В [моём] будущем нет ничего, кроме демонов

　　Дни рождения на тирагардских берегах отмечали с завидным непостоянством. Не потому, что это могло прогневать погодных элементалей или ещё что-то в таком духе: в темпе нелёгкой островной жизни для подобных вещей не хватало не только средств, но и времени. Кадгар так часто слышал о правильном использовании последнего, что эта мысль вросла в него стальным стержнем и выкорчевать её было сложно. Может, именно из-за неё он постоянно задавал столько вопросов — ведь кто знает, когда тебе удастся сделать это в следующий раз? 　　Он помнил день, когда родилась Мартиша: он был ветреным и во всех отношениях неприятным. Море разразилось грозой, и немало лодок разбилось о скалы. Семейная лодка вернулась, но лишь на утро, когда небо прояснилось, и чаек перестало уносить солёными порывами. Мартиша и сама походила на бурю: оставляла после себя хаос, но в иные дни и с нужным подходом становилась спокойной, как центр шторма. Исходя из такой логики, Кадгару следовало бы родиться в один из более спокойных деньков — не со штилем, конечно, потому что любой рождённый в штиле был дурным предзнаменованием. Но его мать ничего не помнила про погоду, потому что рожала не дома, а где именно — не особо распространялась. Наверняка в таком месте, где могла бы вдохновиться и наречь сына дворфийским словом. Сёстры Кадгара были уверены, что мать родила его в шахте, — это объясняло дворфов лучше всего. Какое-то время они звали его «самородком», но отнюдь не в лестном смысле. 　　Он не был старшим и не был самым младшим, а был чем-то посередине, ещё одним ртом, из которого сыпалось слишком много вопросов, ещё одним мальчишкой, от которого было чересчур много проблем. И дело было даже не в аркане, которая порой шутила над самим Кадгаром и его окружением шутки. А в том, что, где бы Кадгар ни родился на самом деле, на его родных берегах определённо был штиль. 　　Каждый его день рождения превращался в ещё один Ужасный День, когда неприятности сыпались на всех вокруг него и безо всякой магии. Хотя в детстве мать его была уверена, что ребёнка прокляли, потому увешивала его оберегами и отправляла к ведьме, которая ещё хуже вряд ли могла сделать. Кадгар взял за привычку просыпаться засветло и отмечать свой день подальше ото всех, чтобы минимизировать ущерб. Не то чтобы это помогало, но он хотя бы пытался. 　　За уборкой библиотеки (которая, кажется, с каждым проведённым в ней часом становилась только больше), беготней по поручениям Мороуза (и от него), редкими уроками Медива и полночными беседами с демоном (найди, как говорится, лишнее) Кадгар не заметил, как пролетело недолгое лето, и деревья за окнами, далеко внизу, покрылись золотом и багрянцем. Осенние шторма, как и осенние штили, были самыми худшими, — конечно, самому Кадгару суждено было родиться в глубоком октябре, ближе ко времени, когда тайная завеса мира истончалась и грозилась вот-вот прорваться. 　　Зачастили дожди, и Мороуз ходил озлобленным и несчастным — гораздо более озлобленным и несчастным, чем обычно. Кони в конюшнях недовольно хлестали всех мимопроходящих сочащимися небесной водой хвостами, собаки оставляли на полу грязные следы. Сам Кадгар взял за привычку левитировать над коврами, хотя это мало помогало: местная грязь не особо прикипала к сапогам и радостно шлёпалась вниз при каждом удобном случае. После частых встреч и без того мёрзнувших рук с холодной мыльной водой и грубыми тряпками Кадгар начал подумывать о том, чтобы выведать у демона какое-нибудь полезное заклинание — должны же были они как-то поддерживать чистоту в огромном королевском дворце? 　　А потом пришло письмо. 　　