В [моём] будущем нет ничего, кроме демонов

　　Утро после было куда хуже, чем могло бы быть, с учётом того, что Кадгара не накрыло похмельем: он протрезвел ещё ночью, когда превращался в солёные волны и аркановый ветер и чувствовал магию Скверны — и другую магию Порядка, не свою, — так близко, как никогда и ничего не хотел бы почувствовать. Глупо было попытаться заглушить вину вином. Ещё глупее было спускаться в подвал, ползать по камням в поисках места, где силовые линии подходили к поверхности опасно близко, и чертить пентаграмму прямо там. Но глупее всего было зайти в демонический круг. Или излить демону свои печали. В кадгаровской системе координат это, пожалуй, было одинаково по-идиотски. Но разве мог кто-то из них предположить, что заклинание Ксавия окажется настолько продуманным и удержит демона внутри даже с проводником? Хотя это оставалось открытым вопросом, ведь оно изначально сработало совсем не так, как должно было («Скорее всего, Кадгар, ведь ты всё ещё не знаешь наверняка»). 　　И уж тем более Кадгар не мог и подумать, что демон сам станет голосом разума, который Кадгар так старательно заглушал каким-то дорогущим сортом вина (на вкус как и всё остальное, жгуче и кисло, Мороуза бы наверняка удар хватил, услышь он подобную ересь). 　　Конечно, демон зачерпнул изрядно чужой магии и попытался разрушить пентаграмму — что планировал уже давно, судя по его неуклюжим попыткам застать Кадгара врасплох. Но даже несмотря на то, что у него не получилось, он мог бы пойти до конца. Высушить кадгарову магию, излить со злости всю застоявшуюся аркану в стены заклинания, проклясть Ксавия и всё его наследие до самого последнего колена… Может, он давно предполагал, что у него ничего не получится. Может, с самого начала был уверен, что магия Кадгара недостаточно сильна. Может, понял где-то в процессе, что выпивать Кадгара — значит, больше никогда не появляться в Каражане даже в пределах магического круга. Но демон был аккуратен с того самого момента, как Кадгар сделал шаг за черту. И даже до того — когда говорил про реки Времени, про вину и про семью так, словно понимал. 　　Кадгар чуть не рассмеялся и тут же об этом пожалел: пусть обычного похмелья у него не было, но магическое никуда не делось. После преогромного стресса туман в голове превратился в клочки ваты, а аркана немного жгла изнутри, словно ещё не оправилась от соприкосновения со Скверной и той, второй волной магии, непривычной, но не чуждой. Или словно… пыталась сохранить это ощущение подольше? 　　Демон действительно его понимал. Даже с учётом того, что ему было десять тысяч лет, когда-то давным-давно он не был демоном. И у него тоже были те, небезразличные ему, которые могли ударить по нему больнее всего, потому что были слишком близко. 　　Остаток утра Кадгар провёл в гнезде из одеял, жалея себя и стараясь не думать о будущем. Вообще. Даже о таком недалёком, в котором ему рано или поздно пришлось бы спускаться на кухню и заполнить чем-нибудь свой ноющий желудок. 　　И все следующие дни у него это даже почти получалось — игнорировать. 　　Кадгар не думал о пентаграмме. Нет, сэр. 　　Хотя иногда она снилась ему. Сияла перед внутренним взором, стоило только закрыть глаза. Он бездумно чертил её пальцам по переплётам книг в библиотеке, когда зачитывался очередным любопытным пассажем, или по столешнице, когда подвешивал над огнём чайник. 　　Магия его всё ещё вела себя странно: была такой колкой, словно одно неосторожное движение — и лишишься пальцев. Абсолютно обманчивое впечатление, потому что однажды Кадгар опрокинул чернильницу и остановил её слишком резко: аркана разрезала воздух, словно нож масло, но — никакого дискомфорта. Только ощущение неправильности, которое Кадгар никак не мог объяснить до конца. Он знал причину — по крайней мере, догадывался о ней, ничего другого как громом поражающего с ним в последнее время не происходило, — но как именно это манифестировалось, не понимал. Несколько вечеров он провёл, скатывая из чистой энергии арканы небольшие круглые сферки и всматривался в них до тех пор, пока не начинали слезиться глаза, силясь увидеть… хоть что-нибудь. Зелёные отблески пламени Скверны. Злые багровые расколы. Всполохи чужой арканы. Древней. Десятитысячелетней. Что угодно. Но сферы озорно и насмешливо блестели чистейшим и знакомым октарином, и Кадгар так и провалился в сон, пялясь на их стройный ряд на краю кровати. 　　Ему приснился жар. 　　Не опаляющий, как солнце, но греющий, как внутренний огонь. Не испепеляющий дотла, но пылающий, как иные метафоры. 　　