Враждебность

Осторожно: краткое описание лёгких наркотиков, гомофобии и "лечебного" гетеросексуального полового акта (конец главы). — Какого чёрта ты здесь забыл, Харрингтон? — Билли скомкал об руки сальную тряпку, которая абсолютно точно не сделала его чище, и швырнул её на полку позади себя. Собственно, о месте работы Стиви-боя Билли узнал из их разговора в машине, прежде чем заехать в то чёртово придорожное кафе, а вот откуда Харрингтон выскреб информацию о том, где обмазывается моторным маслом Харгроув, Билли не имел понятия. Хотя, недовольно разглядывая опухшее лицо цвета баклажана, подумывал о том, что в конкурентной борьбе между мастерскими пьяницы-Стивенсона и Джорджа последний всё-таки одерживал верх. У них под ногами валялись бутылки хотя бы из-под слитого дизеля. — Как мило. И почему у вас мало клиентов? — так же смурно выдавил Харрингтон, щуря свои заплывшие щёлки на остывшее октябрьское солнце, тихо хлопнул дверью BMW, единственной оставленной здесь машины (не считая детку Билли в тени навеса под протёртой холщёвкой). — Шину порвал. Добавил, кивая на переднее правое колесо и проходя под крышу. Билли хотелось его послать и оглянуться — почему, он не знал сам, его бы даже Джордж не окликнул — клиент же, но, блядь… Харрингтон его волновал, точнее, именно в мастерской, по той причине, что здесь у Билли было нечто вроде форта, спокойного убежища с уважением и мягким покровительственным «регентством», мужицкий оплот самоуверенности и самодостаточности. А сраный Стиви-бой заявлялся сюда, тряся волосами и расстёгнутым воротом поло и выжидающе задирал на лоб брови. «Вали к чёрту» смялось в профессиональное сдержанное: — Чем? — В яму заехал — не заметил, — Харрингтон опять обернулся на машину и зачесал пальцами патлы назад. Рукав футболки плотно обнимал бицепс. Наверное, свежая и пахнет ещё кондиционером в примесь к одеколону какому-нибудь. На свидание что ли ехал, придурок? — Хрен ли ты с отёком таскаешься по городу на машине? — совсем не профессиональное и не сдержанное, и вообще не Билли это было дело, но уж вырвалось само и звучало, собака, мрачно и озлобленно. Но Харрингтон вроде как не заметил, вперясь как-то отстранённо куда-то, то ли сквозь, то ли прямо в разрез распахнутой рубашки Билли, то ли вообще отключился от реальности — по болезненным глазам понять было трудно. Билли всё равно на всякий случай тряхнул головой, расправил плечи и прогнул поясницу — он так точно казался больше и… Харрингтон поджал губы и прикусил нижнюю и отмер через три Миссисипи. Вечер четверга был трудным — плавились все. — Дела были, — ну ещё бы, какие-нибудь длинноногие, мило улыбающиеся и лезущие в штаны дела. Билли криво усмехнулся — Харрингтон мог сочинить браваду, оправдывая изувеченное лицо… — Надо было детей забрать из аркады. Макс дома уже. Ну, или так. Желчь, проедавшая лёгкие, улеглась обратно в голодный желудок и даже уступила место сочувствию — Харрингтон жил ужасно скучно, если действительно постоянно возился только с нёрд-клубом. Хотя у Билли будни тоже не блистали полуночными салютами на Новый Год, но у него хотя бы оправдание было: хэй, он неизвестно какую заразу и в каком количестве носил в себе, спорадически вылетал в другую реальность и отрабатывал ремонт своей крошки. Кстати, о крошках. Билли задрал голову, оторвавшись от рассматривания разорванной шины, и едва не упёрся Харрингтону в ширинку. Крошка, к слову, была абсолютно точно не напротив его носа. — Тут боковой порез, — он всё же отодвинулся назад и кивком головы указал на колесо, — так что придётся покрышку менять. Харрингтон тоже дёрнулся подальше и теперь послушно прослеживал указующее направление. На мгновение задумался. — Зачем? Можно же заклеить и назад колесо поставить. — Богачам можно? — Билли даже не пытался скрыть искренние удивление и ухмылку — Харрингтон продолжал раскрываться перед ним как книги наивного романтизма или комиксы про суперов: в целом и в общем считаются тупыми, но как и в любом (почти любом) чтиве можно отыскать золотые фразы на цитаты. — За машиной я сам слежу. «Всё равно на папкины деньги» Харгроув проглотил и ткнул пальцем в сторону кабинета своего «босса». — Это к Джорджу тогда. Дел на часа два-три, но мы уже закрываемся, так что принцессу заберёшь завтра. Ближе к обеду. — Спасибо. И за мазь, кстати, тоже. — Вернёшь, — отмахнулся Харгроув. Харрингтон кивнул, выебнуто кинул в Билли ключи от машины, ударив ладонью о пальцы и прикусив губу, прослеживая их полёт, странно махнул рукой: неуверенно, рвано, будто хотел попрощаться, о чем-то вспомнил, отмахнулся от этой мысли и попытался закончить движение. Вышло странно, и вышел странно Харрингтон из-под навеса — оглянувшись то ли на свою машину, то ли на Билли, и с руками в карманах зашагал в город (мастерская была на окраине). Харгроув проводил его взглядом — глаз не оторвать, совсем как настоящего оленя на дороге встретить. А Харрингтон мялся, потому что хотел пригласить его на озеро, — это Билли узнал, когда тот на следующий день пришёл за BMW. Звал пить пиво и так походя, когда уже пошёл к кабинету Джорджа с чеком, что звучало вполне прилично, но Харгроув всё равно зло отшутился: — Клетчатый плед и корзинка для пикника, а, Харрингтон? Он только поморщился и, вяло махнув через спину средним пальцем, без энтузиазма выплюнул: — Обойдёшься. Вскипев, Билли ходил нервный до конца дня. Мало того, что бесполезно растратился на разговор — Харрингтон в его сторону даже искрой не метнул, так тот ещё и размямлил день и время, когда машину уже вывозил — Билли не понял во сколько и где ему надо быть, и вообще послышалось, что Стиви-бой за ним заедет. Всё