В комнате Феликса звучат стоны

— Чан-хён, ну хватит, хва-а-атит, — Чонин то ли стонал, то ли смеялся, то ли плакал. — Я больше не могу! Чанбин замер, надеясь, что у него просто начались глюки на почве переживаний нового круга ада: нервишки сдают, слабые совсем стали, вот и слышится всякое. — Ну потерпи, сейчас станет хорошо, — голос лидера непреклонен, и макнэ остаётся только пропищать что-то совсем уже вымученное. Блять, какого чёрта, это уже ни в какие рамки: Чан-сучка-хён, вошёл в стадию гона, и теперь хочет перетрахать всю группу? Чанбин ошибался ранее, находя в нём признаки моральных устоев — их оказывается вообще нет, потому что если бы у него была хоть одна миллионная капли совести, он бы не пошёл ебать другого человека, когда Феликс сейчас в депрессии, переживая, что потерял связь с одним из мемберов: Ёнбок совсем перестал нормально функционировать в социуме — большую часть времени проводит в студии, репетируя в одиночку, избегает людей, боясь, что расстроит их тем, что разучился улыбаться, стал мало есть и много плакать, пытаясь скрыть этот факт, но выдавая себя лицом, не перестающим отекать, вечно опухшими красными глазами и не сходящими синяками под — вот как можно выбрать такое тяжёлое время, чтобы скобелить, это ведь совсем убьёт малыша Ёнбока. Чанбин врывается в комнату Чонина, держа кулаки наготове, но замирает, увидев совершенно невинную картину: макнэ, сидящего на стуле, полностью одетого, и лидера, стоящего сзади, также по всем правилам приличия в одежде, мнущего плечи младшего. — Что, опять на людей бросаешься, одичалый? — Чан встретил его неприветливым взглядом. — Чанбин-хён, беги, пока можешь, иначе он до тебя тоже доберётся, — шепчет макнэ, в уголках глаз которого выступили слёзы, — и сделает ма-ма-масса-а-аж, — взвыл Чонин, задрыгав ногами, сморщившись и пытаясь втянуть шею, потому что Чан принялся щекотать его. — Чанбин-хён, спаси меня-а-а! Бин не собирался помогать чересчур эмоциональному мелкому, отвлёкшись на сложный мыслительный процесс, понимая уже на уровне инсайта, что допустил страшную ошибку, глупую, по-настоящему идиотскую, непростительную. — Чан-хён, я, может, лезу не в своё дело… — Ты смотри, вновь по-человечьи заговорил, — Чан сделал вид, что потрясён. — Я начинаю понимать, что ты говоришь, вау. — Ты до того, как добраться до других, тренировался делать массаж на Феликсе? — Ну да, — Чан сложил брови домиком. — Я тренировался на нём, а он меня учил, как правильно. — А почему держал в секрете? — Хотел удивить. Все думают, что я не умею делать массаж, а я научился. — Неправда, ты так и не научился! У меня синяки останутся, садист несчастный! — взревел Чонин и, почувствовав, что Чан ослабил хватку, пулей вылетел прочь из комнаты. Лидер вздохнул, провожая грустным взглядом улепетавшего макнэ, и перевёл задумчивый взгляд на Бина, положив подбородок в угол между большим и указательным пальцем. Чанбин был готов, что его выбрали следующей жертвой массажа, но по нахмуренному лицу лидера догадался, что ему грозит другая расправа. — Я начинаю понимать, — Чан не отрывал от его стушевавшегося лица взгляда. — Пожалуйста, только не говори, что был настолько идиотом, что позволил себе думать, что я сплю с Ёнбоком. Бин опустил голову, доверяя виноватый взгляд паркету, на котором вразнобой остались валяться тапочки сбежавшего макнэ. — Блять. — Чан обессиленно приземлился на стул, на котором до этого сидел Чонин. — Я не буду говорить какой ты идиот и что наделал, надеюсь, ты сам это понимаешь. Чанбин кивнул, слушая, как стучит где-то в пятках упавшее сердце. Малыш Ёнбок-и ни в чём не был виноват, но стал жертвой тупого эгоизма не желающего разбираться в себе и в ситуации Чанбина. — Я постараюсь сделать всё, что в моих силах, чтобы попросить прощения. Чан покивал с видом, будто делает одолжение. — Он простит, потому что, ну, знаешь, это Феликс, и более доброго и любящего человека мир не встречал. Но, пожалуйста, прошу тебя, не наделай ещё больших глупостей. — Конечно. *** За дверью одной из репетиционных комнат слышатся повторяющиеся