Кадгар расстегнул фибулу на плаще и заметил след копыта на его краю. Он ведь всегда оставлял этот плащ в груде вещей рядом с тем местом, где рисовал пентаграмму? Зачем вдруг надел? 　　Рубашка липла к телу, и он привычно вскинул руку, чтобы призвать лёгкий ветерок. Или немного освежающего льда. Но ничего не произошло. 　　Ветер не отозвался. Лёд не заколол привычно пальцы. 　　Кадгар уставился на них и вдруг понял, что это была не его рука. Не могла быть его рука, потому она была испещрена незнакомыми шрамами, но хуже всего — морщинами. Мелкой сетью борозд… не от них ли дрожали руки? Не потому ли ломило кости? 　　Кадгар поднял взгляд и почувствовал, как подкатывает к горлу тошнота. 　　Над его головой разверзлась бездна: в ней сияли два тусклых разноцветных солнца и вихрились потоки энергии. Это было чужое небо. И чужой жар. И чужая земля под ногами. 　　Но Кадгар почему-то был совершенно точно уверен, что покрытые морщинами пальцы и плавящееся от жары тело, в котором не было ни капли магии, было его собственным. 　　Земля под чернильными небесами была рыжей, и вдали, на горизонте, возвышались громадные статуи: их каменные лица закрывали каменные капюшоны. И в то мгновение, когда Кадгар понял, что перед ним стоял гигантский потухший портал, сон переменился. 　　Кадгар стоял в гуще битвы. 　　Со вскинутым посохом — руки поднимались с трудом, сухие и старческие, но об этом стоило беспокоиться потом — он призывал на помощь аркановые щиты, и те отзывались с натугой, словно сопротивляясь, но прикрывали отступающих солдат. Море сине-серебряного схлёстывалось с морем красно-зелёным, и Кадгар с удивлением понял, что никогда прежде не видел бежавших от знакомых штормградских знамён. Они были огромными и мощными, подобно уменьшенным копиям горных великанов. И свирепыми, судя по разносящимся из клыкастых пастей крикам и сверкающим на солнце лезвиям топоров. 　　Через мгновение его накрыло клубами дыма и пыли, и Кадгар закашлялся — и нащупал рукой бороду. Седую, в тон старческим пальцам, и незнакомым шрамам, и аркане, которая отказывалась ему повиноваться, но была такой мощной, какой Кадгар не чувствовал её никогда. 　　В глазах защипало от дыма, и Кадгар моргнул. 　　И сон переменился вновь. 　　Небо было знакомым, но затянутым тяжёлыми свинцовыми тучами: Кадгар обнаружил себя выглядывающим из палатки, тяжёлая ткань которой падала на его плечи. 　　В груди что-то давило, что-то совсем непохожее на магию, и Кадгару понадобилось время, чтобы понять — это была тревога. 　　За тучами что-то громыхнуло, и серые края осветила зелёная вспышка. 　　Его схватили чуть пониже груди и потянули назад, внутрь палатки, а потом жар, совсем непохожий на тот, что мучал его в рыжей пустыне под чужим небом, заменил собой тревогу, и что-то коснулось его шеи. 　　Это был язык. Шершавый, горячий и длинный. 　　Кадгар охнул и проснулся. 　　В груди бешено билось что-то, совершенно не похожее на сердце — скорее, на целый оркестр с цимбалами, тауреновскими племенными барабанами и огромным колоколом откуда-нибудь из Лордерона. Волосы прилипли ко лбу и шее. Но хуже всего был не застрявший в горле неуютный ком. И не фантомные ощущения чужих прикосновений. 　　Хуже всего были октариновые искры, медленно потухающие во тьме комнаты. 　　Кадгар не колдовал во сне с тех пор, как однажды в детстве, не просыпаясь, добрался до утёса у моря и чуть не сиганул вниз. К счастью, за ним увязался один из его братьев, и катастрофы удалось избежать. Прогулки во сне удалось пресечь с помощью пары амулетов и ведовского заговора на кости. Со вспышками магии было сложнее, но местная знахарка, увешанная осьминогами и остатками черепашьих панцирей, научила Кадгара и какому-никакому контролю. И он прекрасно справлялся с дикими остатками магии почти до восемнадцати лет. А потом случилось… всё вот это. 　　Конечно, в башне величайшего волшебника современности колдовать во сне было не так уж и страшно. Медив всегда мог решить, что ученик с таким слабым самоконтролем ему совершенно не сдался. С другой стороны, это ведь могло его и впечатлить. Наверное. 　　Но если так пойдёт и дальше, Кадгар может сотворить что-то непоправимое. Идти на поводу своих снов — не самый лучший путь на свете. Особенно снов, в котором тебе, кажется, открылось будущее. 　　Кадгар опустил голову и сосредоточился на своём дыхании: искры вскоре погасли, но руки его продолжали дрожать. Да и более выделяющиеся последствия сна тоже не спешили исчезать. 　　