропуском, с прилётом по почкам и уху — но их, блядь, четверо на одного разгоревшегося Билли. Изнутри пёрло, расплескивало адреналином, звуками ударов и жгучей болью, криками, подбадривающими себя и выводящих противников, смехом, истеричным удовольствием от того, что вот он в движении, в силе и самой жиле жизни и держал планку. Держал, сука, вывозил! Пусть даже догоняли по скуле как-то особенно сильно так, что голову отбросило назад до темноты в глазах и потянувшихся мышц шеи, пусть даже он этой головой ответил по лбу бившему, словив жуткую тупую боль, электричеством рассыпавшуюся по черепу, но выдержав удар, и следующий за ним и все те, что посыпались на него, пока он не услышал оклик. — Блядь! Билли! Харрингтон вдолбился в гудящий мозг и кучу ублюдков, рванув на себя крайнего и коротко, до счастливого метко вмазав тому в переносицу. За уханьем крови в висках, за мешаниной частей тел перед глазами, Билли не сразу его заметил, точнее осознал как того, кого лучше стараться не огреть под челюсть, но Харрингтон был здесь, где-то между ним и метившим в него плохо сжатым кулаком. Харрингтон двигался быстрее, бил стремительнее, но слабее и пропускал удары чаще — это Билли скорее помнил, чем понимал, хотя что-то в том, как он теперь вел себя в этом грёбанном живом месиве охрененно сильно отличалось от того, с чем Билли пришлось столкнуться лично. Огонёк, сука, тот самый, который прежде каплями сочился через кожу, а сейчас палил жаром и несдержанностью сквозь одежду! И вот это — энергия и увлечённость — точно шли ему, пиздецки органично кипели и передавались по воздуху воодушевлением. У Билли так давно не было кого-то по одну с ним сторону драки. Когда Харрингтон в очередной раз получил под глаз, откинув по инерции голову и выдохнув маленький задушенный стон, который эхом присоединился ко всем предыдущим в голове Билли, он сорвался с цепи отличным завершением боя — Харрингтон взревел и, бросившись нападающим регбистом под грудь обидчика, сбил того с ног. Куча остыла и рассыпалась, пока Билли за шиворот оттаскивал от парня Харрингтона, успевшего сидя на нём пару раз вдарить по ушам и, поднявшись, махнуть носком кроссовки под рёбра. Ублюдки, размазывая трясущимися руками сопли и кровь по лицам, собирались с асфальта и, оборачиваясь и кидая что-то через плечи, прихрамывая уползали в не освещённый прожекторами мрак пустой парковки. Билли всё ещё крепко держал Стива за куртку, тяжело, попадая в его дыхание, втягивал запах промозглости и пота, успел мотнуть головой в сторону, когда тот запрокинул свою и только мягко мазнул по щеке растрёпанными волосами. Под черепом гудела боль и пустота, бил пульс и остаточный адреналин, выталкивающий во что-нибудь глупое. Это было отлично, блядь, просто охуенно, и вообще похрен на то, что левая рука соскользнула с шеи Стива по плечу на грудь в подобие объятия — хорошо даже, первые бездумные минуты особенно превосходно, пока не стало лишним. Билли шлёпнул ладонью по левой стороне груди Харрингтона, стукнул слабо, ободряюще, по-дружески, если хотите, как угодно, главное, что стёрлась эта ненормальная интимность, обрушившаяся на остывший мозг, и оттолкнул от себя. — А ты делаешь успехи, Стиви-бой, — он покачнулся, отступив на шаг назад, и ещё один, и так стал виден весь Харрингтон с испачканными джинсами, разодранным воротником поло, красной шеей и лицом, с разбитой губой и разорванной кожей на скуле, победитель-Стив. Билли словил коллапс, неосторожно уронив сердце в побитые кишки. — Пошёл нахуй, — поморщился Харрингтон и сплюнул кровью под ноги, всё ещё заведённо оглядывался вокруг и наконец резонно спросил: — Что вообще произошло? — Твою принцессу хотели обесчестить. Харрингтон тупо покосился на свою BMW, задумчиво закусил губу, зажмурился от боли и зажевал её совсем, переведя