раз за разом одни и те же строчки: упрямо, старательно, безжалостно. Затем вздох неподдельной обречённости, громкий стук, больше всего напоминающий как бьются головой о твёрдую поверхность, и заново начинается круговорот слов, сплетающихся и заплетающихся в строчки, которые действительно годятся только для скороговорки. Чанбин проклинает себя за то, что умудрился написать и втюхать Ёнбоку этот словесный понос вместо адекватной партии, и обещает, что напишет новые строчки, которые Феликсу будет легче выговорить и не придётся больше настолько убиваться, репетируя их. Вошёл бесшумно, но даже если бы хлопнул дверью, Ёнбок вряд ли бы заметил — настолько сосредоточенно отдался тренировке произношения. На часах десять минут второго ночи. — До сих пор сидишь? Феликс дёргается, как от удара током, роняет ручку, юркает за ней под стол, ударяется головой, пока поднимается обратно, и застывает, заметив внимательный глубокий взгляд. — Да, я, мне ещё чуть-чуть, — бормочет. — У меня стало немного лучше получаться, но надо ещё… — У тебя достаточно хорошо выходят эти строчки, — перебивает Чанбин. — Ты молодец. Феликс кивает на автомате, старательно смотрит в сторону, вертит в руках поднятую ручку. Губы раскрыты, потому что дышит ртом, стараясь делать это совершенно бесшумно, будто боясь, что получит оскорбление за слишком громкое дыхание. — Мне надо умыться. Освежусь немного и начну заново, — Феликс находит предлог сбежать и, выйдя в коридор, где уже давно горит подсветка вместо полного освещения, ускоряет шаг, почти что переходя на бег. Не наврал — добежал до мужского туалета, влетел на полной скорости и врезался животом в мраморную раковину, не успев вовремя затормозить. Стал полоскать лицо, включив холодную воду на максимум, поэтому не заметил, как Чанбин подошёл близко, обвил крепко руками за талию и облюбовал для мягких поцелуев шею и угол между шеей и плечом. Бин слишком увлёкся, стараясь делать прикосновения губами ненавязчивыми, лёгкими и нежными, неспешно слизывал воду, стекающую с лица по шее, и не видел зажмурившегося в страхе лица в отражении и поэтому неправильно интерпретировал причину мелкой дрожи по телу Феликса и его попыток задержать дыхание. — Мне надо работать, хён, — сказал слишком сипло, поэтому прозвучало неуверенно. — Пожалуйста, остановись! На этот раз Чанбин обратил внимание на тон и отступил, осознав, что слишком наехал и сорвался раньше времени, не извинившись и не объяснив ничего, даже толком не начав разговор. Чёрт возьми, Феликс мог подумать, что он пришёл, чтоб изнасиловать его тут. Действительно: как только опустил руки, Ёнбок сорвался с места, даже не вытерев лицо. Бин пошёл за ним, боясь, что напугает, если побежит, и стараясь не упустить из виду, если Феликс решит спрятаться в другой комнате. Но он выбрал прежнюю комнату, вернувшись к написанному от руки в блокноте тексту. Бин обратил внимание на хаотичные, будто написанные в бреде, почеркульки на соседней странице, содержание которых раз за разом сводилось к одному и тому же: «я должен быть больше, чем идеален, чтобы не тащить группу на дно» и «он будет презирать меня ещё сильней, если не научусь произносить это правильно». — Я напишу тебе другой текст, перестань мучить себя, — негромко говорит Чанбин, осторожно дотрагивается до плеча, и совершенно не ожидает, что Ликс дёрнется с таким рвением, что свалится с отъехавшего стула и грохнется, задев больное колено. — Ёнбок! — Бин отодвигает стул и садится на колени рядом с шипящим от боли Феликсом. — Ты как? Очень больно? Качает головой и поднимается, опираясь на сиденье стула, кое-как переворачивается, стараясь не сгибать лишний раз колено и неуклюже садится. — Подожди, я принесу лёд. Лёд вряд ли даст много пользы, но Чанбин всё равно убегает, подгоняемый страхом, что, если совсем ничего не сделать, Феликс вообще ходить не сможет. Взламывает замок кухни, понимая, что завтра его за такое по головке не погладят, накладывает в полиэтиленовый пакет кубики льда из морозилки и бежит обратно. Но, вернувшись, не находит Ёнбока на прежнем месте.

