Pantomalacia

Столицу в этом году нещадно полощет снегом, забивает в щели, укрывает пушистым белым заячьим тулупом — до заиндевевших в варежках пальцев, до исколотых, исхлестанных алых щек. Никаких тебе привычных ливней под самый Новый Год, и электрические фонари своими теплыми желтыми взглядами выхватывают из синего мрака не дождевую дробь, а пляшущие снежинки. Красиво. Будто блестки, подкинутые в воздух, или метания балерин — белых и похожих на безе — по сцене театра: ту-у ту-у ту-у ту-у-у-у, ту-ду! — в детстве он любил Щелкунчика. (Да и сейчас любит.) Даниил отчаянно спешит домой. Прячет нос в складки кусачего теплого шарфа, а руки — а руки в карманы не прячет. В руках у него — саквояж, видавший на своем веку многое, но никогда еще не набивали его так плотно яблоками, апельсинами и конфетами, будто праздничную утку. В руках у него — бумажные пакеты с электрическими огоньками, и стеклянными елочными игрушками, и — тоже стеклянной — винной бутылкой, и специями, и подарками, которые только предстоит завернуть и упрятать под душистую ель. В руках у него — праздник, самый настоящий, неодинокий, ухваченный за хвост в последний момент. Квартира небольшая — в две комнаты — расположенная под самой крышею, но зато с выходом на нее. Даниил щурится на окна, стоя под козырьком парадной — ловит в слабых желтых отсветах настольной лампы размытые тени, плывущие силуэты. Вот чья-то лохматая макушка, едва вырисовывающаяся над подоконником. Угловатое мальчишеское плечо. А потом — большая, широкая, высокая фигура, рукав мягкого серого свитера крупной вязки, светлая голова со стрижкой ежиком. Даниил улыбается им — фигуре, распахивающейся форточке, сложенным рупором ладоням. — Ты заходить собираешься или примерз там?! Даниил весело кричит в ответ: — А если примерз — так ты, Артемий, спустишься и отогреешь меня? Так, что ли? — А хоть бы и так! Голос у Артемия задорный, разухабистый. Даниил смеется, отпирая ключами двери — нет дремлющей на входе консьержки-домоправительницы, вообще никого — кроме них — нет. Пусто. Соблазнились ли жители дешевой программой в Манеже, уехали за город к родичам побогаче, накопили на приличный ресторан или праздновали в чужой квартире, но в своем семейном кругу — Даниил не знает. Да и неважно это совсем. Важно — это Спичка на лестничной площадке, влетевший в Даниила чуть ли ни с разбегу, зарывшийся носом куда-то под холодные и мокрые лацканы пальто. Босоногая Мишка, робко выглядывающая из-за косяка, мнущаяся, нерешающаяся. Даниил неловко перекладывает всю поклажу в одну руку и прижимает к себе Спичку за лопатки другой. Качает головою, указывает взглядом Мишке на ступни. Отстраняется, ворча: — Я с улицы, весь в снегу, простудишься еще. Потом обнимемся. Скажи мне лучше: не мог бы ты помочь и взять пакеты? — Спичка быстро кивает, чуть не вырывает из рук. — Да куда все-то, надорвешься! Эти два, они полегче, на кухню. Мишка, а ты отнеси вот это в залу, будь так добра. Только осторожно, там хрупкие предметы. Спичка уносится тут же, вихрем. Мишка вышагивает осторожно, с чувством собственного достоинства, неся игрушки перед собой, крепко вцепившись в ручки обеими ладонями. Даниил крутится в прихожей, пытаясь пятка за пятку стянуть тяжелые зимние ботинки, с саквояжем и последним пакетом в руках, а дети крутятся вокруг него, ласкаются, уже расправившись с поручениями. Артемий наблюдает за этим — оперевшись плечом о стенку узкого коридора, занимая его собой полностью. Забирает оставшиеся покупки — и стоит. Любуется из-под прикрытых золотящихся ресниц. Говорит — всем своим существом говорит, всем своим теплом говорит: — Ну, здравствуй, ойнон. И