Он закрыл глаза, и в его голове промелькнули тёмные когти, сияющая зелень и перекатывающиеся под тёмной кожей мышцы. Кадгар тут же разлепил веки. Плохая была идея. Просто ужасная — глотнуть горячительного, чтобы оно вылилось какими-то жалкими признаниями и солёной водой, и туманом, и говорить с демоном о прошлом, и тем более делать этот шаг вперёд, внутрь круга, как последний дурак. Похоже, заклинанию Ксавия не хватало именно этого, и теперь оно изливало на Кадгара будущее, которое тот не хотел видеть. 　　Он так и замер, опустив одну ногу на пол, когда эта мысль пронзила его, подобно молнии. 　　Кадгар не хотел видеть будущее. Будущее должно было произойти в том порядке, в котором ему заблагорассудится. И не то чтобы Кадгар любил сюрпризы, но с песками времени нельзя было шутить. Даже Бронзовому Крылу. 　　Пророческие сны вели себя как и все остальные: ещё секунду назад Кадгар отчётливо помнил каждую секунду, но теперь образы ускользали, оставляя после себя смазанные картинки и ощущения. 　　Армия. Старик. Пустота внутри — вместо магии. Небеса, бушующие зелёным огнём. И прикосновение к шее, там, где заканчивалась линия роста волос… 　　С этим нужно было что-то делать. Как можно скорее. 　　И Кадгар понял, что делает, только тогда, когда заканчивал чертить на полу орочьи руны. 　　Пентаграмма привычно вспыхнула аркановой мощью, и Кадгара чуть повело: он не подраcсчитал, что всё ещё был уставшим. Проклятое заклятье Ксавия наверняка тянуло магию и во сне тоже. Отсюда и вспышки волшебного сомнамбулизма. 　　Слова скатывались с языка почти рыком, и Кадгару пришлось опереться ладонями об пол, чтобы не свалиться даже из сидячего положения. 　　Он на мгновение зажмурился, подождал, когда голова перестанет кружиться, а в ушах растает звон, и поднял взгляд. 　　Что-то было не так. 　　Что-то кроме того, что демон не проронил ни слова и очевидно преклонил колени, закрываясь крыльями, одно из которых снова ударило в невидимый барьер и неуклюже распласталось по нему — так неестественно, что казалось, будто оно сломано. 　　Кадгар осторожно поднялся, стараясь не делать резких движений. Ноги, к счастью, всё ещё его держали. О посохе он и не вспомнил, — прочёл заклинание так, безо всякого проводника — а тот бы неплохо ему сейчас подсобил. 　　— Эй? — прохрипел Кадгар. 　　По комнате разлилось тяжёлое демоническое дыхание, — в такт движениям одного из крыльев — и Кадгар инстинктивно вытянул вперёд руки, словно ему предстояло иметь дело с загнанным животным. 　　Он метнул взгляд в сторону посоха, но решил не нырять за ним к стенке. Что-то клацнуло о доски. 　　— Чт… 　　Кадгар успел только открыть рот и тут же с ужасом выдохнул: обе демонические руки тяжело опустились на пол, — значит, клацали когти — а следом на меловые узоры, артефакты и кадгаровский плащ хлынула кровь. 　　Хлынула разом, словно кто-то выдернул из раны меч, который, как все знают, не стоило трогать. Должно быть, демон зажимал рану рукой, а потом… 　　Кадгар оказался в кругу так быстро, словно всё ещё был в подвале, и голову туманили вино и вина. Кровь была красной, тёплой и липкой, и её было слишком много, и Кадгар одновременно вспоминал все те крохи лечебной магии, о которой с неохотой читал и которую вдалбливала ему в голову деревенская знахарка, и пытался осознать происходящее. Демоническая кровь не должна была быть такой… обычной. Такой человеческой. Она должна была светиться и обжигать, подобно скверне. Должна была разъедать железо. Должна была оставаться внутри тела, не заливать собой весь пентаграммный круг и самого Кадгара в придачу. 　　Кажется, он что-то шептал: то ли заклинания, то ли какие-то глупости. 　　Тяжесть демона легла на его плечо, а потом тот, наконец, подал голос. 　　— Верни… верни… меня… 　　Кадгар нервно рассмеялся. 　　— Ты бредишь! И теперь уж точно с ума сошёл! Вернуть туда, где вот это… — Кадгар вспомнил правильный порядок слов, прижал ладонь к рассечённой плоти и зашептал заклинания. 　　Он никогда не был особенно хорош в лечебной магии. Да и кто был? Эта была прерогатива тех, кто исповедовал Свет. Кто, может быть, даже верил в него. 　　Да и не сделал бы Свет в данном случае только хуже? 　　Кадгар потянулся к крохам Скверны, которые просто обязаны были остаться в его аркановых запасах, но вновь наткнулся на пустоту. 　　— Верни… — горячо рыкнуло куда-то Кадгару в шею. — И выжди… Иначе они… заметят… 　　Когтистые пальцы демона с трудом сомкнулись на руке Кадгара — той, которую он не прижимал к ране — и отвели в сторону. Ниже, ниже, ниже… прямо к краю пентаграммы. 　　Кадгар не успел её вырвать: его собственные пальцы мазнули по мелу и нарушили целостность круга. 　　И остатки демонической крови тут же ринулись за его пределы.