взгляд на Билли. И с абсолютно серьёзным ебалом кивнул подбородком в его сторону: — А ты Майкл Найт? — О, для тебя буду кем угодно… — растянул улыбку Билли и наконец смазал неотрывающимся от Харрингтона взгляд вниз, заметил у задних колёс машины аккуратно притаившиеся картонку со стаканчиками кофе и два завёрнутых в бумагу бургера. И это смотрелось так ненормально после всего, что Билли пробило на смех: — К-ха! Ты, блядь, поставил, просто осторожно поставил — не бросил даже… Сейчас уже просто не хватало сил на мышление — оно плыло, мягко качаясь на тупости Стива, не дай бог покажущейся ещё очаровательной. — Эй, я заплатил за это. — Не думал, что ты такой скряга… — Да больно надо, — огрызнулся Харрингтон и, открыв машину, дёрнул поддавшуюся ручку водительской двери. Билли молча обошёл кузов, подхватив покупку, опустился на переднее пассажирское, кинул на приборную панель бургеры и сунул в руку Харрингтона кофе. И за добрые полчаса тишины, перебиваемой каким-то джазом из радио-приёмника, он додумался до того, что, возможно, Харрингтон был уверен в том, что еда им понадобится, и вот так просто озаботился их пропитанием на то время, когда очередное дерьмо, произошедшее с ними, не прекратиться и не сменится штилем. Мысль бесполезная по большей части, но выходило так, что Харрингтон был привыкшим, и с таким отсутствием драматизма принимал жизнь, что мог спокойно поставить стаканчик кофе на землю и запрячься в чужую драку. Подержи моё пиво, блядь. Вскоре у Харрингтона заплыл глаз, да и всё лицо, левая часть особенно сильно опухла и вылилась в лиловый отёк. И когда частота бросаемых им взглядов в вывернутое на него зеркало заднего вида достигло отметки «смотрю-на-себя-а-не-на-дорогу», он сдавленно проматерился и съехал на обочину. Пару мгновений тупо пытался сквозь опухоль всмотреться на освещённый фарами лес и наконец выдавил: — Сядешь за руль. Уже нихрена не вижу, — и вопросительно посмотрел на Билли, у которого только с брови до нижней челюсти стекла почерневшая дорожка крови и через нос под глаз начала прокладываться тень синяка. Путь с заднего сиденья в водительское был похож на сраное большое путешествие — непонятно зачем, но так получилось и жалеть не приходится. Просто когда ещё он посидит за рулём люкса и не просто подержится за руль и рычаг коробки передач. Машина плыла, подплывал и Билли, незаметно для самого себя наглаживая тонкий руль и всякий раз косясь на уплывшего в сон Харрингтона, когда стрелка подсвечиваемого спидометра перетекала на несколько делений выше. Чужая машина под руками ощущалась другим существом: спокойного нрава, мягкого хода, и скрываемой под капотом силой — Камаро вот у Билли дикая, считала кочки и заводилась с пол-оборота. BMW глотала и кривую дорогу, и мили, и часы почти незаметно — Харрингтон даже не проснулся, когда Билли тихо затормозил у его гаража. Пришлось заглушить мотор и выключить фары — и просидеть какого-то хера полчаса на месте не двигаясь, бездумно уставившись перед собой и вслушиваясь в тяжёлое сопящее дыхание рядом. Билли думал закинуть его в больницу пару раз точно, проезжая мимо красным горящих из темноты крестов аптек, но тот постоянно морщился и всхрапывал, и это вроде как успокаивало, снимало хрен пойми откуда появившуюся ответственность за сохранность морды этого придурка. Билли путался всё сильнее, не разбирая куда несёт, раздражался и наконец резко крутанул громкость — в салоне взвыли баритон и труба джаза, который тот так и не переключил. — Приехали, — плюнул Билли дёрнувшемуся на пассажирском сиденье Харрингтону. — Бля-я, — тот застонал, ворочая затылком по подголовнику и закрываясь ладонями от мира, боли и приносившего в этот мир боль Харгроува. Выходило конечно плохо, резь и ухающих в кость пульс так не унять — Билли знал и давил в себе