В комнате Феликса звучат стоны

— Ты слышал вчера какие стоны раздавались из комнаты Феликса и Чана? — спросил Джисон, запрокинув голову на бедро Хёнджина, подкинул в воздух чипсину и поймал ртом. Хёнджин поморщился, скинул с бёдер крошки и попытался тоже самое проделать с головой Джисона, но добился только того, что наглый бельчёныш переложил голову с левого бедра на правое. — Кто там и где стонал — не твоё дело. Не сплетничай. И хватит жрать на моей кровати! — Я не сплетничаю, — надулся Джисон и чуть не подавился пережёвываемой порцией чипсов. — И ты прав: это не моё дело, а наше общее. У семьи не должно быть секретов! Это раз. А два: если бы ты слышал, как сладко стонет Феликс, тоже посчитал бы, что это тебя очень даже касается — такое невозможно терпеть, а оно уже повторяется третий день подряд. При чём в одно и то же время. Если и сегодня… Ай, ты что делаешь, больно же! — Джисон скривился, почувствовав, как пальцы Хёнджина вцепились в волосы, с силой потянув. — Заткнись, пожалуйста, — произнёс сквозь стеклянную улыбку, не разжимая зубов, Хван. — Нет, пусть продолжает. Джисон подскочил с пачкой чипсов в руках, рассыпав остатки по аккуратно заправленной постели, и испуганно уставился на притаившуюся в дверях, приобрётшую человеческую форму, мрачную тучу, готовую, чуть тронь, разразиться самой настоящей грозой. — Я, впрочем, мог и ошибаться, — Хан повернулся к Хёнджину с глазами-монетками и закушенной нижней губой, без слов моля о помощи. — Это, может, и не из комнаты Чана, и вовсе не Феликс… — Во сколько? — голос Чанбина железной рукой вцепился в Джисона, вжавшегося в Хёнджина всем телом. — Пойдёшь устраивать разборки? — Хёнджин прищурился, сведя брови. — Сначала проверю, а потом, если понадобится. — Ёнбок — не твоя собственность. Ты думаешь, имеешь право вмешиваться? — поднял брови Хёнджин, не обращая никакого внимания на вцепившегося в его плечи Джисона, мимикой и глазами навыкат спрашивающего какого чёрта тот провоцирует вместо помощи. Из Чанбина будто выкачали оставшуюся пару цветов, оставив сплошной чёрный и его разновидности. Он вышел из комнаты, хлопнув дверью. — Ты чего натворил?! — Джисон вцепился в воротник кофты Хёнджина. — Напомнил ему его место, — пожал плечами Хван. — Он сам виноват, что упустил свой шанс, так чего теперь кулаками махать над разбитым корытом. Джисон отпустил его кофту, развернулся и взлохматил волосы. — Что же теперь делать? — прошептал потерянно. — Пока — не вмешиваться. Все трое сами должны разобраться и поговорить откровенно. Пока этого не произойдёт, любое вмешательство сделает только хуже. — Так для Чанбина «поговорить откровенно» равняется въебашить по морде! — Джисон бросил на Хёнджина укоризненный взгляд через плечо. — Посмотрим.