это охрененно странно начинало попахивать, но из какого мусорного бачка — понять было сложно, потому что перед Билли обычно целая свалка простиралась, и в промежутки между сублимацией и мастурбацией ему приходилось дёргать за каждую крышку, хотя чаще с целью распихать по контейнерам ещё больше. Билли абсолютно точно не собирался как на свидание, хотя на первый взгляд, в первые сорок минут было похоже. Оправдания себе он не нашёл, искал, правда, не сильно, скользнув краем мысли по убеждению, что из дома он начал выбираться редко, и каждый выход теперь был поводом. Тем более, что всё выглядело стандартно: душ, одеколон, лак для волос, узкие джинсы, шлейф сигаретного дыма, рубашка, больше громкости для Iron Maiden, лучшие улыбки в зеркало, серьга в ухо, игнорирование Макс в дверном проёме… Единственно закончилось всё сигналом машины под окнами. Под его окнами. Билли замер. Ощущалось странным нечто перекрикивающее Брюса Дикинсона, хотя оно тоже называло себя Стивом. Отражение закусывало губу и косилось в окно до тех пор, пока из своей комнаты не заорала Макс. Отца удачно не было дома. Вот правда, поводов огрызнуться, послать Харрингтона куда подальше, снова разжечь в бордо жёлто-зелёные отёки у Билли было много, и какого хрена он терпел всю дорогу в машине, а потом и пешком по сырой жухлой траве — идей не было. О месте назначения он спросил только один раз и, не получив вразумительного ответа (Как и всегда от Харрингтона. И чего в общем-то ждал?), замолк, завладев радио и выкрутив на полную нестареющую Black dog и следующие за ней басы Metallica. Харрингтон промолчал, начав даже отбивать по рулю ритм (Билли не тронуло, а давил дрогнувший в улыбке уголок рта он из-за хорошей музыки), но вырубил звук, когда свернул с дороги и, видимо, приблизился к конечному пункту поездки. В общем, Харгроув не сдержался, только когда повёл плечами от холода и со скуки от однотипного пейзажа спустился взглядом под натянутую на талии джинсовку Стиви-боя. — Ну, охрененно. Холодно и темно. А то я давно по Изнанке не бродил, — огрызнулся он, нагоняя Харрингтона и жёстко отпихивая его в траву повыше — впереди было видно конец зарослей. — Прости? — звучало неубедительно и, по всей видимости, так и задумывалось, тем более что Харрингтон вернул толчок плечом в плечо, вышел вперёд и остановился у обрыва. — Сейчас лучше будет. Под ногами было озеро, вокруг — крутые осыпи каньона и… больше нихрена. Харрингтон довольно лыбился рядом, покачивая упаковкой пива. — Какого ху… — откровенно начал вскипать Билли, когда довольный собой ушлёпок рухнул на задницу, свешивая ноги в пропасть и дёргая за собой Харгроува. — Тс! Слышишь? — он, блядь, на полном серьёзе заговорщически шептал. Билли хотелось его ударить и раздеть, просто чтобы отобрать джинсовку, потому что здесь ко всему прочему ещё и продувало. Отвечать не хотелось — так что Билли просто раздражённо повёл бровями. — Ты знаешь, что происходит каждый год в третий уикэнд октября? — Ты окончательно превращаешься в оборотня-долбоёба? К слову, луну как раз было видно. Харрингтон скривил морду и кивнул куда-то вниз, в противоположный конец карьера. — В старших классах к этому времени уже формируется команда чирлидерш. И со скуки и сучности капитанов они устраивают посвящение для новеньких, — он убеждающе ткнул в том же направлении ещё и пальцем. — Припераются ночью к карьеру и голые прыгают во-он с тех низких выступов. Билли наконец посмотрел. Где-то там действительно копошились маленькие тёмные фигурки, белея в сумраке пятнышками лифчиков и трусиков, редко визгливо вскрикивая и эхом рассыпая по берегам звуки всплесков воды. — У меня, блядь, охуенно много вопросов… — протянул Билли, медленно опускаясь по правую руку от Стива. Вечер окончательно потерял хоть какую-то связность, и Харгроува подмывало начать оглядываться в поисках уродливых мерзко кричащих младенцев, огромных червей и Кайла Маклахлена, потому что степень непредсказуемости и непонятной тревожности достигал отметки: «срежиссировано Дэвидом Линчем». Вот какого чёрта он сидел сейчас со Стиви-боем на краю обрыва, принимал открытую банку пива и пялился в тёмный край карьера, как недодроченный восьмиклассник, подглядывающий в женскую раздевалку? Билли пытался найти ответ в профиле Харрингтона — собственно, виноват был он. Вырезался абрисом от луны и звёзд, которые только теперь засветили, когда глаза окончательно привыкли к темноте. Бликами чертило по прямоугольному лбу, скатывалось с носа на губы и подбородок и путалось в волосах на макушке и складках футболки. Красиво было… в смысле… всё это… небо огромное, вывалившееся крупной соли крышей, глянцевая сырая трава, бездна сморщенного озера под ногами. Так красиво, что здесь не должно было быть этих чирлидерш, и неловкого пива, и разговора, который Билли всё-таки начал. Иначе… трясти начинало от бьющей через кожу энергии — здесь надо было что-то делать, куда-то вести руками, менять заходившиеся дыхание и пульс, забираться пальцами и губами и… разговор, в конце концов, подходил хотя бы по контексту. — Почему в школе я об этом не слышал? — Это секрет, — Харрингтон нахмурился, отпивая из банки, и растянул глупую улыбку, почему-то с налётом какого-то облегчения. Тоже что ли от молчания было неловко? — Место Королевы Школы со скуки тоже кажется престижным званием. Все средства хороши, когда уговариваешь Короля. Стив закусил нижнюю губу и заломил бровь, косясь на Билли. — Благородный Харрингтон оказался Стиви-извращенцем, — прыская, протянул Харгроув. — И не совестно тебе? — Ха-ха, — тот скривил рот и саркастично закивал, а потом усиленно вгляделся во что-то на соседнем