Даниил — так же точно, всем своим существом улыбается, всем своим существом отвечает: — Ну, стало быть, здравствуй. Сколько они не виделись? Шесть месяцев, семь? Даже с утра не было времени — в университете опять что-то приключилось, Данил Николаич, не могли бы вы… Хотелось бы сказать — не мог бы я. Не мог. Человек я или нет, в конце концов? У меня, может, тоже — семья, тоже — родня, тоже — дети. Двое. Мог бы, конечно, говорю. Со связью что-то. Не обращайте внимания. В университете Даниил — на птичьих правах, и отказать права не имеет — ни птичьего, никакого. Пришлось просить домовладелицу встретить Артемия — не на вокзале, упаси Господь, у подъезда, передать запасной набор ключей. Да, старый друг приедет навестить. Да, с детьми. Нет, жены нет. Антонина Семеновна, что за мысли! Антонина Семеновна засмеялась и согласилась передать. И до квартиры проводить — он же не был у тебя ни разу, думаешь, найдется? Даниил промолчал про то, что уже был, кивнул ей благодарно и унесся, с праздником вас! — и вас с праздничком, Даниил. А потом долго-долго стоял, выбирая в магазине шоколад. Чтобы правильно. По-людски. Даниил, наконец, вешает пальто на плечики и отправляет их в шкаф. Притягивает к себе Мишку. Оттирает с ее щеки пальцами белый мучной след, а потом обнимает — и от волос ее пахнет сладкой домашней сдобой. Прямо как в детстве. И она так же, как в детстве Даниил, не взвизгивает, если поднять ее на руки — только удивленно вздыхает и округляет глаза. — Не уронишь? — спрашивает серьезно и тихо, в самое ухо. — Не уроню, — обещает Даниил. — Ты же легонькая, как пташка. Что пекли? — Секр-рет. Р у Мишки выходит рычащая и гордая — Даниил отмечает это вслух, восхищается. В прошлый раз, когда он виделся с Мишкой, она картавила. А теперь вот нет. Не картавит. Рыба, рубашка, тигр — порычи на бис. То есть, мне очень понравилось, и я хочу еще послушать. В ответ — довольно заалевшие щеки, прижимается скулой к скуле. Линии angulus mandibulae складываются, как пазл. Не столько рычит, сколько урчит, мырчит, как котенок. Спичка смотрит хитро, искоса, но с теплыми искорками в янтарных глазах. Прижимается к другому боку. Высоченный такой, еще годика два — и перерастет. Совсем, с концами. Уже даже голову не задирает. Даниил приобнимает его свободной рукою за плечи. Тикают в зале часы. Так и стоят. Хорошо стоят. На душе у Даниила — впервые за эти шесть или семь месяцев — спокойно. А потом они идут наряжать елку. Игрушки Даниил особо не выбирал, взял первые, что попались. А дети распаковывают их: вытаскивают из картонных ячеек, завернутые в бумагу, разворачивают аккуратно, рассматривают на свет полупрозрачное цветное стекло — и вздыхают. Тихонько так вздыхают, завороженно. И кажется, будто большего чуда, большей красоты, чем бледно-голубые с синими разводами сосульки, чем красные шары с золотыми объемными узорами, чем заспираленные вытянутые фигуры, обсыпанные изумрудной крошкою, они в жизни своей не видели. А Даниилу кажется, будто он не видел большего чуда и большей красоты, чем их радостные лица. Споры выходят жаркими, но совсем не обидными. Тут много одинаковых, а тут проплешина. Эти в неправильном порядке висят. Особо полюбившийся Мишке шарик — конечно, на самое видное место. Спичка, смотри, как держать ветку, чтобы не уколоться. Вам не кажется, что слишком много украшений на этой стороне? — окидывают взглядом оставшиеся несчастные две сосульки и спираль. Кажется. Надо переделать. Артемий, возившийся на кухне, заглядывает в залу — очень вовремя. Даниил возится с электрическими огоньками, пытаясь распределить их равномерно. — Вам помочь? — Выключи