***

Бину не удалось выяснить точное время, поэтому он специально по нескольку раз за последние полтора часа выстраивал свои маршруты, чтоб они проходили мимо запертой комнаты Чана и Феликса, за которой тихие неразличимые разговоры, длящиеся вечность, время от времени сменялись громким хохотом. Какого чёрта они там заперлись вдвоём? Почему не поужинали вместе со всеми? Если подумать: вчера эти двое тоже вели себя странно — поели быстрее всех и первыми убежали к себе в комнату, но Чанбин, по своей глупости и недальновидности, не придал этому значения, а теперь терзается одними и теми же вопросами и стирает подошвы тапочек, наворачивая круги по надоевшему маршруту. Какого чёрта они творят? Зачем запираются? Зайдя на кухню, Чанбин налил в стакан воды из-под крана, вернулся к ненавистной комнате и, наконец, услышал. Стакан в задрожавшей руке предупреждающе хрустнул, дав трещину, вода пролилась через край. Протяжный, сладкий и тягучий, как мёд, стон наслаждения. Исполненный голосом малыша Феликса. И следующий, покороче. Пауза, и вновь, ещё громче, будто специально для того, чтоб Чанбин убедился в том, что не ослышался. Нет, не может быть. Чан не мог так поступить, Феликс не мог предать. Это какая-то ошибка. Бин вцепился в дверную ручку, понял, что закрыто, и собрался вломить по двери, чтоб ему открыли, а если не откроют, он её выломает, но замер, пронзённый очередным стоном, но на этот раз болезненным. — Нет, так слишком больно, попробуй по-другому, — услышал голос Ёнбока, приложив ухо к двери. — Окей, — голос Чана расслабленный и заботливый. — Только ты будь потише, вдруг кто услышит, я не хочу, чтоб об этом узнали раньше времени. Дыхание Чанбина участилось и стало глубже, рука крепче впилась в стакан. Не хочет он, блять, чтоб узнали «раньше времени», ха! Придётся разочаровать, сори нот сори. Заодно разом получится сорвать с Чана маску самого лучшего на свете лидера и самого доброго хёна — оказывается, под ней всё это время скрывалась самая настоящая мразь. Он ворвётся в комнату, застукает этих двоих… а что дальше? Что изменится, выплесни он всю боль, гнев и обиду? Феликс выбрал Чана, так что поздно рыпаться, а своей истерикой Чанбин лишь наглядно покажет, какой он незрелый по сравнению с рассудительным, умеющим сдерживаться, во всём идеальном мразью-хёном. Зачем лишний раз позориться? Он сжал зубы и зажмурился, пытаясь запереть в себе бурю эмоций. От очередного блаженного низкого стона не выдержал даже стакан, звонко треснувший в руке и осыпавшийся на пол слезами-осколками. Чанбин вздрогнул, непонимающе посмотрел на вонзившийся в ладонь рванный край того, что он держал в руке, и заскрипел зубами, сообразив, что надо побыстрей скрыться, ведь он наверняка выдал себя шумом. Ну и хорошо, иначе он бы так и остался стоять под дверью, распираемый изнутри плотно теснящимися бурно вопящими чувствами и раздираемый новыми, бесстыдно вырывающимися из комнаты, звуками. Так и стоял бы, пока, разодранный, не лопнул бы, оставив после себя кровавое месиво — вот, полюбуйтесь, порадуйтесь или поплачьте, или на что там хватит ваших сожалений. На полу, посреди трёх крупных осколков и нескольких крошечных, осталась пара капель крови.