Если бы окружающий мир был чуточку лучше настроен к происходившему в жизни Кадгара, небо разверзлось бы ливнем, да таким, что затопило бы винные подвалы Каражана и часовенку за холмом. Но письмо пришло в самый обычный осенний день, обманчиво тёплый и яркий, как с картинки. Оно застало Кадгара врасплох: не только потому, что Мороуз вручил ему его лично и с каким-то странным выражением лица, почти как тогда, когда осведомлялся о магическом переутомлении; но и потому, что ему почти не приходило писем. Добраться с далёких берегов Тирагарда до срединных земель Восточных королевств для корреспонденции было бы не так сложно, если бы для того использовали воздушные пути, но никто не собирался тратиться на рискованное предприятие и обучать почтовых грифонов. Внутри кул-тирасовских островов люди пользовались старым добрым «слышал, ты на выходных повезёшь тыквы в город на продажу? захвати посылочку для племянничка». Или альбатросами. Но последние были чудовищами особого толка, и выучить такого относить что-то кроме куска бумаги дальше рыбного рынка было задачкой не из лёгких. Для писем Кадгара единственным путём оставался морской. И, может быть, магический, если бы под островами была налажена система силовых линий. В любом случае, он получал посылки с родины несколько раз в год, но ни одну из них не посылала его семья: все были торговыми, из Боралуса, с вещами, по которым он по странным стечениям обстоятельств скучал. Вроде того же сушёного звёздного мха. Весточку от семьи Кадгар в последний раз получал от одной из своих старших сестёр, которая умудрилась переехать на западное побережье, подальше от железной руки матери и чересчур солёных берегов. Она вышла замуж за фермера, который разводил свиней, и почти никак не был связан с морем. Естественно, мать этот союз не то чтобы одобрила. 　　В новом письме, написанным бисерным, едва разборчивым почерком, она не преминула об этом напомнить. И не только об этом. 　　Кадгар читал, и внутри него что-то обрывалось. Холодело. Съёживалось и превращалось в того мелкого пацана, который когда-то заблудился в тумане. И, может, так и не выбрался из него до сих пор. 　　Деревня фермера исчезла с лица земли. В одночасье. Дома и животные остались, как зловещее напоминание о том, что когда-то здесь было что-то большое. А люди исчезли. Все, от малого до великого, включая, конечно, его старшую сестру. 　　Ведьмы, писала его мать. Ведьмы, твой род, твоё проклятье, твои магические штуки. Твои слова поддержки: осталась бы с морем, ничего бы не случилось. Несправедливые обвинения, подпитанные материнским горем, но от того не менее болезненные. 　　Боралус прислал охотников. Ведьму нашли. И ты знаешь, что делают с теми, кто не хранит ветра в бутылках, не заклинает раковинами паруса и не укрепляет стены столицы магическим словом. С теми, кто решил, что магия — для себя, и только. С теми, кто отказывается от великого пути. Ведьма вернула тех, кто пропал, но что пришлось пережить им. Твоя сестра, Кадгар, вернулась тенью самой себя. А вот если бы ты был здесь… 　　Братство Штормов, писала его мать. Братство Штормов забрало Мартишу весной. И к ней никого не пускают. 　　Они поют там, за своими каменными стенами, гимны глубинам и морю, и это хорошо, и это правильно. Но почему они должны были забирать именно её? 　　Она охотно пошла, Кадгар, потому что помнила, каково это: заблудиться в тумане. А ещё — каково смотреть на брата, которому подвластно что-то неведомое, что-то большее, чем она сама. Как не пойти после такого? Через сколько лет она сможет выйти за кованые ворота и поприветствовать свою семью? 　　Письмо не желало заканчиваться. Кадгар не желал его дочитывать, но упрямо не выпускал из рук, даже когда они начали дрожать. 　　Мог ли он что-то исправить? Изменить, даже если бы был дома? 　　