в комнате свет, пожалуйста. И останься, если ничего не требует твоего срочного внимания. Артемий фыркает. — Не требует. Даниил отходит на половину шага, оценивая. Довольно кивает себе. Возвращается, подключает огоньки к сети электропитания — и они вспыхивают крошечными красно-сине-зелено-желтыми звездочками, мигают, переливаются, подсвечивают бликами бока игрушек. Даниил сам на мгновение застывает, залюбовавшись — а потом оборачивается. И застывает уже не на мгновение. Цветные всполохи скользят размытыми мягкими вспышками по щекам. Отсветами вязнут в распахнутых глазах. Артемий смотрит на елку жадно, голодно, с какой-то заскорузлой неприятной тоской, которую хочется размочить, вымочить, вытравить, выскрести из его души — Даниил ловит себя на этом желании. И на желании просто и по-человечески прикоснуться к нему. К его детскому восхищению и колючей щетине. К расслабленной открытости и напряженным плечам. Положить ладони на плечи, провести вниз по рукам, по ребрам, надежно закольцевать внахлест сзади на лопатках. Обнять. Поцеловать сухие с трещинками губы. Мишка спрашивает. Голос у нее напряженный, неверящий: — Это магия? Как в Многограннике — магия, да? — А зачем бы был тогда Многогранник, если бы в нем такое и без него такое? — вмешивается Спичка. — Это как степная магия, ритуалы. Только особая. Столичная магия. Столичные ритуалы. — Если только считать ритуалом переключение рубильника, — Даниил улыбается, не отрываясь от глаз Артемия. Артемий моргает. Щеки и кончики ушей его едва заметно — в хаотичной пляске освещения — темнеют. — Нет. Нет, простите, дети, но это совсем не магия. Это наука. Пигменты, стекло и электричество. Просто маленькие цветные лампочки. Спичка отмахивается: — Да ваше это электричество магия и есть, самая настоящая. Возникает непонятно откуда и такие штуки делает. — Просто ты глупый, — наставительно говорит Мишка. — Электричество не непонятно откуда. Оно к нам по проводам бегает. — У него есть ноги? Лицо у Спички до одури серьезное. У Мишки — задумчивое. Даниил смотрит на них несколько секунд, чувствуя что-то не до конца понятное, щемяще-пузырящиеся, бурлящие в груди, согревающее — и сдается. Начинает смеяться в голос, жмурится, запрокидывает голову. Вслушивается, как Артемий отзывается грудным медным хохотом. Дрожаще выдыхает, смотрит — на одинаково недоуменные моськи, с блеском удивленной обиды в глазах. Волевым усилием заставляет себя не зайтись снова. — Поверьте мне, электричество совершенно никаким образом не связано с магией. И ног у него тоже нет. — Но как-то же оно по проводам бегает? — Или не бегает? — въедливо уточняет Спичка и получает тычок локтем в бок. — Ай! — Давайте так, — говорит Артемий. — Лично я ни шабнак не смыслю в физике. Ойнон Даниил? — Аналогично, — Даниил легко пожимает плечами, не переставая улыбаться. — Дети, не надо смотреть на меня такими полными ужаса глазами. Я преподаватель в медицинском университете, а не электромонтер. Есть много вещей в этой жизни, о которых я знаю очень мало или совсем ничего. — В таком случае, предлагаю следующее: после праздников сходить в книжный и купить что-нибудь простым языком об электричестве. — Займемся пробелами в образовании? Артемий поднимает брови. — Кажется, я уже один раз отказался доучиваться? — Dum spiro, spero. — Даниил глубоко, почти демонстративно вдыхает. Еще раз, ощущая смутную тревогу. Принюхивается. — В том числе, на то, что ты своими кулинарными экспериментами не устроишь пожар на моей кухне. Артемий недоуменно моргает, а потом — секунда — и в зале его уже нет, исчез, испарился, только на кухне слышится недовольное шипение да