выступе чуть ниже их самих. — Мне — нет. А вот им — должно быть. Кто это там? Крис Салливан и дрочила Морган? Шуганём? Харрингтон развернулся к Билли, искря решением — он тоже засиделся, он тоже хотел что-то делать. Господи, как же всё тупо складывалось… — А наше присутствие как объясним, придурок? — Свидание, блядь, было, — Харрингтон вскочил на ноги. — Экскурсия по достопримечательностям Хоукинса, — хлопком смял пустую банку и кинул к пачке. — Пересказ истории про смерть Уилла Байерса. Не плевать ли? Развёл в сторону руки. Поджигал, сука. — Все лавры мне. Пошёл с дороги, — Билли поднялся следом, рывком, пихнул прочь и перескоком начал спускаться к двум засевшим в кустах силуэтам. — Эй! Извращенцы! Проваливайте нахер отсюда! Это приватная вечеринка! Дамы, надевайте сорочки! — Харгроув! — его узнали, при виде него вскочили на ноги и начали отступать, открикиваясь: — Сам извращенец! — Скажи мне это в лицо, ушлёпок! — Билли надвинулся всем огромным в такие моменты собой на две маленькие фигурки в темноте, и те наконец драпанули, раскидывая по ветру кольца монохрома. — Эй, Морган! Плёнку потерял! — Вуайеристы хреновы, — выдавил из себя Стив позади Билли и кинулся за убегавшими по склонам козлами. — Стой! Что ты там снимал? Осознав свои брови высоко на лбу — охренеть какое длинное слово для Харрингтона, не понятно как и зачем попавшее в его словарный запас — Харгроув быстрым шагом последовал за удаляющимися силуэтами, с энтузиазмом гончей ловя на ходу заполошные: — Сам-то что здесь делаешь, Харрингтон? — Меня попросили присмотреть за порядком. — Интересная версия. А Уиллер разрешила прийти. Или… ах, да, она же бросила Короля Стива и ушла к парню с камерой. А, Морган, может, и тебе одна из них перепадёт? О-ух. Последние фразы резко стали звучать ближе — Билли тут же нагнал ублюдков, напряжённо замершего Стива. Откуда вскипела поверх радостного возбуждения злость, Билли не знал, но она сдвинула крышечку и убежала с шипением на плиту — он выступил из-за плеча Стива и вцепился в растянутый свитерок запыхавшегося парня. Тот от рывка клацнул зубами и обиженно нахмурился, глотая страх перед обвалом камней, который представлял из себя сейчас Харгроув. — Разве тебя не учили уважительно относиться к другим людям и не совать свой нос в чужие дела? — прошипел он, практически утыкаясь носом в пытавшегося увернуться от него парнишку. Он трясся как эти бесполезные машинные собачки на панелях домохозяек и одиноких транспортировщиков леса. Билли с трудом сдержался, чтоб не схватить его за подбородок и не сжать, пока не остановится. — Отдай то, что снял. И в следующий раз подрочи дома перед тем, как выйти на улицу. Чтоб в башке и штанах от спермы не жало, может, и убегать удобнее будет. Он оттолкнул парня в траву, выхватил камеру из протянутой руки стоявшего тут же Моргана, не глядя сунул её Харрингтону, и тут же выдохся, остыл и, задавив желание жадно заозираться, заземлиться, зацепиться за что-то взглядом или рукой, пошёл в обход каньона, где метались в куче девчонки, отыскивая свои кофточки. Уже спускаясь, он услышал за собой быстрые шаркающие шаги Харрингтона и два-три его нервных вздоха, с которых он намеревался начать лепить что-нибудь тупое, но всякий раз одёргивал себя и затыкался. Он был умницей иногда. Особенно когда помалкивал, даже вцепляясь в предплечье и уберегая от падения, когда Билли проскользнул по камням и одной ногой неловко съехал ниже. Правда, это было уместно: его закрытый рот, два хлопка по руке, поджатые губы. Стив обогнал его на этом манёвре, остановился у куста, отгораживающего выступ с купальщицами от тропки к нему, громко в воздух спросил: — Вы одеты? Закончилось тривиально: дальнейшее слово взял Билли, проходя вперёд первым, случайно задевая пальцами локоть Стива, и они отдали камеру и вывалившуюся плёнку, разговаривая в основном с черноволосой, вышедшей перед остальными. Билли накинул ей на плечи куртку со своего плеча, заметив, как та, вся в каплях воды и мурашках, скукоживалась и сжималась в дрожащий комок. Билли был галантным, и улыбка для девушек на автомате налезла на лицо, он и флиртовал по привычке, не замечая, как утих за спиной Харрингтон и начал коситься наверх, туда, где стояла машина. Билли пообещал вернуться за кожанкой — и все растраченные улыбки и кошачьи движения вернулись зеркально, приправленные деланным смущением. — Леди? — спросил Стив, как только они начинали подъём. Билли назвал их так. «Спокойной ночи, леди». Может, это было уже лишним, но вежливость ведь всегда действует безотказно — он так и ответил и во второй раз за вечер уставился на звёзды. Они стояли на месте, не разбивались ветками и листьями, длинными стеблями серой травы, только пожирались и тут же выплёвывались силуэтом чёрной дыры в форме Харрингтона, а Билли всё равно казалось, что он что-то упустил. До тех пор, пока Стив в машине снова не открывает рот. — Есть планы на Хеллоуин? В BMW было тепло, жарила печка и тонко лилась из колонок попса. У Билли появились чужие планы, включающие дом Харрингтонов, бассейн, ту горячую девчонку из видеопроката («Её зовут Робин, Билли»), выпивку и целый вечер Стива в его распоряжении. *** На этот раз за Билли никто не заезжал. У него был вагон времени, целый поезд, и он опоздал. Дело было не в костюме, который Билли не приготовил, не в обычных его сборах перед зеркалом — он сидел на кровати, мелькая взглядом на красные меняющиеся цифры электронных часов, курил, вспоминая, как так же коптился несколько месяцев назад не в силах подняться с кровати, потому что тело было раскалённым свинцом и в голове была овсянка. И тогда было совершенно плевать на