***

Чанбин сам себя удивил, пережив почти сутки, как ни в чём не бывало. Это оказалось нетрудно: раньше жил, как робот, по алгоритму расписания, и теперь то же самое. Ничего не изменилось, просто осталось только расписание, а сама жизнь остановилась, поставленная на паузу вчера вечером. — Что с рукой, хён? — маленькая ладошка тянется к перебинтованной ладони, миловидные глаза участливо заглядывают в отворачивающееся лицо. Он что, блять, издевается? Почему продолжает вести себя, как обычно? Или же Чанбин слишком привык считать, что это «как обычно» — что-то особенное? Феликс ведь всего лишь волнуется о друге, о коллеге, ничего более — точно так же, как ранее в течение дня волновались остальные мемберы. Только вот друзей и коллег не целуют поверх бинта в покалеченные руки. — Ты охренел?! Феликс шарахнулся, распахнув напуганные глаза, пробормотал извинения и, опустив голову, скрылся за спинами Чана и Уджина, споривших о смене позиции в новой хореографии. Вот так вот грубо и эмоционально накинуться на ранимого безобидного никому не делающему зла ребёнка — вершина бестактности, о чём тут же напомнили другие, заставив бессильно рычать в ответ и глотать ругательства. Интересно, долго ли он так протянет, бесясь от бесстыдства оказавшегося вовсе не невинным и безобидным малыша, и сдерживаясь, чтобы не рассказать остальным правду? Ябедой быть не хочется, как и катализатором разлада в группе. Лучше потерпеть, пока там Чан не решится объясниться самостоятельно, а Чанбину перебесится и перетерпится, не сломается. В конце концов все привыкли к его импульсивности и изредка странному поведению: покрутят пальцем у виска, как всегда, пошепчутся за спиной, может, почитают пару нотаций, и на этом успокоятся. Однако терпеть наглость Феликса оказалось гораздо сложней, чем он думал: тот проявлял завидную настойчивость, раз за разом доставая наружу сердце Чанбина и отламывая от него по кусочку — привычные прикосновения, комплименты, объятья, неотрывные любующиеся взгляды, попытки заговорить и привлечь внимание — всё, что раньше было приятной рутиной, стало ненавистным. Не успел пройти и один день, а он еле держится, защищаясь игнором — единственным доступным оружием. А Чан удивительно спокойно реагирует на блядство своей подстилки: видит всё, но даже бровью не поводит. Ещё один камень в огород Чанбина, не страдающего такой нечеловеческой выдержкой и актёрским мастерством. Как профессионально тот изобразил укоризненный взгляд, когда Бин проигнорировал Феликса у ларька с фастфудом, не приняв купленный специально для него сэндвич и предпочтя откусить у сопротивляющегося Минхо, чуть ли не плачущего над пропажей в чужом рту целой половины. — Поделишься со мной? — вдоволь насмотревшись строгим взглядом, Чан приобнял расстроенного Феликса за плечи, растормошив того и заставив улыбнуться. Как удобно, и не пришлось жертвовать целым сэндвичем — хоть бы поблагодарили за такое великодушие и понимание. Как же ловко эти двое придумали сговорится, решив трахаться тайно, а Бина использовать, как прикрытие. Нашли дурачка, ага. Это жестокое, унижающее, бесящее, убивающее обидой и ревностью, отношение выматывало, занимая почти всё пространство размышлений, и единственным способом отвлечься и выпустить эмоции оставалось уйти в работу и творчество: писать музыку всю ночь, работать над текстами в любую свободную минуту, тренироваться до седьмого пота и обморока, уходя самым последним из здания компании. — Что у тебя происходит? — в какой-то из дней на неделе, которые Чанбин перестал как-то отличать друг от друга, спросил Чан, положив руку на плечо и заставив снять наушники, мешая создавать новый агрессивный до скрежета зубов и мрачный до мурашек бит. — Конечно, я очень рад, что ты в последнее время создаёшь шедевр за шедевром, но твоё психическое состояние меня волнует больше. Расскажи мне, что случилось, мы же не чужие друг другу люди. Ты можешь выговориться, а