В [моём] будущем нет ничего, кроме демонов

　　Там, наверху, всего в каких-то паре десятков взмахов крыльев, блестело в свете луны озеро, которое появилось из остатков древнего мира. Мира, который он посмел спасти. 　　Иронично, что его тюрьма находилась глубоко под ним, в корнях мирового древа. 　　Время здесь, в подземельях, помнивших старые кости земли и чёрных драконов, свободных от чужого шёпота, текло иначе: тихо и медленно, растягиваясь до бесконечности. 　　Глаза его видели сквозь тьму и сквозь прутья решётки, искрящейся от магии, знали каждый поворот казематов, каждого стража и каждую случайно забредшую сюда тварь. Он привык к похожим на призраков наёмникам на службе у его тюремщицы, как привык к присутствию крадущихся в тени чудовищ другого рода. Искры на клетке могли бы ослепить его, если бы он уже не был слеп. По крайней мере в том смысле, в котором привыкли к зрению смертные существа, полагавшиеся на преломление света и хрупкую концепцию цвета, которого на самом деле не существовало в природе. 　　Холодные воды колодца, такого болезненно родного, питали замки его тюрьмы, но это была малая цена за его существование. В отличие от тысячелетий бездействия. Тысячелетий одиночества. Тысячелетий наедине со своими мыслями. И иногда — со словами своих тюремщиков. 　　Тогда, в самом начале, пламенеющий праведным гневом и жаждущий справедливого суда, он провоцировал их: кидался оскорблениями, настоящими и фальшивыми заклинаниями, поддевал, как только мог. Но страже запрещалось отвечать. И однажды его слова тоже пересохли, подобно ручью. 　　Иногда он разговаривал с ней — и забывал, кем именно была она, луной, богиней или той, кого он знал когда-то и безуспешно пытался забыть. Может, это было не столь важно, потому что в конце концов она — и луна, и богиня, и девушка — отворачивалась от него. Луна шла на убыль. Девушка выбирала его копию — слабую, недостойную, похоронившую свой потенциал. Богиня, возможно, и вовсе не существовала. С богами нынче было сложно: от демонов их отличало не так уж и много всего. Может, именно поэтому он когда-то решил, что неважно, откуда происходит твоя сила, пока она помогает тебе достигать цели. Решил, а потом бился в конвульсиях от скверны, которая пыталась ужиться в нём, подобно паразиту: она лишила его проклятых золотых глаз, из-за которых от него всегда ожидали самого лучшего. Великого. А взамен подарила нечто гораздо большее — свободу выбора. 　　Когда он сделал его в первый раз, пытаясь пойти по стопам брата и оправдать ожидания своего народа, оказалось, что выбора не было. Магия приняла его тогда, когда все остальные разочарованно отвернулись. И потому он не смог позволить её источнику исчезнуть. Даже после того, как в Колодец Калдореев пролилась скверна. В конце концов, что есть скверна, как не продолжение света? От огня в огонь. И раз скверна была так далека от арканового порядка, то как могли обе эти крайности уживаться в его ладонях? Не противореча друг другу, не выжигая и не заглушая соседку, а сосуществуя? 　　Он опустил руки в умирающий Колодец и спас его древние воды. Опустил по самые локти — может, в этом и была его главная ошибка. А вовсе не в том, что он не спросил чужого мнения. 　　Его не судили. Всё, что происходило там, после Края вечности, сложно было назвать цивилизованным сборищем и тем более цивилизованным решением. 　　Он не имел права решать за всех один. Но и они не имели права лишать магов привычного источника силы — каким бы опасным он ни был. Уж им ли не знать, что даже дикий зверь имеет право на жизнь. Уж им ли не знать, что Пылающий Легион обязательно вернётся, вне зависимости от того, будет ли путь их проложен через Колодец или нет. 　　Иногда он разговаривал с тенью той, которая так и не пришла его навестить, а потом поднимал голову и различал сквозь всполохи магии колодца силуэт своей тюремщицы. Её легко было отличить от всего остальных: лунный свет переплетался в ней с тенями, тяжёлыми и полными невылившейся злобы. Она была воплощением долга и не умела смотреть по сторонам, когда следовало бы это сделать. 　　А ещё она ненавидела свою работу, но никогда бы не призналась в этом, потому что ответственность перевешивала в ней всё остальное. 　　Иногда Майев Песнь Теней заходила в его клетку — в первый её круг, оставляя между собой и Предателем магические барьеры. Иногда в него забредали несчастные, слонявшиеся в темноте твари. В особо бессмысленные и тёмные дни Иллидан почти физически чувствовал поднимавшийся в своих стражах гнев: тогда они пытались вымещать его друг на друге, а когда это не помогало — на самом Предателе. Не то чтобы он мог дать сдачи. Не то чтобы там, наверху, о нём ещё кто-то помнил. Око луны не заглядывало в пещеры под Хиджалом. И Иллидану было всё равно. Боль походила на голод, а голод — на боль. Настоящим ужасом было растянувшееся в вечности время, которое невозможно вернуть. 　　