растянутую майку, неубранные волосы и недельной свежести джинсы — волновал совершенно, с ненормальным абсолютом потерянный контроль над всей жизнью. Он был маленьким Билли, потерявшимся в собственном теле, брошенный и не найденный под своей толстой шкурой. Сейчас он курил и сжимал кулак, до рези от впившихся в пальцы колец, слушал, как колотится под рёбрами сердце, и убеждал себя, что всё прошло, что травка в кармане скоро дымно разольётся по лёгким и векам, что не будет ненужного шума, тупых костюмов и бутафорской крови. Будет Харрингтон и его девчонка, и огромный пустой дом, и бассейн… Всё кончается именно у бассейнов, или обязательно у них происходит что-то важное, если они оказываются поблизости. Как продолжение танца на выпускном Джорджа Бейли и Мэри Хэтч, как утопление пьяного Гарри Жаном-Полем, как убийство Джея Гэтсби, как… — Барбара здесь же сидела, — тихо проговорил Харрингтон, тупо пялясь на голубую гладь и зажав между пальцами самокрутку. — Перед тем как исчезнуть. Они даже не специально сюда пришли, просто как-то оказались здесь, незаметно для самих себя стекли из комнаты Харрингтона, оставив за закрытой дверью на его кровати разморившуюся Робин. Она не слишком-то налегала на травку, гордо заявив, что у русских дурь была сильнее, однако растянуться звездой по одеялу, выпихнув Билли и Стива на пол, и задремать под AC/DC ей это не помешало. Харрингтон предложил выйти на воздух, с размаху зарулил к холодильнику, выхватив три банки колы, и теперь, осунувшийся, сидел на краю бассейна, болтая щиколотками в воде. К слову сказать, курили они не вусмерть, хотя Билли и достал хорошую марихуану, и никакого повода к таким вот откровениям особенно-то и не было, просто… видимо, у всех сегодня был день их собственных мёртвых. Долбаный Хеллоуин. — Винишь себя? — Билли повернул к Стиву голову, всмотрелся в лицо. Он был готов слушать, серьёзно. Харгроув и так этим весь вечер занимался, начав с трёпа Харрингтона с Робин у собранного общими усилиями праздничного стола (ну, знаете, самодельные острые куриные ножки и крылышки от Стива, бургеры с сырным соусом и кола из KFC, и небольшой целый лимонный пирог от Робин). Продолжил он уже на кровати в комнате хозяина, упираясь башкой в железные перекладины в спинке и исподлобья выжирая взглядом смущение и хохот с лица Стива, когда тот доставал их с матерью любимую кассету Queen. Явно лучше, чем ABBA или Bad Boys Blue или… всё, что угодно, что слушал у себя Харрингтон. Словом, Билли действительно внимал всё это время, ловил слова, и теперь, растянувшись позади него на шезлонге, упрямо не выпускал из поля зрения растрёпанный затылок. — Нет, — Харрингтон вяло пожал плечами. — Ну, может, в том, что я не понимал, как это было важно для Нэнс, что она действительно считала себя виновной в её смерти. Я был глупцом. Он поджал губы и сокрушённо тряхнул головой — Король Драмы, Билли вот просто хмурился, решаясь. Трудно было заставить себя наконец заговорить об этом с кем-то, но раз уж можно всю ответственность свалить на хрустящую самокрутку, то и чёрт с этим. — У тебя умирал кто-нибудь близкий до всей этой херни с Изнанкой? — Дальние родственники. Я был на похоронах пару раз. Отец охотился за своей долей в наследстве. На открытую грудь вдруг надавил весь прохладный воздух и влажность от близости воды, нервно сбрасываемая короткими перестуками под грудиной. И вроде отболело уже, а всё как-то неохотно отрывать от сердца и кишок и всего, что сейчас омерзительно трусливо сворачивалось внутри. Билли хотел сказать. Именно, блядь, Стиву Харрингтону. Он ведь по-своему мог бы понять — хотелось верить. — Ты просто не понимал, что такое смерть. Что такое потерять родного человека, — Харгроув поднял взгляд от скрещенных ног на развернувшегося к нему Стива. Выглядел тот забавно: весь скисший, сочувствующий и вот прямо хотевший знать больше, но уже — Билли на опережение — осознававший, что не стоит: — Даже не думай спрашивать, Харрингтон. Он кивнул, с тихим плеском вытащил правую ногу, мокрую подогнул под себя на плитке. — Я и сейчас мало понимаю, что это. В смысле… — Стив забрался пальцами в чёлку, подбирая слова: говорить хотелось, а слов не хватало, как всегда. — Такое ощущение, что мы все легко отделались. Типа вторжение похитителей тел с потерями в половину города и Хоппера. А мы все… Тебе и Уиллу охрененно повезло. Нам всем. Почти… блядь. Я звучу сейчас как накуренный урод. Но я… Я, чёрт, с демогоргонами дрался, с русскими, с этой хренью с щупальцами. И вроде как… должно же было что-то случиться… А мы как главные герои бредового фильма после всей хуйни пьём пиво и курим травку. Салютовав банкой колы, Харрингтон скривился и начал ладонью растирать глаза. Поплыл мальчик. Надо было уже забирать травку. — Может, и к лучшему, — неожиданно для себя Билли встал с шезлонга и, прошлёпав голыми ступнями, рухнул рядом со Стивом. Вынул из мягких пальцев косяк, втянул и докурил, вместе с мокрым, сладким от колы следом губ Харрингтона. — Может, ты будешь одним из тех ублюдских счастливчиков, которые за всю свою жизнь теряют только любимые игрушки, деньги и воспоминания в старческом Альцгеймере. И сами тихо умирают, так и не заметив, как это. — Не обязательно ведь видеть смерть, чтоб терять тех, кто тебе дорог. — О, Стиви, если ты об этой Уиллер, я, блядь, вмажу тебе. Он не сделал бы этого. Впервые, наверное, пусть и было бы досадно, обидно и просто тупо, но не сегодня, не сейчас, когда так странно подобралась какая-то черта дозволения приоткрыть свой чулан и мельком глянуть внутрь. Не щёлкать же дверью теперь по носу за то, что рот под ним глупость морозит. Стив вот даже