потом вместе подумаем, как решить проблему. — Чан-хён, — Бин не отрывал взгляда от блестящего переживанием бесстыжего взгляда, от изломленных в притворном сочувствии бровей, сосредоточенных складках на лбу — идеальный для патологического лицемера контроль экспрессии. — Иди на хуй. — И, не став слушать дальнейших попыток заставить пойти на контакт, натянул наушники. После сна за стулом перед экраном компьютера дико болела спина и ныли отёкшие плечи, но он только радовался, что каждое движение даётся через силу, и выкладывался на тренировке на все пятьсот. — Совсем озверел, — лежащий на полу у зеркала Чонин прокомментировал Бина, продолжавшего выводить до идеала сложную связку движений, и остался не пнутым только потому, что его загородил Чан, глянувший предупреждающим взглядом. Отдохнув, парни снова выстроились по номерам, соответствующим позиции каждого, а Чанбин вызвался проверить, как танец смотрится со стороны: отнёсся с граничащей с бессердечностью дотошностью, чуть ли не с радостью подмечая мельчайшие ошибки каждого и почти не говоря комплиментов. — А ты, — очередь дошла до Феликса, — совсем отвратен: сбиваешься с ритма, не контролируешь мимику, глядя на тебя вообще не понятно, что ты пытаешься донести в движениях. Уже больше года прошло с тех пор, как тебя приняли баластом в группу, почему ты продолжаешь тянуть всех на дно? Твой прогресс еле заметен. Феликс вжал голову, как отшлёпанный щенок, и заломил руки. — Ты чего, Чанбин-хён? — хлопнул ртом макнэ. — У него получается лучше нас всех! — У Феликса огромный прогресс, ты сам это прекрасно понимаешь, — присоединился Минхо. — Не слушай Чанбини-хёна, у него ПМС, — Хёнджин приобнял за плечи окаменевшего Феликса, но не смог вызвать улыбку своей идиотской шуткой. Бин почувствовал злое удовольствие, наблюдая, как его слова морально раздавили Ёнбока. Наконец-то он может вернуть хоть сотую долю тех чувств, что испытывал на протяжении уже второй недели. — Нет, он прав, — севшим голосом заговорил Феликс. — Мне нужно больше работать, я в последнее время слишком расслабился. — Ты вообще должен жить в здании компании, — Бин решил поднажать, надавив на совесть, чтоб наверняка почувствовал вину, что тратит время на работу подстилкой, когда мог оттачивать навыки артиста. — И не вылезать из студии: твой рэп так же ужасен, как и подача хореографии. — Это потому, что ты дал ему слишком сложные строчки! — вспылил Джисон. — Даже я с трудом произношу эту скороговорку! — Значит, ты должен сидеть в студии вместе с ним, раз не способен зачитать чуть более сложный, чем уровень любителя, рэп, — отчеканил Чанбин и вышел из комнаты для танцевальных практик, хлопнув дверью так, что задребезжали зеркала. Джисон выскочил за ним и обогнал, встав впереди стеной со скрещёнными на груди руками и лицом-кирпичом. — Слушай, они не спят друг с другом, правда, я ошибся тогда, — скороговоркой выпалил он, выдержав обжигающе чёрный взгляд. — Да? — Чанбин отзеркалил позу и склонил набок голову. — Что же они тогда делают? Сценку репетируют для нового шоу, может быть? — Не знаю, — стушевался Хан. — Чан не говорит. Но вряд ли между ними что-то есть, он бы сказал сразу — хён не из тех, кто будет трусливо отмалчиваться. Так что, пожалуйста, перестань срываться на Феликсе, ты же видишь, как ему больно. Лучше поговори с ним нормально, выясни, что происходит, только не груби. Я верю в тебя, — он похлопал по плечу Чанбина, стоявшего с приклеенной елейной улыбкой на губах. — Ну, конечно, малыш Ёнбок-и самый правильный и невинный, ни в коем случае ни в чём не виноватый, а Бини, как обычно, распоследняя тварь и циничное хамло. Вот в это вы все верите. — Я такого не говорил, — хлопнул глазами Джисон, вытянув лицо. — Никто так не думает, не дури, пожалуйста. Чанбин сузил глаза, фыркнул, резко скинул руку с плеча и пошёл вперёд, по пути толкнув мешавшегося на проходе расстроенного неудавшейся промывкой мозгов Хана.