***

Ноги несут куда подальше: вперёд, и вперёд, и вперёд. Только не останавливаться, иначе всё вернётся — мысли, чувства, воспоминания. Пока он бежит, мозг занят выполнением команды «бежать дальше», чувства отвлечены на холод бьющегося в лицо и тело холодного ветра и на колющие кожу и забивающиеся в глаза, нос и открытый рот снежинки, а воспоминания остаются где-то позади, на фоне смазанного ночного города, припорошенного снегом. Но ноги больше не могут бежать, первым сдаёт колено, простреливающее ощутимым дискомфортом, будто там что-то открошилось и мешается при каждом шаге. Только остановившись, Феликс понял, что задыхается: лёгкие взрываются изнутри вдохнутым холодом, который больно выдыхать, заледеневший нос болит при попытке нового вдоха. Всё лицо, мокрое от растаявших снежинок, щиплет от схватившего влажную кожу мороза; ушей и пальцев рук и ног он не чувствует, хотя телу не холодно — внутри до сих пор полыхает пожар. Он сбежал, потому что не смог противиться повелению кнута страха: страха перед неизвестностью, страха перед прикосновениями, страха, что не оправдает ожидания и разочарует. Феликс чувствовал себя глупым несмышлёнышем, поскольку как не пытался, но понять Чанбин-хёна не мог: почему он ведёт себя так непредсказуемо, почему стал относиться, как к позору всея группы, в какой момент всё изменилось и почему Феликс этот момент упустил. Разгадка крылась именно в этой поворотной точке: он ведь что-то сделал, чем-то обидел хёна, из-за чего теперь заслуживает всей агрессии и шквала критики. Чан уверял, что Феликс тут не при чём — это у Чанбина гормоны взыграли и начался новый сдвиг по фазе на фоне очередного кризиса подросткового возраста, который Бин так и не перерос. Он объяснял, что Чанбин не научился выражать свои чувства, что вся агрессия — из-за того, что он копит их внутри, не давая естественно выливаться и выражая их только в творчестве. Уверял, что Феликс не должен считать себя виноватым, что это проблема Чанбина и его тараканов, с которой Со должен разобраться сам. Однако было ещё одно объяснение, которое дал Хёнджин, а Феликс невольно подслушал, и оно было ближе всех к правде, поскольку Чанбина понесло так, как не несло ещё никогда — он впервые позволил себе ударить кого-то из мемберов в лицо. Всё было бы гораздо проще, если бы Ёнбок решился отдать своё тело, поделиться самым откровенным, дать себя трахнуть — это наверняка помогло бы Чанбину справиться с собой, дало бы выход его эмоциям, а после они бы смогли нормально поговорить, но Феликс испугался: испугался боли, испугался налажать, испугался быстрого течения событий — они ведь даже не целовались толком, только в шутку и то не дольше пары секунд. Правильней было бы вернуться обратно в здание компании: хён наверняка обиделся на то, что он сбежал без предупреждения. Да, надо вернуться и позволить событиям плыть по течению: если сегодня всё дойдёт до секса, так тому и быть, даже если придётся терпеть боль и грубое отношение, зато он наконец сможет понять была ли проблема в том, что он не решался позволить Чанбину взять то, что ему принадлежит. — Надо же, какой красивый. Настолько задумался, что не заметил прямо перед собой чужое лицо: расплывшее жиром, небритое, дышащее перегаром. Желтоватые глаза с каким-то восторженным жадным чувством скользили по его лицу, спускаясь вниз по шее и останавливаясь в районе паха. Феликс дёрнулся от неожиданности и попытался отодвинуться от неприятного субъекта, но спина и ягодицы упёрлись в бетонную стену, заканчивающуюся чуть выше макушки. Оглянувшись, он понял, что сидит на пешеходном мосту, протянутом над четырёхполосной трассой, и вокруг больше ни души. Масляные, испачканные в чём-то