скуксился и криво ухмыльнулся. — Нет. Я о родителях вообще-то. Это как… Что толку с того, что они появляются в доме и моей жизни на Рождество и пару выходных за целый год? Я живу в их доме на их деньги как двоюродный кузен, у которого не осталось ничего, кроме собственности его семьи. В шкафах висят их вещи, которые не пахнут ничем — ни ими, ни кондиционером, только пылью. Приезжая, они пользуются одноразовыми зубными щётками, тыкают меня лицом в то, что мне пора становиться ответственным, и сваливают. Вещи матери, которые он успел мальчишкой собрать по их дому в Кали, тоже не пахли. Даже засушенные цветы. — Не так и плохо, — соврал Билли. Тоскливо на самом деле. — Я… понимаю, что это совсем не похоже на то, что происходит у вас с Макс, — Харгроув осел настороженностью и хлопнул дверцей в чулан. Хватит на сегодня. Харрингтон это заметил, начинал частить, подняв примирительно открытые ладони: — Я не знаю, на самом деле, что у вас действительно происходит, расслабься. Но, знаешь, не трудно догадаться, что что-то не так, когда вы постоянно просите забрать тебя из Лаборатории, при том, что твой отец в это время дома. Макс тоже молчит вообще-то. Даже с Майком и Лукасом. — И тем не менее мы всё равно говорим об этом, — Билли опустился спиной на прохладную плитку, скрестил на груди руки. Достаточно, Харрингтон. Прекрати лезть, теперь из шкатулки с секретом будет только клоун выпрыгивать. — Укуренные откровения? — мелькнуло перед лицом глупо растянутым в улыбке Стивовым ртом. — Ты ссышь в бассейн? — Нет, — Билли пихнуло в плечо, выдавливая смешок. — Я, блин, слежу, чтоб он чистым оставался. — У меня тоже есть не самые приятные воспоминания с бассейном. Укуренные откровения. Сука. Он менял свои решения как бухая девственница. Дать или не дать. Все знают ответ, все знают, что на утро она будет жалеть. — Серьёзно? Ты же был символом городского. Мистер короткие плавки. — Тоже глаз с меня не спускал, Стиви-бой? — Билли оскалился. Он был шикарен в тех плавках. — Как все эти неудовлетворённые сорокалетние дамочки. Хотя миссис Уиллер весьма ничего. — О, Боже, — прыснуло где-то слева, где теплом бедра к бедру чувствовался Харрингтон. — Это мерзко, Билли. У неё трое детей. — И одного из них ты трахал. — Заткнись. И ещё раз толчок в плечо. Харгроув раздумывал только несколько секунд. — Я пару дней работал под контролем Истязателя. Буквально жарился на солнце. И в сауне, когда твои дружки и Кэрри меня там закрыли. — Ты не заслужил всего этого дерьма. Как и все остальные. Билли приподнялся на локтях — его задело. Потому что если Харрингтон вздумал к нему со всем этим снисходить, то пусть засунет свою благодать и резко надоевшую настырную помощь себе в жопу. — Думал, что я получил по заслугам? Стив смотрел, открыто и долго, мелькая взглядом по глазам Билли, пока не сдался, не опустил голову, не шлёпнул по касательной своё бедро — сейчас будет честно. — Блядь, да. Но не долго. Серьёзно, это слишком много, даже для такого мудака, как ты. — Так это жалость? — Что? — Всё это. Подвезти в любое время, пригласить прокатиться, в каньон, к себе в дом? Давай честно. Тебе просто жаль бедного злобного мудака без матери, с отцом-тираном и охуенно дерьмово сложившейся жизнью с массовым убийством людей? — Н-нет, — поражённо уставившись на Билли, зашумел Стив. — Нет. Нет. — Пошёл ты. Харгроув неловко попытался собраться с плитки, убраться к чёрту подальше от засквозившего разочарования, пока Харрингтон не вцепился пальцами в его колено — куда, видимо, достал — и всё намерение немедленно свалить начало колотить по вискам ещё и злостью. — Бля, Билли. Не полностью. То есть, да. Сначала было так. Но тогда всех было жалко. Блин, это как похмелье после пьянки, когда понимаешь, какая дичь творилась несколько часов назад, и как сейчас дерьмово всем, кто напился, как и ты. И когда приходится убираться, ты начинаешь понимать, что кто-то зашёл случайно и просто по-свински ужрался халявным алкоголем, а кто-то заливал усталость, грусть, злость или что-то действительно плохое. — Какая же, блядь, тупая метафора, — он всё-таки вырвался из хватки, изрядно, правда, подостывший и отчасти впечатлённый — Харрингтон видел и чувствовал больше, чем мог выговорить. Мысли эти, конечно, оформлялись не так, «выглядели» больше как «вау, тупо и не в яблочко, но в 25 бы попал». — Я… да. Я к тому, что я понял, что помощь вам действительно нужна и… я могу её дать. Так почему бы и нет. Тем более, что мудаком ты кажешься всё меньше. Так что считай, что это всё… — Харрингтон встал на ноги тоже, начал разминать затёкшую ногу, одновременно просыпая какую-то неловкую чушь, даже не смотря на Билли: — вроде как по дружбе… по симпатии, как хочешь. Просто уже в меньшей степени из жалости. — Сука, Стив, — простонал Харгроув. — Вот надо же было всё в девчачьи сопли превратить. — Ты накурил меня, ублюдок. Это твоя вина. Щёку чудом миновал ткнувшийся в него указующий палец, и следом блеснуло улыбкой, смешком, отлёгшим от груди камнем, схлынувшим нечитаемым предчувствием. Напротив медленно тлел знакомый огонёк, искрил сухими листьями конопли и грел кости и сухожилия. Билли хотелось, как к свечке, когда та стоит неколебимо, плывёт только одним трогательным всполохом, — хотелось прикоснуться. Его даже вперёд повело, прямо на языки, на один конкретный, да так сильно, что свой пришлось прикусить, чтоб в себя прийти, выдавить ненужное: — У тебя есть пиво? Харрингтон, как оказалось, стоял близко совсем и не дышал, потому что теперь выдохнул резко и почти в скулу, а через мгновенье чрезвычайно чётко отмеряя шаги, дошёл до двери в дом и махнул внутрь рукой: — В холодильнике