***

— Что, совсем не приятно? — голос Чана, приглушённый дверью, невероятно расстроенный. — Понятно, что должно быть немного больно, но ведь в конце концов и удовольствие должно прийти. — Нет, всё в порядке, ты всё делаешь правильно, — сипло отозвался Феликс. — Я просто немного задумался, поэтому ничего не почувствовал. Извини, я буду стараться быть повнимательней. Чанбину даже не нужно было открывать дверь, чтобы воочию увидеть происходящее — воображение нарисовало картину в мельчайших подробностях, мигом вскипятив кровь и сбив дыхание. И тут Феликс начал орать, будто в нём нашли самую чувствительную во всём теле точку: — Хорошо, хён, хорошо! — низкочастотный, гудящий от наслаждения, стон. — Да, вот так. Самое то, продолжай. Чанбин рванул в ванную комнату, пока никто не застал его за унизительным подслушиванием и не увидел натянувший ткань домашних спортивных штанов возбуждённый член. Заперся изнутри и сполз по стене, кусая запястье, чтобы не закричать от досады, обиды, ненависти и отвращения к себе за то, что среагировал, как школьник-девственник. Блядский Ли Феликс, его блядский голос, его самые сексуальные на свете ебучие стоны, заставляющие встать даже у статуи! Рука на члене, в ушах — эхо стонов, перед глазами — обнажённый желанный силуэт, кое-как собранный из кусочков воспоминаний, когда видел Феликса переодевающимся, и склеенный разыгравшейся фантазией. Порвать бы ему связки, вырвать язык, зашить рот, чтобы никогда ни для кого больше не смог издавать таких звуков, чтобы никому не говорил таких возбуждающих слов, чтобы вообще больше не говорил своим голосом-пороком, голосом-бесстыдством, голосом-наваждением. А ещё можно поймать и выебать жёстко, дико, грубо, чтобы сорвал голос в захлёбывающихся стонах и долго восстанавливался. Чем более неудержимее и грубее фантазии, тем быстрее движется рука, тем сильней сжатие кулака. Феликс заслуживает такое отношение, ведь ведёт себя, как самая настоящая блядь, трахаясь с одним и флиртуя с другим. С ним можно сделать всё, что угодно, испробовать все возможные и невозможные способы выбить желаемые звуки. Семя вышло одновременно со слезами на глазах. Как же омерзительно получать оргазм, думая о таких вещах. Ёнбок всего лишь выбрал другого, и имеет на это полное право, ведь сколько раз пытался достучаться до Бина, но ни разу не получал ответа. Дурацкая зудящая ревность и чешущееся задетое самолюбие не дают права на жестокое обращение и лишь унижают не способного бороться с ними человека. Нужно взять себя в руки, прекратить всё это, заставить себя перестать думать о Феликсе и начать видеть в нём только товарища и коллегу по работе. Но справиться ли он, если Ёнбок и дальше будет пытаться наладить с ним контакт, продолжая топтаться на оскорблённых чувствах? Нет никаких сил сдерживаться и каждый раз выходить из ситуации с закрытыми глазами и гордо поднятой головой. Блядский Ли Феликс. Желанный. Недоступный. Запретный. И в этом виноват только сам Чанбин.