липком пальцы-обрубки коснулись его щеки. — Где-то я видел твоё лицо, — хрипло пробормотал мужчина, обдавая сбивчивым вонючим дыханием. — Ты, случайно, не из этих, певичек, которых по телику показывают? Ооо, знаменитостей у меня ещё не было — кому расскажу, не поверят. Не очень понятно, что имеет ввиду этот не совсем адекватный индивид, да Феликс и не собирался понимать, он подбирал в уме слова, чтобы мягко спровадить его, а если не получится, то объяснить на более доступном, понятном всем, языке рукоприкладства. Он бы смог постоять за себя, но не смог даже подняться — опять подвело колено, да и всё тело было тяжёлым и одеревеневшим, не способным в точности исполнить ни одного приёма. Он откатился от рук, вцепившихся в ремень его джинс, но успел отползти всего на метр — ноги в заляпанных грязью обшарпанных сапогах перегородили путь. А затем пошатнулись и перевернулись. — Съебался отсюда, пока я не переломал тебе все кости! Феликс не сразу узнал голос, прозвучавший с такой яростью, какую Чанбин не вкладывал ещё ни в одну из рэп-партий: настоящей, из самых тёмных глубин души, — пьяному мужчине очень не повезло разбудить сидящих внутри рэпера демонов. Однако пьяница принял на слово обещание и мигом унёсся, кое-как поднявшись с асфальта. — Ты, блять, какого хуя убежал один ночью? — Бин всё ещё на аффекте ярости, переместил чувства на съёжившегося Феликса. — Даже куртки не взял, бестолочь! А если бы я не успел прийти и ты, и тебя… и с тобой что-нибудь случилось? Как бы я это пережил, Ликс? Феликс молчал, чувствуя, как горло сжимает ком. Он не мог даже посмотреть на хёна, боялся показаться нелепым нытиком, потому что на глазах опять слёзы. На плечи легла пуховая куртка и заботливые руки натянули на мокрую от снега голову тёплую шапку. — Только попробуй завтра слечь с воспалением лёгких, — в голосе Чанбина до сих пор буря эмоций. — Нет, ну насколько нужно быть идиотом, чтобы не взять ни куртки, ни телефона! — Прости меня, хён. Чанбин вздыхает и вдруг притягивает к себе, заставив проехаться по асфальту задницей. Обычное прикосновение, такое, как и всегда: раньше Феликс всё бы за него отдал. Но почему сейчас он реагирует на близость хёна, будто внутренности поместили внутрь колокола, предупреждающего об опасности гулким звоном, пульсирующим в голове и отзывающимся дрожью по всему телу? Раньше импульсивность Чанбина тоже нравилась, но сейчас только пугает. Раньше вообще всё было по-другому. Чёрт возьми, что же надо сделать, чтобы всё исправить? Для начала хотя бы объяснить почему оттолкнул и вскочив, прижался к парапету, стараясь на максимум увеличить расстояние. — Я тебя не понимаю, хён, — голос звучал сипло из-за сдавивших горло слёз. — Ты же говорил, что я противен тебе, смотрел с таким презрением, а сейчас опять так добр… скажи, что мне сделать, чтобы ты остался таким. Я буду стараться не злить тебя, обещаю. Чанбин смотрел на него, будто разом получил в грудь парочку предательских лезвий. Он шагнул вперёд, протягивая руку, но передумав, опустил. — Тебе ничего не надо делать, Ликс-и, всё в порядке, — так ласково, как давно уже не слышал. — Ты ни в чём не виноват. Это всё я: я думал, что ты спишь с Чаном, приревновал и меня переклинило. — Но я не сплю с ним… — Я знаю. Прости меня. Я вёл себя по-мудацки. Если можешь, прости. Феликс молчал, не в силах поверить, что наконец-то услышал объяснение всему происходящему и оно оказалось проще, чем он думал. Чанбин, не дождавшийся ответа, искал его в лице Феликса и всё больше серел, с уголков губ слетел намёк на улыбку. — Всё в порядке, если ты не можешь, правда. Ты не должен заставлять себя, — сказал он асфальту. — Я вызову такси. Он выглядит таким