Конечно, нет. Но будет ли он думать теперь об этом бессонными ночами, ворочаясь под одеялами, которые помнили предыдущих учеников, и молясь, чтобы поскорее наступило утро? 　　Почти наверняка. *** 　　Пентаграмму и все необходимые для неё элементы Кадгар рисовал и доставал уже почти не глядя: руки привыкли к чертежу, артефакты всегда оказывались поблизости и в нужном количестве. Равно как и чай, который Кадгар взял за привычку всегда ставить в круг до чтения заклинания. Но сегодня ему было не до чая. Сегодня ему предстояло задать ещё несколько важных вопросов, которых он никогда ещё не удосуживался задавать демону прежде. Хотя бы потому, что не врал Мороузу: он никогда даже и помыслить не мог об использовании аркановой мощи в настолько эгоистичных целях, которые могли бы неважно сказаться на всей окружающей реальности. Впрочем, может, все его ночные рандеву тоже подходили под это определение. 　　Демон явился сразу же, но на этот раз с большим количеством спецэффектов: в середине пентаграммы поднялось зелёное пламя, лизнуло окружающую тьму и исторгло из себя рогатую и крылатую безымянную махину. Кадгар помахал ему рукой и осклабился. 　　— У меня срочный вопрос, — выпалил он и тяжело опустился на каменный пол. 　　Демон огляделся, — и было почему, ведь его окружала не привычная обстановка кадгаровой комнаты, а низкие потолки пещеры и утопающие в темноте деревянные помостки — скрестил руки на груди и произнёс: 　　— Ты пьян. 　　Это не было вопросом. Впрочем, оно и понятно: они ведь были в одно из винных погребов под Каражаном. И у Кадгара был повод. Даже несколько. 　　— Имею право, — ответил он, а потом понял, что пытается защититься, словно его в чём-то обвиняют, и добавил, чуть расслабившись. — У меня день нерожденья. 　　— Нерожденья? — демон оценивающе глянул на темневшую у ног Кадгара бутылку, наполовину пустую. 　　— Ага, — Кадгар кивнул и чуть не прикусил язык. Может, это всё-таки было плохой идеей — спускаться в подвал, поближе к силовым линиям, и призывать демона, чтобы тот помог ему исправить… всё. — День, в который люди мечтают, чтобы я не появлялся на свет. Отличный праздник. 　　Он махнул рукой, которая вдруг начала весить целую тонну, прочитал заклятье Пёрышка и дотянулся до бутылки. В горле совсем пересохло, стоило бы сделать ещё глоток. Демон немного вскинул брови, словно удивляясь маговой координации: аркана слушалась его даже пьяного. Заклятье не промазало. Круг призыва не превратился в жалкую пародию на самого себя. И, кажется, даже был начертан лучше, чем обычно… 　　— Что за вопрос? 　　Кадгар прищурил один глаз и покосился на демона, который расцепил руки и теперь стоял, прижимая крылья к плечам. Сама неуверенность во плоти. Или что там у демонов вместо неё. 　　— Мммм? — промычал маг, а потом вспомнил. Срочный вопрос. Вопрос жизни и смерти. — Мне нужно хорошенько переписать прошлое. 　　Демон сжал и разжал кулаки. Если бы угол обзора у Кадгара был не такой странный, он бы и не заметил. Впрочем, когда в голове радостно шумело и булькало отсутствие фильтров, он замечал, кажется, вообще всё. Недовольную демоническую мину, например. Что, он всё-таки вытащил его с собрания, на котором рогатые говорили по душам о своих проблемах? 　　— Нет, — проговорил демон, и Кадгар невольно задумался, не произнёс ли последнюю мысль вслух. Очень уж ответ подходил. 　　— Нет на что? — бутылка приятно холодила пальцы, совсем не как чёртова мыльная вода, и Кадгар вдруг подумал, что было невежливо не предложить гостю выпить. Хотя как вообще алкоголь действовал на демонов? Не будет ли это тем же самым, что плеснуть горючим в костёр? 　　— Нет, это не то же самое, что плеснуть алкоголем в огонь, — терпеливо объяснил демон. — Нет, мне не с кем устраивать подобных собраний — и ни один демон не стал бы такие посещать. И нет, мы не будем переписывать прошлое. 　　