***

Кровь закапала на белую рубашку Хёнджина, держащегося с достоинством гордого принца, несмотря на разбитый нос, быстро набухающий нелепым шнобелем. Всё равно смотрит с превосходством, задрав подбородок и глядя снизу вверх, сдув упавшую на глаза чёлку. — Ты лишь доказал мою правоту: у тебя недотрах, малыш, вот и выплёскиваешь агрессию на всех, кто попадётся под руку. Никто не виноват, что ты не смог добиться того, кого любишь, и за твои разбитые чувства никто не должен расплачиваться, кроме тебя самого. — Сейчас же заткнись, Хван Хёнджин! — рыкнул Чан, с трудом сдерживающий брыкающегося матерящегося Чанбина. — Джисон, позвони менеджеру, пусть вызовет врача. Сынмин, принёсший вытащенную из холодильника двухлитровую бутылку с водой, передал её Минхо и отошёл от греха подальше, сев на корточки и прикрыв голову. Сосредоточенный серьёзный Минхо, крадучись подобравшись к Чанбину, продолжающего вырываться из захвата Чана, открутил крышку и перевернул бутылку, щедро расплёскивая ледяное содержимое, не боясь задеть ни в чём не повинного лидера. — Успокоился? — процедил Чан, продолжая держать сорвавшегося с цепи Бина, переставшего рыпаться и мотающего мокрой головой, избавляясь от холодной воды, попавшей в рот, нос и уши. — А теперь пошли. Железной хваткой вцепившись в ухо Чанбина, лидер потащил его за собой и закинул в первую попавшуюся комнату. — Будешь сидеть здесь столько времени, сколько понадобится, пока не переосмыслишь своё поведение. Я буду ждать извинений. Перед всеми. И перед Феликсом тоже, хорошо хоть он не видел, что ты только что выкинул. И мне плевать, даже если ты тут неделю просидишь без еды и воды, на тренировки я тебя тоже не пущу. Дверь закрылась, снаружи провернулся замок, и Чанбин остался в полной темноте и беззвучье, но не остался недвижимым: вскочил, сорвал через голову промокшую футболку, пнул первый попавшийся под ногу предмет, стянул с чьей-то кровати покрывало, скинул подушки, бросил в стену что-то твёрдое. Он ни в чём не виноват: Хёнджин сам напросился, не желая затыкаться, бил словами по самому больному, безжалостно обнажал стыдную правду — вот и результат. Жестокость за жестокость. Пнуть тумбочку было неудачной идеей: попал по мизинцу и плюхнулся на пол, стиснув зубы от боли. Может, и правда он стал слишком вспыльчивый и агрессивный, но в его превращении в пороховую бочку виноват Ли Феликс, своим существованием заменяющий спичку, поджигающую фитиль. И сегодня Феликс также сам виноват, что потянул коленку — недостаточно хорошо сделал растяжку, поэтому, когда хотел прыгнуть выше головы, подстёгнутый замечанием Чанбина, слишком резко двинулся и дал слишком большую нагрузку недостаточно растянутым сухожилиям. И где, блять, его, Чанбина, вина? Он, что ли, выворачивал ему ногу или бил по коленке? Не помог, да. Но и возможности не было: Чан тут же подорвался, заворковал, как курица над цыплёнком, не забыл отругать Чанбина, и без того успевшего себя почувствовать бесполезным куском дерьма, портящим всё, к чему имеет отношение. Мизинец распух и онемел. Отлично, одного полуинвалида в группе было мало. Чанбин в ярости долбанул кулаком по полу и даже не вздрогнул, когда дверь неожиданно открылась и включился свет. Феликс, встреченный лютым раздражённым взглядом, сжался в плечах, сглотнул, отвёл скользнувший по обнажённому корпусу взгляд, но не ушёл, напротив, запер за собой дверь. — Извини, — он осторожно опустился рядом, поджав ноги, и сложил руки на коленях, не сводя напряжённого взгляда, будто пытался не спровоцировать дикого озлобленного на людей дворового пса. — Я знаю, что ты не рад меня видеть, но я хочу поговорить. Я устал видеть тебя таким, хён. Устал видеть, как ты изводишь себя. Мне кажется, ты на меня за что-то обижен, но я не могу понять в чём виноват. Пожалуйста, хён, я правда не понимаю, объясни. Я постараюсь всё исправить. Чанбин, как загипнотизированный, не сводил взгляда с