разочарованным и раздавленным, отходит в тень, набирая номер на телефоне, и совсем сливается с асфальтом и чёрным небом за спиной. — Тебе не холодно? — спрашивает с расстояния. — Это тебе должно быть холодно, ты отдал мне свою куртку. Чанбин пожимает плечами и в следующую секунду громко чихает. В одной рубашке при температуре, близкой к нулю, удивительно, как он ещё не пританцовывает от холода. Подойти и обнять, чтобы согреть — это же ни к чему не обязывает? Так сделали бы друзья. Бин ничего не говорит, не обнимает в ответ, лишь кладёт голову на плечо, отворачиваясь лицом к улице. Они так и стоят, пока не срабатывает мелодия звонка, оповещающая о приезде такси. В машине Феликс пробирается до конца сиденья, заметив, что Чанбин заказал частное такси с перегородкой между водителем и пассажирами — только бы осталось расстояние, только бы Бин не сел рядом. Однако тот садится, не прикасается, но смотрит съедающим взглядом на его профиль. — Ты теперь боишься меня? — Нет, — не очень убедительно, ведь Феликс не нашёл в себе силы оторваться от окна и посмотреть ему в лицо. — Как я могу тебя бояться? Чанбин едва ощущаемо касается костяшками пальцев его щеки, и даже от этого невинного прикосновения встряхивает, как от удара. — Но ты держишь дистанцию и вздрагиваешь от прикосновений. Ты боишься. Или же тебе теперь противно? — Нет, мне нравится, но… — Феликс повернулся, наткнулся на тревожный блестящий взгляд и уткнулся себе в колени. — В прошлый раз ты меня поцарапал и был так резок. Это… немного пугает. — Поцарапал? — Внутри. Вот зачем он это сказал, речь ведь шла о менее интимных прикосновениях. Однако, только это и объясняет его страх. Чанбин отодвигается, садясь у окна напротив. Долго молчит. — Прости. В тот раз я правда был очень груб и наговорил многое… Такого больше не повторится, обещаю, — произнесено натянутым голосом, становящимся тише к концу. Феликс осмеливается отодрать взгляд от вцепившихся в колени ладоней и коротко глянуть на Чанбина: тот сидел, сгорбившись и уткнувшись в ладонь. Лица не видно, только прикушенные губы и дрожащий подбородок. — Я не смогу ведь всё исправить? — его голос срывается и переходит на шёпот. — Больше нет шансов, что всё будет, как прежде? — Я не знаю. Мне нужно немного времени. Чанбин кивнул, сдавленно шмыгнул носом, сполз по сиденью и полностью накрыл лицо ладонью. Его плечи, грудная клетка и пресс дрожали, но всхлипов не было слышно. — Мне жаль, мне правда очень жаль, — а вот голос с лихвой выдавал слёзы, звуча прерывисто и срываясь. — Я больше никогда не притронусь к тебе, обещаю. Невозможно смотреть на плачущего человека, оставаясь равнодушным, тем более когда это тот, кого любишь всем сердцем, несмотря на все страхи, обиду и опасения. Феликс сказал, что ему нужно время, и он действительно далеко не сразу решится на интимную близость, но ведь от всего остального он отказываться не собирался. Он просто не выдержит находиться с хёном в одном помещении, не имея возможности хотя бы раз прикоснуться, не обладая правом смотреть не отрываясь, смотреть долго, смотреть бесконечно — для тех, кто из влюблённых пытается перейти в статус друзей, такое неприемлемо. И не сможет жить спокойно дальше, зная, что послал человека, который действительно сожалеет. Тихонько пересев на среднее сиденье, Феликс протянул руку, дотронувшись до лежащей на сидении ладони, сжатой в кулак. Чанбин не убрал ладонь, и Феликс пододвинулся ближе, сел вплотную и положил голову на вздрагивающее плечо. Закрыл глаза и наконец выдохнул. Хён никак не прокомментировал, не поменял позу и не прикоснулся в ответ, за что Ликс был ему благодарен. Всё будет хорошо, просто им обоим нужно время, чтобы прийти в себя.