ещё оставалось вроде, — и дёрнул ручку, раскрывая и выливая на них обоих приглушённый унылый вокал какого-то старого блюза. Харрингтон закатил глаза — девчонка всё-таки зарылась в его кассеты. — Бля. Робин. Билли не хотел идти туда, в яркий свет, музыку и компанию. Что-то важное оставленное у бассейна было теперь нужнее. *** Билли сидел в Камаро, бездумно пялился на побелевшие костяшки, почти не слышал, как под пальцами скрипит руль. Голова гудела безбожно, белым шумом стелило по глазам, горлу и груди, удушливо коптило рёбра. Он был зверски зол. Пиздец просто. Он ведь, сука, не был виноват! Разве что только в том, что остался жив и продолжал носить в себе остатки этой мрази, которая до сих лезла в их мир и швыряла его в свой. Билли разбил тарелки под ногами Нила. Отец вернулся со смены в паршивом настроении и задел всех: бедняжка Сьюзен с вжатой в плечи головой начала накрывать на стол, пока Макс за закрытой дверью не думала заканчивать разговор с Синклером или Эл — Билли не знал, Билли было похер, он лупил в потолок, лëжа на кровати и жёг подушечки пальцев истлевшей в фильтр сигаретой — Билли думал. Билли охрененно много думал все полторы недели после Хеллоуина, крутясь вокруг бассейна и морды Харрингтона в темноте. Искренне не понимал, что не так было в ощущении и переосмыслении этого. Что-то было, что-то чертовски похожее на желание не надевать перед отцом серьгу и не слишком сильно вонять перед его носом лаком для волос. «Какого хрена?» — катал он всё время по языку и выплюнул вместе с окурком, вскакивая с кровати, когда услышал возню и грохот в коридоре. Комната Макс была дальше, и Нил абсолютно точно шёл к сыну — сначала всегда к нему, потому что нельзя трогать даже пальцем чужого ребёнка, глупую девчонку, которая растянула по коридору провод от телефона. — Открывай дверь сейчас же! Максин! — Нил грохнул кулаком по двери Макс и дёрнул ручку. Билли видел только его спину, раздутую в лопатках от глубокого сопения и чуть сгорбленной позы, с которой он наседает сверху вниз на того, кто окажется по другую сторону его злости. Он только теперь понял, что высунулся из своей комнаты, почти на инстинктах, хрен пойми откуда взявшихся, рванув на себя дверь, как только услышал жалкий голос Макс — она открикивалась чем-то неразборчивым, легковесным и жалобным, и что-то под этим не смогло как раньше запихаться поглубже. — Пап, — выдохнул Билли, ловя кишками оборвавшееся сердце и умывая колючей волной щёки и шею. Блядь. — Пап! Он повторил громче, чуть не задохнувшись, и шагнул в коридор из-за косяка. Нил отпустил дверную ручку, тряхнул головой и развернулся. — Максин, ты сейчас же идёшь помогать своей матери накрывать на стол! — рыкнул тот, не глядя стукнув костяшкой дверь и склонив к ней голову. Из комнаты тут же выползла Макс, завесив волосами круглые взбешённые глаза и обнимая руками телефон, бросила взгляд на Билли и хотела было тормознуть, но он двинул её за плечи по направлению к гостиной и вышел на середину коридора, закрывая её от провожающего взора Харгроува старшего. Отец обрил его с ног до головы — такое вот чувство: окатил, ошпарил — в любом случае неприятно было, не по себе до самых потрохов, где всё ещё ёжилось в пульсе сердце. — А ты что полезного сделал? — Нил двинул бровями и усмехнулся. Это было непреложным — ты, сука, обязан был ответить после такого снисхождения к своей мелочной персоне. — Я работаю, — нервно дёрнув головой, выдавил Билли. — Ты копишь на ремонт своей развалюхи. И всё ещё кормишься с моего стола. — Я могу сам покупать себе продукты. — Пока ты живешь в моём доме, — отец обтёр пальцами усы и подбородок. Пиздец. Скрестил на груди руки. Чайник Нила перекипал и начинал брызгать кипятком — Билли знал это, это теперь знала и Сьюзен, и Макс, и те немногие, кто был в подчинении у отца на работе. — Ты будешь жить по моим правилам. Помнишь? М? Нил склонил голову, шагнув вперёд и вдавив Билли взглядом в стену. Пульс хреначил в грудь, виски и скулы, и весь запал выгорел под ним, оставив столбняк и это дерьмовое отсутствие в собственном теле, когда мозг хочет быть подальше от всего этого давящего дерьма. В голове крутились два слова, бились о череп, соскальзывая на язык… Билли задрал подбородок. — Уважение и… — отец ждал даже теперь, как грёбанный преподаватель с учеником, — ответственность. Да? Так что закрой свой рот, достань свою задницу из комнаты и иди помогать своей семье. Он ткнул в грудь Билли пальцем. Чуть выше медальона под футболкой. И брезгливо отдёрнул руку. Билли поджал губы. Всё ещё было обидно — такое отношение отца: не злость даже, не раздражение, а вот это пренебрежение даже прикосновением, — блядь, как толчок в грязь от единственного родственника. — Очень удобно иногда вспоминать, что я всё-таки являюсь частью семьи, — выплюнул Билли, соскальзывая глазами вниз по лицу Нила, подальше от налившихся кровью склер и сузившихся зрачков. Зря, конечно. Охрененно тупо и зло получилось. Билли бы даже кивнул себе — мол, молодец, придурок — если б мог, если б предплечье отца, кинувшегося к нему с места, не впивалось в кадык. Билли приложило об стену и вытолкнуло из лёгких воздух, заставляя подавиться им и желанием закашляться из-за пережатой трахеи. — Ты ублюдок, — сквозь зубы вместе с брызгами слюней выдохнул Нил в самое лицо. — Зажравшийся, неблагодарный педик, подхвативший какую-то заразу в подвалах молла. Ты должен повзрослеть. Прекратить носить эти пидорские побрякушки и патлы. Одевайся прилично, веди себя прилично. Будь достойным мужчиной. Ты понял меня? Отвечай! — он перестал коситься на качающуюся в ухе серёжку, до вздувшихся желваков сжал челюсти и смерил Билли выжидающим взглядом.