выпирающего, летающего в волнении вверх и вниз, кадыка Ёнбока, — раздражает, требуя немедленно вцепиться зубами и остановить движение. Ноздри болели из-за того, что сдерживал с шумом вырывающееся дыхание, чтобы совсем не быть похожим на озабоченное животное. — Ты правда не понимаешь? — он не мог поверить в наглую бесстыдную ложь, только что произнесённую Феликсом, выбравшим мягкий тембр голоса, будто знающим, что другой тембр будет как размахивание костью перед голодным зверем. Насколько же далеко готов зайти Феликс, чтобы прикрыть репутацию своей шлюховатой задницы? — Нет, хён, — Феликс смотрел убитым виноватым взглядом, призванным разжалобить самое стойкое каменное сердце. Чанбин встал, резко выдохнул, сжал кулаки и покрутил шеей, хрустнувшей от резких движений. Ликс поднялся следом, глядя непонимающе и напугано. — В последний раз спрашиваю: ты действительно не понимаешь, что творишь? Феликс молчал, раздумывая над ответом, облизал и закусил пухлые губы, на напряжённом лбу проявились складки, взгляд бегал. — Прости, но я не могу понять, — сдавшись, он поднял глаза, просящие прощения. Чанбин глубоко вдохнул и неспеша выдохнул, глаза не были закрыты, но в них потемнело, будто сознание окунулось в беспросветную тьму. Феликс не успел даже пикнуть, оказавшись впечатанным щекой в стену: одной рукой Чанбин держал его за шею, бёдрами плотно прижался к бёдрам, одну ногу втиснув между и согнув так, чтобы упереться в пах. — Давай я тебе на деле объясню в чём твоя вина. Свободной рукой пробрался за резинку штанов и трусов Ликса, нащупал отверстие и впихнул сразу два пальца. — Что же ты так сжимаешься, ты же должен быть привычен к такому, — недовольно цокает Чанбин и бесцеремонно вертит пальцами. — Или со мной тебе настолько противно, что ты не можешь расслабиться? — Подожди, хён, — сдавленно хрипит Феликс. — Я не могу, я не готов… Чанбин видит, как в уголке зажмуренного глаза накапливается влага, выжидает, когда слеза сформируется и ловит её губами, затем прихватывает зубами щеку, будто закусывая блюдо. — Какая же ты двуличная мразь, Ли Феликс, — шипит на ухо. — Признайся, что просто не хочешь быть со мной, и я отпущу тебя, и не надо будет строить из себя жертву. — Но я хочу… Правда хочу, хён. Почему ты решил, что это не так? Ай, — он зашипел, после того как Чанбин слишком резко согнул палец, уперевшись ногтем в стенку слизистой, отчего мышцы Феликса сжались вокруг пальцев. — Зато я не хочу такую блядь, как ты. Чанбин вытаскивает пальцы и отпускает дрожавшего Феликса, который, освободившись, подтягивает штаны и вытирает слёзы рукавом кофты. — А теперь пошёл вон, — Чанбин вернулся на середину комнаты и уселся на пол спиной к прилипшему к стене Феликсу. — Прости, прости меня, — тот отлипает от стены и обхватывает спину, прижимаясь щекой к плечу и передавая дрожь сотрясающегося в рыданиях тела. Он что теперь, чувствует вину, что трахался с Чаном? Удивительное сплошь и рядом. — Моё отношение к тебе не изменится, не старайся, — Чанбин ухватился за руки, сжавшиеся на его животе, и расцепил их, откинув назад, а Феликс сразу переместил их на плечи, обняв поверх рук. — Блять, да отпусти ты! Иди подставляй задницу кому хочешь, но, если ещё хоть раз прикоснёшься ко мне — руки оторву. Феликс медленно выпустил из захвата, ещё раз извинился, всхлипывая через слог, и ушёл из комнаты, бесшумно прикрыв дверь. Ну вот и всё. Последняя точка поставлена. Феликс с Чаном больше не будут иметь право использовать его, как прикрытие для своих отношений-потрахушек, а сам Феликс, если правильно всё понял и перестанет нарываться, теперь будет в безопасности и никогда не испытает на себе весь тот ад, что несколько раз представлял ему устроить Чанбин. Только сначала Бину самому придётся пройти свой личный ад, привыкая к тому, что любимый человек встречается с другим, а к Бину теперь будет относиться, как к пустому месту. Больно, но правильно. Так будет лучше для всех.