***

Феликс заснул у него на плече и пришлось душить в себе рыдания, чтобы не мешать ему. Ликс хмурился от ярких огней фонарей, пробегающих по лицу, и Чанбин поднял ладонь, чтобы сделать тень и хотя бы чуть-чуть защитить его сон. Ёнбок — добрый, хрупкий, ранимый ребёнок, а не тот образ бессердечной циничной шлюхи, что он напридумывал себе. Сценическое амплуа сексуального демона-искусителя нужно оставить только в голове и все связанные с ним грязные фантазии тоже. Запереть на замок, если не удастся забыть полностью, и никогда не отпирать. Даже если Ёнбок не сможет простить его и их отношения никогда не станут прежними — тёплыми, душевными и доверительными, Чанбин должен будет смирится и сделать всё, чтобы Ликс не вспоминал лишний раз о том неприятном, что между ними было. Нужно приложить все усилия, чтобы Ёнбок смог остаться прежним улыбчивым ребёнком-солнышком, дарящим окружающим незаменимую жизнерадостную поддержку. — Ёнбок-и, мы приехали, — опустив затёкшую ладонь, Чанбин легонько похлопал по щеке поморщившегося парня. Тот разлепил глаза, не сразу вспомнив, где находится, заставив Бина умилиться этой сонной растерянности, вытер с уголка губ накопившуюся слюну. Нельзя смотреть дольше — это может напугать его. Чанбин вылез первым, расплатился с водителем и помог выбраться Феликсу. — Как нога? — спросил, заметив, как тот морщится каждый раз, разгибая больную коленку. — Более-менее, — Ликс делает расслабленное выражение лица. Чанбин хочет закинуть его руку себе на плечо, чтобы поддерживать его при ходьбе, но Феликс отказывается, уверяя, что способен дойти самостоятельно пару метров до двери общежития. И он действительно, не хромая, идёт до двери и становится на первую из трёх ступенек маленького крыльца. Если войдёт, так и не обернувшись, — так тому и быть, Чанбин навсегда закопает в себе все желания разделить с Ёнбоком больше, чем дружбу. Если же обернётся — попытается в последний раз. — Ты чего не идёшь? — Феликс поворачивается и смотрит вопросительно. Чанбин не сдержался от счастливой улыбки из-за дурацкого совпадения — единственного шанса, подаренного снисходительной судьбой. Феликс поднимает брови, не понимая, чего это с хёном. — Я люблю тебя, — слова, разом распахнувшие душу наизнанку. — Я знаю, что говорить это сейчас не к месту, и эгоистично вот так вываливать на тебя эту ответственность, и вообще после всего, что я сделал, выглядит лицемерно, но я хочу, чтобы ты знал. Я никогда не хотел делать тебе больно, и я не могу себя простить за то, что сделал, и за то, что думал о тебе плохо. Ёнбок смотрел шокировано, часто моргая и приоткрыв поблёскивающие в падающем свете фонаря пухлые губы. Одной рукой он обхватил другую, ногтями вцепившись в кожу. — Я знаю, что не в праве просить тебя о таком, но, может, ты позволишь поцеловать тебя? В первый и последний раз. Я не сделаю больно, обещаю. Феликс замер. Единственное, что в нём выдавало жизнь — блеск в глазах. Томительная секунда ожидания. — Всё в порядке, если ты откажешься, — Чанбин ласково улыбнулся. — Можешь ничего не говорить, я знаю, что поступил нагло. Ёнбок срывается, спрыгивая со ступеньки, подбегая, хромая, но не обращая внимания на боль в колене. Чанбин не успевает ничего сообразить, прежде чем свет фонаря пропадает, растворяясь ореолом вокруг шапки Ёнбока, а губы накрывают другие, такие долгожданные, мягкие, тёплые и любимые. За поцелуями, переходящими один в другой, они не замечают, что в ближайшем окне появляются семь прифигевших, ликующих, угарающих