— «Мы», — Кадгар ухватился за хорошие новости, потому что это было единственно правильным решением, как подсказывала ему поющая в венах горючая река. — Это уже хороший знак, это значит, мы заодно! Я и так попытался заглянуть в будущее и выудил оттуда тебя. Занырнём в прошлое, дел на несколько минут. Никто и не заметит. 　　Демон нетерпеливо поводил плечами — крылья его угрожающе зашевелились. И Кадгар понял, что он сдерживался. Чтобы не сделать чего?.. 　　— И не думай, что я не заметил, как ты вечно пытаешься заманить меня в круг, — пробурчал Кадгар и снова приложился к бутылке. 　　Вино обожгло гортань, и он закашлялся. Может, стоило всё-таки притормозить. 　　— Поможешь мне — и я помогу тебе. Взаимовыгодное сотрудничество. Расскажешь мне всё о сделках с демонами. Я слышал, они когда-то были весьма популярны. 　　Кадгар подполз к пентаграмме и сидел теперь на расстоянии вытянутой руки от ближайшего артефакта. Достаточно, чтобы напомнить о близости свободы. Или чего ещё мог желать демон, пойманный в магический круг и помнящий древний конец света, который почти случился? 　　Демон так резко обнажил клыки и распахнул крылья, что Кадгар отпрянул назад — и выронил бутылку. Та не разбилась, но покатилась вниз, по пологому полу пещеры, по пути расплёскивая драгоценную жидкость. Кадгар открыл первую попавшуюся, потому что совершенно не разбирался в виноделии (да и в винопитии тоже), но могло статься, что она действительно стоила полкоролевства. Неплохой такой подарок на день рождения. 　　— Что случилось, маг? 　　И слова эти настолько не вязались с хищной позой, с угрожающе светящимися в темноте татуировками и с почти осязаемой тьмой, которая начала обволакивать демонические крылья, что Кадгар открыл рот, и из него начала литься правда. А когда поток её иссяк, демон поймал взгляд Кадгара — тот ощутил это так же ясно, как туман в своей голове, родственник того самого, в котором он заблудился давным-давно — и сказал, что нельзя исправить то, что уже произошло. Можно только испортить то, что должно было произойти. Оставить в реке Времени такие раны, от которых не оправиться и за тысячу лет. Кинуть в воду камень и беспомощно смотреть, как от него расходятся круги, которые превращаются в цунами, войны, смерть и голод. В разрушение, которое не в силах выдержать ни одни плечи, будь они смертными или бессмертными. 　　— Мы не в ответе за то, что делают наши братья, — выдохнул демон в самом конце и опустил когтистую руку, которую успел вытянуть вперёд, словно Кадгар был зверем, и его стоило успокоить. 　　Что-то в этом утверждении показалось Кадгару странным. А потом он ввернул: 　　— Сёстры. 　　Демон чуть повернул голову и почти мазнул рогами по краям своей импровизированной тюрьмы. 　　— Но Мартише всего пятнадцать, кто в её возрасте вообще способен?.. 　　— Сколько было тебе, когда ты решил покинуть свою семью и отправиться в долгое путешествие, не зная, что ждёт тебя в конце? 　　Вопрос этот неприятно кольнул. 　　— Я знал, что меня ждёт! Ученичество у величайшего волшебника на свете, и… 　　—…и вечное копошение среди книг, и ограничение твоей силы, и… — демон театрально развёл крыльями. — демон в подвале, который наверняка ничуть не кажется тебе зловещим. 　　Кадгар втянул воздух сквозь сжатые зубы. Демон не должен был его вразумлять. Он должен был согласиться, должен был рассказать всё, что ему было известно о временных потоках и отойти в сторонку, надеясь, что юный маг ошибётся, и это сыграет ему только на руку. Он не должен был… Демон не должен был быть голосом разума. 　　Может быть, Кадгару не стоило напиваться. И залезать в винный погреб. Пещеру. Что бы это ни было. 　　Как не стоило ему и тихо говорить: 　　—…меня хотел забрать Кирин-Тор. 　　