Табачная юность.

      Ночь, фонарь, улица, аптека. Я не выдерживаю очередного бесконечного приступа головной боли. Мне просто нужно обезболивающее. Раньше их было много у Риты, пока она не стала лечится исключительно в морге ФЭС.       Мне хватало одной таблетки, чтобы тут же заснуть, как от снотворного. Обезболивала она всё. Но все как один твердили, что их можно пить штуки две-три в месяц, пока я пила такое же количество в день, но спокойно могла учится и жить в целом.       Не думаю, что мама одобряла это, да и Валя постоянно брала кровь на «передоз».       «-Вот обезболишь себя до смерти, а мне потом разбирайся.»       А я наоборот, жила с приёма таблетки до приёма. В остальное время меня давит абсолютно всё. Подсела на них, как на наркотики. Только обезбол пока законен.       Кромешная темнота. Даже фары машин не светят. Я давно перестала бояться выходить одна ночью. Здесь каждый знает меня, как дочь капитана полиции с табельным оружием. Мне остаётся только изредка оглядываться и хмурить брови. Если и полезут, то скорее всего последний раз в их жизни.       Помню, как, казалось бы, совсем недавно мы с мамой гуляли по ночам. Я была ещё мелкой, лет шесть. Рита сутками пропадала на работе, время было только ночью. А мне нужно было на детскую площадку в безотлагательном режиме. Мама отказывалась от сна из-за моего детского «хочу», чтобы просто послушать мой заливистый смех, когда раскачивала меня на качели.       А сейчас я не могу вспомнить это без улыбки сквозь слёзы. Я была той самой маленькой принцессой, которую убивали в ней день за днём. Больно. Рита всегда говорила, что если не видно слёз, то это ещё ничего не значит. В этом мы и отличаемся. Я реву навзрыд, открыто, пока она разрывает свою душу, пытаясь потом склеить её никотином.       Я вновь хлопаю входной дверью, но уже не так, как обычно. Это отдаёт теплотой и счастьем. Дверь закрывается, запуская меня внутрь, как заблудившуюся душу на раскаяние. Я наконец дома, рядом с мамой. Она не спит. Раздеваюсь, захожу на кухню, к ней. Из своего рукава достаю пачку таблеток, кладу на стол перед мамой, сажусь рядом.       -Чего не спишь? -Не жду, что она ответит. Рита никогда не говорит открыто с кем-то. Не положено ей.       -А ты? -Смотрит всё так же в окно, на покачивающиеся во мгле деревья.       -Голова. -Киваю на таблетки, придерживая переносицу рукой. Мир сыпется, невозможно удержаться за что либо.       Рита молчит. Я знаю её приёмы, и сейчас она хочет, чтобы я свалила. Но я сижу, делая вид, будто совсем отупела.       -Я люблю тебя. -Мой голос был ровным и тихим.       Мама поворачивается наконец, смотрит на меня. Молчит. Я редко говорю ей это. У меня всегда слишком много других слов и мыслей. А сейчас это резко стало чем-то важным. Я будто боюсь быть навсегда вычеркнутой из жизни мамы. Рита почему-то в очередной раз уверенна, что не справилась с ролью родителя.       -И я тебя. -Будто нарочно не произносит то самое слово. Ведь после этого «люблю» все всегда уходили от неё.       -Погуляем? -Я смотрю на неё как тогда, в детстве. Рита помнит этот взгляд. Кивает.       И мы несёмся сквозь темноту плохих дней к той самой качели. Мама снова толкает, а я смеюсь, наплевав на то, что все спят. Это была ночь, которая укрывала наши тайны от всего мира.       На работе капитан Власова лишь скажет, что этой ночью было что-то поважнее сна. И ей будет абсолютно плевать на то, о чем подумают её вечно молодые коллеги.