сочувствие, думая найти какую-нибудь желчь, но собственные пропущенные удары отдавались так же ярко, как восторженное узнавание огненной вспышки, щедро подаренной Харрингтоном. Поэтому из всех фраз, что он отмёл в голове, пока вываливался из машины, начинавшихся с: «дойдёшь сам или тебе помочь?», «ещё можем заехать в аптеку, я знаю круглосуточные», «мне кажется, тебе всё-таки надо в больницу»; он выбрал ёмкое и кинутое уже в открытую дверь: — Покажись врачу. — Да похрен, — охуенно глупо и самоуверенно отмахнулся Харрингтон и тоже, кряхтя, постанывая и коротко безыскусно матерясь, оказался на улице. — Поищу дома что-нибудь. С прошлого раза должно было остаться. Это было о Билли. Не то, чтобы он переживал или вообще думал об этом чаще, чем видел Харрингтона, но брошенное вот так, обезличенное, обрубленное «с прошлого раза» задевало. И, нет, Билли не придавал той драке лишнего веса или другого значения, а лишь довольно ясно осознавал, что он проебался тогда, и очень по-крупному: он был чертовски, в сранину разъярён и мысленно ломал Макс все её тонкие пальчики, пока гнал Камаро, пока распинался перед матерью Уиллер, пока разбивал в мясо Харрингтону лицо. Он жутко тогда протрезвел, очнувшись в доме Байерсов один, без ключей от машины и без бездыханного тела короля-Стива. И не знал, что делать. Ни тогда, ни все дни и месяцы, когда старался обходить Харрингтона за милю. Билли хотел — иногда, под свинцовой совестью и чувством долга — извиниться. *** — Привет. Я могу вам чем-нибудь помочь? — скучающе и не отрывая взгляд от журнала вплоть до самого последнего слова. — О-у. А Билли знаменитость. В узких кругах (хотелось бы джинсах), маленьких нёрдовых компаниях, причастных к разрушению молла и спасению мира — в таких вот социальных слоях Билли был знаменит. Девушку эту он сам помнил смутно, кажется, у неё неплохо шли языки, а форма морячка ей не шла, как и участие в развернувшемся пиздеце на четвёртое июля. В магазине видеопроката было пусто, не считая какого-то мужика, заинтересованно ковыряющегося в отделе комедий, и потому всё внимание девушки за кассой, но точнее было бы сказать деланное выжидающее одолжение, было обращено к Билли. И Харгроув знал, что обычно делать с этим и как потом начисто стереть следы помады с шеи и лобка, но сейчас не было ни раздевающего интереса в глазах, ни макияжа, ни даже долбанного желания хоть как-то попытаться это изменить — он вообще здесь был с определённой целью, просто общение с противоположным полом ровно шло по одним и тем же тропам, сквозь флирт прямиком в трусики. Билли ничего не мог с собой сделать, разве что добавить перца по внештатной ситуации: — Что это? — он мягко поднял брови, изображая удивление, и, медленно подходя к стойке, взглядом облизал веснушки и пухлые губы. — Желание переехать меня машиной или твоя первая настоящая любовь? Дрожащая улыбка, зрительный контакт, наглые локти, разъезжающиеся по столу кассы и дающие возможность залезть глазами в незастёгнутую рубашку — Билли знал, что это работает — девушка, настороженно смотревшая чуть из-под бровей, дрогнула уголком губ в ответ. — Я думала, ты действуешь изящнее. Так, что, помочь с фильмом? Она кивнула куда-то за спину Билли, видимо, на весь магазин, отвлекая от созерцания цепочек на её шее, выбивая одним невозмутимо-неприступным выражением… всего тела всё настроение вести разговор, макая её и себя в никому не нужный флирт. Билли выдохнул смешок и двумя пальцами — указательным и средним — на уровень глаз вытащил сложенную бумажку, закусив губу, положил на стойку и двинул к девушке. — Да, знаешь, я тут как раз список набросал, — он начал перечислять по памяти то, что коряво чиркал в листок, убеждая себя в необходимости прийти в этот сраный видеопрокат. Второй день подряд. — «Экзорцист», «Зловещие