и восторженных рож, занявших всё пространство оконной рамы. Ёнбок лизнул нижнюю губу Чанбина, и пришлось остановиться, мягко обхватив его голову и удерживая на месте. — Извини, — Чанбин виновато посмотрел в его дрожащие глаза с чёрными широкими зрачками. — Если так продолжим, я не смогу остановиться. Не хочу пугать тебя. Ёнбок облизывает губы, но кивает понимающе. — Войдём, когда восстановишь дыхание. Нельзя шуметь, а то разбудим всех. На этот раз Феликс позволяет помочь ему дойти. Чанбин успевает заметить мельтешение в окне и морально готовится игнорировать ехидных придурков, желающих потроллить, пристыдить и поучить. — Вы что, ещё не ложились? — спрашивает, заглядывая из прихожей в гостиную и сразу замечая парней, облепивших диван и пытающихся выглядеть естественно, хотя один копирует позу другого, и все сидят по-разному одинаково. — Да вот, фильм смотрим, — Чан улыбается, как объевшийся сметаны кот. — На выключенном телике? — выгибает бровь Чанбин. — Ну, мы только собирались включать, — нашёлся лидер. — Присоединяйтесь, поможете выбрать фильм. Остальные закивали так усердно, что стали похожи на шесть одинаковых болванчиков. Джисон, сдерживающийся из последних сил, прыснул в кулак, и его ржач подхватили остальные. — Ебанаты, — Чанбин закатил глаза и скрылся в прихожей. — Следи за речью! — улетел ему в спину чей-то тапочек. Чанбин возвращается в прихожую, видит, как Феликс пытается развязать шнурок, наклонившись и не сгибая ноги, и тут же опускается на колени, откидывает его руки и сам развязывает шнурки на обоих кроссовках. За спиной раздаются присвистывания и перешёптывания, но на них так насрать. — Отнести тебя в комнату? Феликс округляет глаза, старательно качает головой, отмахивается руками, но Чанбин игнорирует его смущение, поднимает на руки, стараясь обхватить так, чтобы не сильно тревожить больное колено и несёт мимо образовавших проход и прикидывающихся, что сыплют цветы на ковровую дорожку, мемберов. Джисон делает вид, что падает в обморок от увиденного, думая, видимо, что стоящий рядом Хёнджин его поймает, но тот отходит в сторону и ловить приходиться Минхо. Аккуратно опустив Ёнбока на кровать, Чанбин садится рядом на пол, не отрывая умилённых глаз от покрасневшего кусающего губы лица. — Останешься со мной? — Ёнбок хватает за рукав рубашки, как только он поднимается с колен. — Чан не будет против. — Нет, Ликс, нельзя. Давай не будем спешить, хорошо? Я вряд ли смогу спокойно лежать рядом с тобой, мы и Чана выбесим, и я могу тебя напугать. Сначала привыкни ко мне, а я пока буду учиться быть сдержанным. — Не надо учиться быть сдержанным, ты из-за этого несдержанным и становишься! — восклицает Феликс. — Лучше давай с этого момента учиться говорить откровенно друг с другом. И с другими тоже. — Хорошо, — Чанбин думает, что может сделать всё, что угодно, будет каким угодно и вести себя, как надо, только ради этой вот ёнбоковской благодарной нежной улыбки, показывающей щёчки. Опять садится на пол, не сумев заставить себя отвернуться и уйти. — Я могу посидеть рядом, пока ты не заснёшь? — Ишь какой скромный, — ехидный голос Чана из-за спины заставил прикрыть глаза и замереть, переваривая желание врезать. — Чего вы притихли? Я на секундочку, вещи заберу и всё. Только не сильно шумите, ладушки? — Хён, — Чанбин окликает замеревшего с поднятой через порог ногой Чана. — Мне пиздец как хочется тебе врезать, потому что ты не можешь придержать при себе всё то, что вякнул, однако… спасибо, что хочешь