маслянистое шкварчание. Даниил вспоминает, как был у него Артемий в первый раз, как учился пользоваться диковинною газовой плитой. Плита, говорил Артемий, это железная плоская поверхность на печи. На ней чай кипятят, есть готовят. А это что за доска, два соска и решетка сверху? А сейчас, вон, ничего. Освоился. Стол Даниил заранее занимает у соседки и перетаскивает к себе вместе с ее мужем. Белую матерчатую скатерть с простым грубоватым кружевом по краю покупает за неделю или две до праздника. Среди нарядных, изысканных, полупрозрачных, вычурных и аляповато-пестрых соперниц она выглядит по-особенному скромно. В его квартире, в суете, в компании Артемия, Спички и Мишки она выглядит по-особенному органично. По-особенному правильно. У Даниила в квартире не водится ни фамильных сервизов, ни резных приборов. Тарелки делятся на три наполовину разбитых набора, отличаются друг от друга только узором по кромке. С кружками ситуация примерно та же, с приятным разнообразием в виде красной кофейной пары — немецкой — подаренной ему еще коллегами-танатологами. Когда это было? Год, два назад? Десять? Целую вечность? Мишку и Спичку решают садить на софе. Даниил с Артемием — напротив них, на стульях. Особенно это ничего не решает в расположении посуды на столе, только разве что Мишка непременно хочет тарелку с колосками, а у мест Даниила и Артемия стоят символические два бокала — самое приличные, что были, высокие, больше подходящие для шампанского. В Новый год, конечно, в принципе принято пить шампанское — но Артемий, по собственному признанию, шампанского не любит. Говорит, голова от него болит и сонливость наваливается. Даниил внимания не заостряет. Потому что неважно это совсем. Важно — это больше мешаться, под ногами путаться, ну, Артемий, давай помогу, Артемий. Сталкиваться на крошечной кухоньке плечами, локтями, бедрами. Артемий тихо рычит, ловко, не касаясь испачканными кистями рук, прижимает к столешнице, прижимается лбом ко лбу. И смотрит. — Я тоже соскучился. Дань. Хватит провоцировать, лучше салат к столу отнеси. И Даниил смотрит в ответ, не в силах сжать, смять, скомкать и выбросить какую-то совершенно дурацкую улыбку. — Я вот и пришел. Решительно не понимаю, о каких провокациях ты говоришь, Артемий. Артемий утыкается холодным носом в шею. Сначала горячо и щекотно фыркает. Потом замирает. Отстраняется — весь, совсем, полностью, а тепло, как след в мягкой влажной глине, остается. След на его, Даниила, теле. След на его, Даниила, душе. Pantomalacia. Нет такой болезни, нет смысла искать в справочниках, нет толку собирать консилиумов, Даниил ее выдумал, но выдумал так хорошо, так качественно, что сам ею и заболел. Чувствует ее симптомы. Чувствует, как теплеет в груди, как легче даются проявления эмоций, как крепче и крепче — с каждым мимолетным визитом, взглядом, прикосновением — он привязывается. К Артемию. К Спичке. К Мишке. Он размягчается. Весь, полностью, от макушки до пят. Взаправду — будто влажная глина. Мни в руках, перекраивай, переиначивай. Нет былой напряженности, каменной твердости, стальной крепости. Что это? Мирная жизнь? Шатко-валко: восстановлен в правах, преподаешь, есть, на что кусок хлеба с маслом купить? Есть, с кем выпить бокал вина на выходных? Есть, в кого врасти корнями, за чье будущее переживать? Как называется это? Семья? Родня? Дети — двое? Его совсем дети, без всего, без оговорок, без перифраз? Не важно. Важно — это увеселительные огни из далекой страны Бенгалии, искрящиеся в руках. Света от елки хватает, чтобы рассмотреть движение минутной стрелки. Считают вместе, полушепотом, затаив дыхание. Двенадцать, одиннадцать, десять. Мишка