мертвецы», «Нечто», «Сияние», «Омен»… — «Существо», «Судороги», «Смертельный выводок»? Ага, документалки и биография вон в том отделе. Девушка указала направление на стенд с фильмами ужасов подбородком и пальцем, не меняя серьёзного лица на протяжении всей речи, но по завершению растягивая полушутливую полувынужденную улыбку. Билли кивнул, подмигнув, и вернулся через десять минут, лениво отмаршировав перед полками и протерев в двери магазина дыру для ночных любителей стащить из видеопроката эротику. Кассовый стол завалился кассетами, обречённостью прочувствованного провала и последним сладким взглядом Билли, попытавшегося уложиться в карманную мелочь и сохранить бумажные деньги на чёрные, просмоленные дни. — О, я поняла в чём фишка, — девушка сделала неопределённый жест рукой, обведя лицо Билли, и продолжила пороть непринуждённость: — Красивые глазки всё равно не помогут. Залог пять баксов за всю коллекцию и обязательная отмотка кассет. — Спасибо… — он всё же протянул ей Линкольна и паузу, вычитывая с бейджика над полной грудью имя и готовясь получать недовольство, которое обязательно должно последовать от неё за банальную сальность после: — Робин. Красивое имя. — Вот же чёрт, — промямлило где-то сверху и — отмена провала — Билли осклабился, подняв голову и вляпавшись глазами в Харрингтона. Выглядел он всё так же охрененно плохо и отрабатывал, видимо, свою смену на складе, не выходя в зал. Разорванная скула была аккуратно заштопана - в больницу хороший мальчик всё же сходил, и, честно говоря, он мог бы сейчас так же пойти и сыграть Квазимодо в школьной постановке «Собора Парижской Богоматери», но Билли, насмешливо поглядывая на Робин, ткнул пальцем с сторону Харрингтона и выписал ему другого персонажа: — А ты, наверное, Маленький Джон. Тот нахмурился, изображая работу мозга, но всё равно выкинул самое первое, что осело на кончиках залаченных патл, да ещё с большим, сука, чувством собственного достоинства. — Не маленький. Робин закатила глаза и утопила лицо в ладонях. Ну, конечно, Дюма и вся шотландская и английская литература бодренько прошагали мимо короля-Стива, оставив того без меча, королевства и всё ещё прелестной Одри Хепберн в роли Мэриан. Можно было подумать, что у Харрингтона, как у потомственного богача, были личные счёты конкретно с Гудом, но скорее всего ему просто когда-то сказали вместе с предупреждением о волосатых ладошках, что от чтения у него разовьётся мышление и, как следствие, очень грустная и склонная к драме жизнь. Билли был охуенно с этим знаком. Собственно, поэтому он и был сейчас здесь и последние секунды игнорировал жгущий напоминанием карман кожанки. Харрингтон был до лёгкого идиотизма не начитан, и разрисованное отёчным малиновым, увечным жёлтым и кое-где серо-синим лицо уже не сглаживало ситуацию, маленькая часть которой была отстранена и принадлежала Билли. Который, резко вцепившись в футболку Харрингтона где-то в опасной близости от соска и рванув на себя, жёстко, до спокойного тихо цедил: — Поменьше думай о том, что у тебя в штанах. Иногда основная голова тоже должна участвовать в твоей жизнедеятельности. Хотя бы два раза в день, — он сунулся в карман и припечатал, отталкивая Харрингтона, в грудь ему тюбик обезболивающей мази после ушибов. — И никакой воды, пока не впитается. До встречи, Робин. Билли сгрёб в охапку стопку кассет, развернулся к двери, не поворачиваясь вяло махнув кистью, и, толкнув дверь, вышел на улицу в охлаждающие сумерки. Дорогие читатели, прошу прощения, беру небольшой перерыв в работе. Фик не брошу и обязательно вернусь к нему через месяц. Буду благодарна за отзывы и конструктивную критику. Интересно узнать ваше мнение о попадании в персонажей, атмосферу, фактическую эпоху сериала. Если есть мысли, предложения, вопросы - я вся внимание. До встречи!