— Да, сэр. — Я помогу Сьюзен с ужином, — ответил он, тщетно пытаясь задавить дрожь в голосе. — Я сказал, отвечай: «Да, сэр»! — прорычал Нил и рывком двинул предплечьем под челюсть Билли. — Сукин сын. Связался с выродком Харрингтонов и вообще страх потерял? Ты думаешь, я не знаю, что ты к нему ходишь? Чем ты заслужил его снисхождение? А, п-педик? Билли не слышал почти — видел мельтешение губ под щёткой усов, презрение во всём жёстком лице и, тупо смотря перед собой, медленно впитывал смысл слов. — Нил… — Не лезь, Сью. — Мне нужно поставить сковородку на стол. Она тяжёлая. — Слышал её? Хватка на горле ослабла, и Нил вдруг оказался в шаге от Билли, с утихающим румянцем и широко раздувающимися ноздрями. Одного раза — младший Харгроув подумал — было бы достаточно, только бы прямо по переносице попасть, чтоб сбить эту выправку и размазать вместе с его же кровью по лицу хотя бы непонимание. Билли трясло. Он прошёлся по гостиной и кухне на подрагивающих ногах, с тихим лязгом отнёс на стол приборы, методично раскладывая по обе стороны от квадрата бумажной салфетки вилки и ножи, всё это время пытаясь остановить носившуюся по голове мысль: «Он знает про Харрингтона». Отрывок размышлений без контекста и смысла, щёлкающий таймером разгадки. При чём тут был этот сукин сын? Он только подвозил его — Билли курил с ним под окнами дома, он только влез с ним в драку — Билли обшарил всю кухню и спрашивал у Сьюзен про мазь, он только, блядь, сидел с ним на обрыве под звёздами, мёл, обкуренный, про то, что Билли хороший, обжился, сука, в его голове и без причины лез куда не просили. И вот это было то самое «что-то не то», что-то совершенно завернувшее не туда, с голыми литыми икрами в баскетбольных носках, мокрым под душем в школьной раздевалке небритым лобком, пальцами в волосах, хмурыми взглядами, редким ёбанным огнём в них. Может быть, Билли переволновался, как малолетняя истеричка, или он слишком сильно отмахнулся от мельтешившей в затылке морды Харрингтона, или из открытой духовки тянуло жаром, или… Да срать, в общем-то было, итог один: Билли тряхнуло судорогой, и под уплывающий звон разбивающихся тарелок, стопку которых он принял от Сьюзен, он вылетел в Изнанку. На позорные пару мгновений. Билли успел задохнуться — его ненормально (ха) обдало холодом и стáявшим на руке пеплом и задавило ветром — степным и колючим — потому что стен, хоть каких, тех, что должны были напоминать его дом не было, было только какое-то поле с чёрным лесом у горизонта и железный окоченевший лязг. Жадно втягивая тёплый воздух, Билли вынырнул в реальность и тут же попытался отмахнуться от мелькавшей над ним Макс, которая мерзко огрызалась на бледную Сьюзен и вырывала из её рук мокрое полотенце. Нил стоял в проходе гостиной, исподлобья уставившись на отродье, распластавшееся по кухне в белых осколках. — Убери за собой, — отчеканил он и молча ушёл сидеть в кресло, когда Билли, дёрнувшись от поддерживающей его Макс, поднялся на ноги. Билли убрал: сгрёб руками, бумажным полотенцем, подсунутым разнервничавшейся Сьюзен; молча, обходя и уворачивая плечами мимо Макс и её матери, достал и донёс до стола три тарелки и сковороду с овощами, и широким шагом вышел на улицу к гаражу, зацепив по дороге куртку и ключи от Камаро. Теперь он сидел в ней посреди леса, куда, почти не разбирая дороги, заехал, просто в какой-то момент резко свернув с дороги. Его тряхнуло пару раз на корнях и кочках, он едва пролез между двумя елями и решил всё-таки сбавить обороты — второй раз залезть в долги к Джорджу он не сможет. Хотя сраные тарелки придётся завтра купить. Блядство. Билли ударил по дуге руля. И снова. И ещё раз, пока не выорался на приборную панель. Он не понимал. Ни то, почему отец его презирал, ни то, почему его так вызверили Харрингтоны, ни то, что происходило с самим Билли по отношению к Стиву. Точнее, как сказать, не понимал, он знал, как так вышло, предполагал причины, но до обиды не мог принять совершившиеся факты. С отцом было проще. Билли жил с ним, считался семьёй и хотел быть семьёй. Но с самого детства у них сломалось всё. Отец прошёл Вьетнам, демонстрации и протесты в Европе, которыми тыкали со всех газет, радио и зернистых экранов, «дымящееся ружьё» Никсона и его отставку с поста президента — Нил перестал верить в систему, в голубую мечту, и нашёл себе идеал человека, способного выдержать всё: сталь, самоуверенность, почтение, ответственность перед самим собой. Он, в общем-то, высох, не найдя в себе силы изменить что-либо в своей стране, — Билли, правда, этого не понимал, но его мать… Тогда разводились все. Буквально. Все их друзья, все улицы, все жители городов ругались, орали, швыряли из окон вещи, шли в суды. А дети, и сам Билли, круглыми глазами провожали родителей, сидя под дверью или ошиваясь в подворотнях вокруг обколотых бывших хиппарей, и теребили тонкими пальцами повешенный на шею ключ от дома. Билли думал как-то, что медальон, который повесила на него мать, был вместо ключа. Он остался с отцом, потому что мать сбежала после процесса — так говорил Нил. Билли не верил. Никогда, ни в один миг, когда отец называл её шлюхой и предательницей, когда говорил, чтоб не искал жену, похожую на неё, ни раз в своей грёбанной жизни. Мать любила его, он любил её в ответ и точно знал, что у неё не было выхода. Билли думал, что она была больна, почти надеялся на это, вытирая рукавом слёзы и слюни после ссор с отцом, надеялся, что хотя бы ей был нужен, просто она не хотела, чтобы он видел, как она умирает. Нил обугливался всё больше с каждым годом, выгорал до сердцевины и работал как проклятый, сжигая