оставить одних, но это не обязательно. Я не останусь тут надолго, не уходи. — Да ладно, мне не влом поспать на диване в гостиной. — А Чонин больше не пускает тебя спать вместе с ним? — спрашивает Ёнбок. Чан расстроенно изгибает губы и качает головой. — Нет, дитё выросло и теперь стремится избегать проявления родительских чувств, — лицо Чана точь-в-точь повторило грустный смайлик. — Ты просто замассажил его, вот он тебя теперь и динамит, — хмыкнул Чанбин. — Тебя я тоже замассажу, договоришься у меня, — грозит пальцем и наконец выходит из комнаты. Ёнбок приподнимается и, стоит Бину повернуться к нему лицом, обхватывает его за щёки и прижимается губами. — Ты чего? — Мне просто понравилось, как ты поблагодарил Чана, — улыбается, как восторженная мать над первыми шагами ребёнка. — Тогда я буду каждую минуту благодарить Чана, если ты будешь потом так же выражать одобрение. Ёнбок задерживает руки на его шее, смеётся и качает головой, скрывая хитрую улыбку. — Спи давай, уже через три часа нужно будет вставать, — Чанбин нахмурился, посмотрев время на телефоне. Ёнбок переворачивается на бок, находит ладонь Чанбина и подсовывает себе под щёку. — Нет, мне будет плохо, когда проснусь и подумаю, что тебя нет рядом, потому что мне всё приснилось. Чанбин поджимает губы, недовольный своенравием этого ребёнка, не боящегося вспомнить о своих страхах и нарывающегося на его срыв. Но всё же лучше прислушаться к тому, что он говорит, а не думать только о себе. — Ладно, — вздыхает и вытаскивает ладонь из-под головы Ёнбока. — Я останусь с тобой и буду держать тебя за руку. Это максимум, хорошо? Ёнбок довольно кивает и наконец закрывает глаза, сжимая крепко пальцы Чанбина.

***

На следующее утро из комнаты Феликса доносится громкий стон Чанбина. — Я же просил не шуметь! — врывается в комнату Чан. — Я думал, что Феликс будет снизу! — врывается вслед за лидером Джисон. — Я думал Бини вообще никогда не сможет добиться хоть чего-то от Ёнбока, — лениво заглядывает в комнату Хёнджин. Уджин и Минхо поглядывали в распахнутую дверь, стараясь не палиться. — Чего вы столпились, — пробурчал себе под нос Сынмин, застрявший за чужими спинами, перегораживающими проход в коридоре. — Да чтоб всех вас! — Чанбин, расположившийся на полу у раздвинутых ног сидящего на кровати Феликса, кинул в толпу подушку, которую поймал Бан Чан. — Пошли вон! Ёнбок, массирующий его плечи и ржущий втихомолку, обнял вокруг шеи, успокаивая и не давая вскочить. — Айм вэри сори, — Чан, спрятавший за спиной подушку, просёк ситуацию первым. — Рили. Джисон расстроенно цокает языком и уходит первым. — Эта комната проклята, — хмыкает Хёнджин. — Здесь всегда звучат стоны, но не те. Я доживу вообще до того момента, когда будут именно те? — поиграв бровями, спрашивает он Чанбина и улепётывает, не дождавшись ответа. — А мы в любом случае рады, что вы теперь вместе, — Уджин поднимает большие пальцы и уходит, забирая за собой согласно кивающего Минхо. — Спасибо, хоть кто-то здесь адекватный, — вздыхает Чанбин и стискивает зубы, потому что Феликс возвращается к его плечам, нажимая на какие-то слишком чувствительные точки. Сынмин пропускает пятящегося назад продолжающего виновато улыбаться Чана, закрывает дверь, и Ёнбок, повалив Чанбина на пол, возобновляет поцелуй. — В следующий раз так громко не стони, — шепчет, нависая сверху и улыбаясь плутовски. — Это ты виноват — распустил руки! Феликс, улыбнувшись ещё шире, вернул ладонь на пах Чанбина и заткнул возмущение очередным поцелуем.