Так тихо, словно он признавался в страшном грехе. Хотя как ещё это назвать теперь, когда то, чего избежал он сам, нависло над его сестрой? Братство Штормов — не Кирин-Тор, далёкий и неизвестный. Но если бы он пошёл с ними, может… может, всю его семью ждала бы другая судьба. Лучшая судьба. И в его собственном будущем не было бы места демонам. 　　— Всё могло бы стать ещё хуже, — упрямо отозвался демон. 　　Но туман внутри Кадгара не желал пропадать — он жаждал лишь расти и множиться, так, чтобы от самого Кадгара не осталось и следа. 　　Может, именно поэтому он сделал опасный шаг. Может, он знал, что ждёт его в следующее мгновение. 　　Хватка демона была совсем не такой, какой думалось: Кадгар ждал, что чёрные когти вопьются в кожу, что запахнет палёной плотью, и всё закончится, так и не начавшись. Обещанное будущее, в котором нет ничего, кроме демонов, наступит. Но пальцы демона обхватили запястье так, словно их хозяин знал, насколько оно хрупко. Кадгар чувствовал кожей когти, сухие и тёплые, не норовившие выпустить кровь. 　　Демон потянул его вперёд — так, что одной ногой Кадгар пересёк границу круга. Тот впустил его без особых усилий. Без поднявшегося ветра, без всяких цветных искр. Без прогибающегося невидимого барьера. 　　Он был так близко, что Кадгар чувствовал его звериное дыхание и странный запах, словно бы свежих сосновых угольев. Это снова напомнило ему о доме. О ночах, когда он собирал руками золу и тащил её вверх, вверх, вверх, на утёсы у залива, где он мог поднимать голову и видеть Вселенную, а Вселенная могла видеть его. И о братьях и сёстрах, которые остались в безопасности, потому что он решил уйти по доброй воле. Которые должны были остаться в безопасности. 　　— Дыши, — раздалось откуда-то сверху, и Кадгар только теперь понял, что задержал дыхание. Воздух со свистом вырвался из него вместе с грозившимся утопить туманом. И чем-то ещё, не столько ощутимым, сколько цветным. Сияющим. 　　Аркана. 　　Его аркана, почти призрачная, почти иллюзорная, теперь казалось ему морем. 　　И демон не отпускал его руку, потому что нырял в это море. 　　Это не было похоже на то, как его выматывало поддержание пентаграммы. В этом не было магической усталости, после которой хотелось спать несколько дней и не видеть снов. Это было словно… 　　Кадгар ясно почувствовал то мгновение, когда демон попытался сломать барьеры. 　　Конечно. Почему бы ему не стоило этого делать? Даже после разговора по душам? Даже после того, как Кадгар превратился в туман, и в море, и в качающуюся на её волнах одинокую лодку? 　　Ведь он ничего не обещал. Даже своего имени. 　　Пламя скверны пополам с аркановой геометрией лизнуло стенки пентаграммы, пальцы демона чуть сильнее сомкнулись на руке Кадгара, и тот начал стремительно трезветь. В его аркановом море пробуждался шторм. Туман исчезал. И чувство давящего обвинения тоже. Исчезало вообще всё, и Кадгар приветствовал это чувство. Разве не небытия он хотел? Разве не того же хотела его семья? Чтобы некоторых вещей просто не существовало? 　　Аркана, так похожая на воды у берегов Кул-Тираса, грозилась вскипеть. У Кадгара закружилась голова, но упасть ему не дали. И исчезнуть тоже. Чужие пальцы были якорем, тянувшим его к берегу… или от него? 　　Пламя разбилось на тысячи искр. Когти демона ударились о невидимую стену, и в его рыке ярость смешалась с неожиданной болью. 　　Кадгар вылетел из круга, еле удержавшись на ногах — демон разжал пальцы, и море, и пламя исчезли, словно всё это магу только показалось. 　　— Я мог бы догадаться, — выплюнул демон, и впервые в его голосе Кадгар действительно услышал нечто, похожее на безумие. 　　А потом Кадгар сделал неуверенный шаг вперёд, потирая запястье, и задел один из несчастных артефактов. Тот выпал из начертанного круга, и в винном погребе юный маг остался один.