время и силы. Билли это уже мог видеть, но всё равно не знал, как помочь, может ли он вообще подойти к нему, предложить сходить на бейсбол или купить хот-дог, просто так, чтоб хоть немного сойти за развалины семьи. Вместо этого Билли ходил на улицы и учился силе, пример которой молча и повелительно возвышался над ним по другую сторону обеденного стола и быстро пихал в рот пюре на воде. Нил ненавидел тех, кто устоял в то время, когда он опустился на колени, тех либералов и терпил, которые выбились в удачливых предпринимателей и теперь сколачивали миллионы на продаже какой-нибудь бесполезной хуйни или бензина, а в перерывах между подписанием новых договоров потрахивали актрис и моделей и успевали мило улыбнуться своей жене, её любовнику, сидевшим на кокаине сыновьям и заразившейся СПИД-ом дочурке. Так он их видел. Так он видел Харрингтонов, которые заезжали в Хоукинс на Рождество, оставляя отпрыска с очередным баснословно дорогим подарком и уезжая снова, оставляя денежный след из баксов, которыми те подтирали свои зады. Могло ли сложиться иначе? Мог ли Нил Харгроув вдохнуть полной грудью и позволить себе снова довериться стране и её людям или вовсе не вернуться с войны? Мог, наверное, но тогда и Билли был бы другим и точно бы не встретил Стива. Ёбанного Короля Стива Харрингтона, за которым беспричинно хотелось наблюдать, ходить хвостом или на равных, которого хотелось тормошить за плечи и волосы, которому хотелось сказать: «Сдалась тебе эта доска Уиллер с оленьими глазами, посмотри, блядь, вокруг!». И Билли нравилось, что он видел, почти всегда: и запал, и огонь в глазах, и самоуверенность, и то, как он вдруг вырос и снял розовые очки, после того, как по ним врезала его Нэнс и вся та потусторонняя хрень, присыпав голову пеплом. Они могли бы дружить, могли бы встряхнуть этот затхлый городишко, но… Сраные «но». С дружбой не срослось, разбилось тарелкой и кулаком по милому личику Стива, и сейчас начало вывариваться во что-то болезненно уродское. Билли опустился лбом на костяшки. Не мог же он влюбиться. В Харрингтона. В парня, блядь. Он же не педик. Ему нравятся девушки, их сиськи, милый румянец и мягкие бёдра. Нравится, как они дрожат под ним, что-то просят, и Билли может им это дать. А Харрингтон… сильный всё-таки, жилистый, упругий, с большим ртом и членом, блядь. Он же парень, он тоже влюбляется в девушек, даже если они Нэнси Уиллер. Просто… если… чисто гипотетически приложить к ситуации возможность этих ненормальных чувств… то всё, сука, ладно складывалось, просто как по сраному маслу шло: вот педик-Билли, который пялился на короля-Стива и хотел его до зубного скрежета. — Пиздец, — простонал он в руль и поднял голову, вглядываясь в выхваченные светом фар контрастные стволы и ветки. — Не может, блядь, быть… Он дёрнул на себя зеркало заднего вида, посмотрел в отражение — всё такой же, заебавшийся, всклокоченный и злой, без меток, без клейм, без огромной красной надписи на лбу: «ПЕДИК». Хотя так, наверное, было бы проще. Как порок развития, как инвалидность, чтоб сразу, как только вытаскивали из роженицы, было видно: он даун, у него нет ноги, у него крабьи ладони, он будет мечтать трахнуть парня. Поцеловать точно. Обхватить пальцами лицо, забраться ими в волосы, потянуть, растрепать, и обнять всего, и чтобы взаимно было, чтоб его такого тоже кто-нибудь полюбил. Ставить на себе крест Билли не собирался, как и признавать то, что патлы Харрингтона в его кулаке будут смотреться лучше, чем локоны какой-нибудь Мэри. Собственно, к Мэри (вроде так она назвалась, когда он подкараулил её у школы и довёз до дома, чтоб забрать наконец свою кожанку) он поехал следующим вечером, закрыв долг с тарелками перед отцом и договорившись на отработку заимствованных средств у Джорджа. Нила не было дома, когда Билли притащился с коробкой новеньких белоснежных тарелок, так что, махнув Сьюзен рукой в сторону покупки, он заперся в комнате, за рекордный час успел принять душ и пробегать вокруг зеркала. Полдевятого он вдавил клаксон под окнами с полупрозрачными розовыми занавесками, через полчаса Мэри послушно выпорхнула из двери и, забивая ноздри сильным запахом фруктов, села справа на откидывающееся пассажирское кресло. Билли не сомневался в ней — она очень умело расстегнула ремень, вывернула болты на джинсах, аккуратно достала член, мягко натянувшись на него ртом и чуть позже так же расчётливо одела его в презерватив. Билли сомневался в себе (собственно, поэтому он и выкрал девчонку из дома без предупреждения) — он слишком сосредоточенно наблюдал за движением её руки и губ, вяло или слишком резко отвечая на поцелуи и поглаживания, он, сука, думал головой, задирая на Мэри блузку и лифчик и думая: а нравится ли ему это, или, может, он хотел бы, блядь, носом утыкаться в плоскую волосатую грудь?.. Следующей мыслью была степень волосатости груди Харрингтона. Брил ли он её? Дело дошло до того, что, вжимая девушку в опущенную спинку сиденья, на рефлексе двигая тазом, Билли катал по черепу образ голого Стива, при чём даже не в роли партнёра, а просто вот… «Харрингтон бы не пах сладким, не задирал бы так порнушно руку за голову и уж точно бы не стонал так громко и откровенно пошло в самом плохом смысле». В общем, это был пиздец. Билли кончил сухо, зло и коротко выдохнув в длинные локоны, и отвёз Мэри домой, не позволив себе, как сильно ни хотелось сейчас, нажать на газ, стоило только ей выставить ножку из салона. Было около десяти. Самое время возненавидеть себя и решить, что дело конкретно в Харрингтоне и, конечно, не в самом Билли. Стоило доказать это себе — Харгроув так смотрел на то, что собирался делать теперь.