Майев заметила это первой — однажды, после ещё одной просочившейся сквозь решётки тюрьмы вечности. В кожу Иллидана вросла демоническая метка, а в глазницах его плескался демонический огонь, но теперь скверна дала новые ростки. Решила превратить его в то, против чего он сражался бок о бок с братом когда-то давным-давно. Так давно, что Иллидан сомневался порой, а не выдумал ли он всё это — огонь с небес, и почти пьяную от мощи королеву, и подпирающих небо демонов, жаждавших спалить их мир дотла? 　　Первыми были рога — огромные и изогнутые, такие непривычные, что голову вечно клонило к земле, а Майев сначала смеялась, а потом хмурилась и мрачнела. И после, когда Иллидан зацокал по своей камере на копытах, мрачнела ещё сильнее. 　　Последними были крылья. Последними и самыми болезненными: не только потому, что лезли, как зубы мудрости, хаотично и долго, прорываясь сквозь плоть, как паразиты. Но и потому, что здесь, за решёткой, ими нельзя было воспользоваться. 　　Они постоянно задевали прутья, и Иллидану пришлось следить за ними, учиться складывать и убирать как можно дальше. 　　Его тюрьма была рассчитала на калдорея, а не на натрезима, но последнего в нём было теперь куда больше. 　　— Теперь ты такой же прогнивший снаружи, как и внутри, — бросала ему под ноги Майев. — Но крылышки тебе не помогут, Предатель. Ничто тебе не поможет. 　　Майев, конечно, не ошибалась. По крайней мере, не совсем. 　　Когда Иллидан вдруг оказался вне привычного пейзажа, далеко от капающей воды, алых доспехов стражей и всполохов магии, которую спас, он подумал, что десять тысяч лет заточения всё-таки дали свои плоды, и он сошёл с ума. Вот только с чего представил себя в башне волшебника? Вспомнил собственную молодость, когда наконец-то обнаружил то, к чему у него был талант, и радостно постигал основы колдовства? Но почему люди? Ему не было никакого дела до людей, а людям — насколько он знал — до него. Если про него забыли даже калдореи, то вряд ли о нём помнили бы смертные. Да что там помнили — даже знали. Война Древних закончилась так давно, что её отголоски не звучали в магическом эфире. Даже раны на планете затянулись: война оставила следы только внутри народов, на страницах их памяти, которые сейчас либо рассыпались в пыль, либо были готовы это сделать. 　　Когда Иллидан попал в башню волшебника во второй раз, он допустил, что это не морок, и попытался выбраться. 　　В третий раз он приглядывался, чтобы понять. 　　А потом молодой маг упомянул Ксавия, и всё… не то чтобы встало на свои места. Но устремилось туда. 　　Ксавий. 　　Конечно, Ксавий. 　　Иллидан мог бы и не удивляться, в самом деле: с этого мага когда-то всё началось, и он любил злые шутки. Если бы он узнал, что именно его заклятье стало причиной головной боли для его бывшего ученика, он бы смеялся до колик. А потом ещё сильнее, услышав про детали. Шутка ли: Иллидан смог выбраться из тюрьмы, в которой просидел десять тысяч лет, но угодил в ещё одну тюрьму — куда меньше по размерам. Зато с соседом. И с каким соседом… 　　На юного волшебника было больно смотреть. В том смысле, что потоки арканы в нём сияли так ярко, что страдало даже демоническое зрение Иллидана. Он не врал, когда сказал, что это нельзя было назвать аурой: волшебник не был окружен арканой, он был ею. 　　Едва подняв голову и увидев его, ещё думая о том, что всё происходящее — следствие безумия, Иллидан замер, и в горле у него пересохло. Потоки хиджальского колодца укрепляли его клетку, но не питали его самого, и он давно не видел настолько дикую магию так близко. Казалось — только руку протяни и черпай ладонями. А маг о своей силе, похоже, даже не представлял. 　　За десять тысяч лет Иллидан ни разу не припал к источнику магии, кроме своих пересыхающих запасов и той малости, что скапливалась в пещерах под его копытами. Он был словно путник, наткнувшийся на колодец в пустыне. И, кто знает, может, это был его шанс? Если он всё-таки не сошёл с ума. Хотя в этом он уже почти уверился. 　　Осталось всего лишь дотянуться до него… Придумать, как миновать разделяющий их барьер, и тогда море арканы вынесет Иллидана на берег свободы. 　　Вот только… у Иллидана уже был шанс. Он мог схватить мага за руки, когда тот так необдуманно полез за чашкой (чай до сих пор горчил на языке, и это было удивительно приятное ощущение). 　　Но он этого не сделал. Почему? 　　Потому что отвлёкся? Потому что всё ещё не был до конца уверен, не снится ли ему всё это? 　　В любом случае, в следующий раз он не допустит подобной ошибки.