мимолетно скашивает глаза на Спичку, потом на Даниила, растягивает губы в улыбке. Девять, восемь, семь. Льется обрывками фортепиано и скрипок радиоприемник. Шесть, пять, четыре. Винная пробка с развороченным штопором нутром падает на стол, подскакивает и укатывается куда-то между глубоких мисок-салатниц. Три. Спичка жмурится, будто боится — а чего боится, глупый? Или желание загадывает? Точно, желание — видно, как шевелит едва-едва заметно приоткрытым ртом. Два. Маятник качается как-то совсем-совсем медленно, ловя круглым боком яркие блики. Один. Артемий находит его руку, опущенную под стол. Накрывает своей. Даниил вздыхает и, извернувшись, переплетает их пальцы. Ноль. На улице со свистом взмывает в небо первый фейерверк. После часу ночи кто-то решает пусть в радиоэфир Щелкунчика. Приемник тихо-тихо тянет знакомую мелодию нежными голосами скрипок. Недождавшиеся подарков, уснувшие дети отнесены к Даниилу в спальню, на кровать. Посуда убрана, стол сдвинут в сторону. На полу стоит пустая бутылка вина. Даниил несколько секунд задумчиво сидит, не решаясь. Потом, все же, встает, смотрит на Артемия сверху вниз, на раскрасневшиеся щеки, на блеск в глазах, и подает ему руку. Артемий улыбается одним уголком губ в ответ на это. — Я не умею танцевать. Оттопчу тебе все ноги. — Я тоже, — легко признается Даниил. — Но если хочется, то можно. Ты же не на приеме. Никто не будет тебя стыдить. — А утром, значить, Артемий, все болит, не могу встать, неси волшебные отвары. — Неси анальгин, в твою траву я все еще не имею ни малейшей веры. Язык слегка заплетается. От вина ли? Ладонь у Артемия широкая, шершавая, но не грубая. Чуткая ладонь. Нежно притронувшиеся к пальцам пальцы. Пластика — не танцора, но животного: сильная, тягучая, естественная. Движения плавные, размашистые. Захмелевшие, неловкие — вот, какие они. Кружащиеся, как снежинки, выхваченные из синего мрака теплым желтым взглядом фонаря. Даниил утыкается носом Артемию в верхнюю часть musculus trapezius, туда, где шея переходит в плечо — и внутри у него все тоже желтое и теплое. Колкое, как снежинки. Хрупкое, как елочные игрушки. Раз, два, три. Раз, два, три. Ту-у ту-ру ту-ру, ту-ду! Музыка воспаряет под потолок. Тяжело обрушивается, накатывает, как волны. Смех арфы. Стоны флейт и гобоев. Виолончели. Особая какая-то в ней чувствуется весомость, торжественность, желание. Желание сказать что-то такое же важное и правильное — да только Даниил не умеет так. Он умеет рассказывать истории из жизни. Умеет увлекать студентов. Умеет очаровывать, зачаровывать, туманить разум на научных конференциях. Умеет тонко флиртовать с дамами. А о чувствах? О своих собственных чувствах? Разве что гормоны, принимающие участия в их формировании, перечислить. Разложить по полочкам механику. Горячее дыхание Артемия щекочет тонкие прядки на макушке — и от этого внутри у Даниила просто хорошо. Без лишних эпитетов и описаний. — Дань? — М-м? — Я скучал. Даниил молчит пару секунд. Отрывается от плеча. Смотрит Артемию даже не в лицо — а во все его до боли искреннее существо, во все его болезненно честное тепло. Смотрит — так же точно — всем своим существом, отвечает — так же точно — всем своим существом: — Я тоже, Тем. Я тоже. Притрагивается — к детской открытости и колючей щетине. Щекой к щеке, скулой к скуле, трется, жмется, ласкается, как кот. Angulus mandibulae дисгармонируют, не сходятся, не входят в пазы, но ему плевать — он надежно закольцовывается ладонями сзади, внахлест на лопатках. Обнимает. И, наконец, с зажмуренными глазами, на ощупь, целует сухие с трещинками губы. Это оказывается лучше всех слов.