В [моём] будущем нет ничего, кроме демонов

      Иллидан не был демоном.       «Какой ты молодец, Кадгар», — скрипел зубами Кадгар и качал головой. — «И как же ты умудрился это понять? Может, тебе ещё об этом и книгу стоит написать?»       Конечно, Иллидан не был демоном: Кадгар провёл достаточно времени с иллидари, чтобы удостовериться в этом. Отличия между ними были не только в убеждениях, и не только технические, вроде того простого факта, что охотники на демонов сражались с внутренними демонами куда более буквально, чем все знакомые верховного мага. Конечно, иллидари не щеголяли крыльями и множеством прочих демонических атрибутов постоянно, в отличие от своего «владыки», но даже так назвать их «демонами» было бы большой ошибкой. И не только потому, что они могли бы очень яростно на это отреагировать.       Иллидан не был демоном, но Кадгар настолько привык называть его именно так, что теперь не мог от этого отделаться. «Мой демон» засело в голове чуть ли не так же прочно, как все те заклинания, которые он выучил первыми, и услышанная однажды в Шаттрате мелодия, которую Кадгар с радостью бы выскреб из воспоминаний. Обращение выскребать не хотелось, даже несмотря на то, что оно было неправильным. Дважды неправильным, потому что, конечно, Иллидан принадлежал только самому себе, и потому на любое упоминание о пророчестве скалил зубы и недовольно помахивал крыльями. И, кажется, даже топать начинал громче, но с этим нельзя было быть уверенным наверняка: земля на Расколотом берегу была недостаточно твёрдой, чтобы поднимать под чужими шагами тучу пыли или добавлять драматизма походке.       В такие моменты Иллидан походил на взъерошенного ворона даже больше, чем сам Кадгар, — а это, судя по замечаниям его братьев и сестёр, было огромным достижением. Пусть у Иллидана было преимущество, — у него, в конце концов, всегда были крылья, и волосы темнели вороновыми перьями — но это Кадгар забавно приподнимал плечи и втягивал голову, а также отвлекался на блестящие вещи. Не то чтобы всем было об этом известно: Совет Шести пытался подкупать его дорогим вином и дорогой одеждой, что было в корне неправильным подходом. Любой из иллидари сумел бы подкупить Кадгара с большей эффективностью, если бы им было это нужно. Впрочем... Джейс однажды притащил ему россыпь кристаллов из северной Азсуны, и Кадгар помог ему с плетением арканы. Но дело было, конечно, ещё и в том, что в этом случае Кадгар действительно хотел помочь.       Совет Шести — теперь парящий в тёмных небесах над Каражаном, в относительной безопасности — не особо настраивал на помощь. По крайней мере в тех вещах, которые требовали подкупа.       Строительство магических сооружений для обороны от Легиона и поиск способов проникновения в Гробницу подкупа не требовали — только тянули из Кадгара силы, здравомыслие и спокойствие. Когда он выходил из поставленной наспех палатки, наполовину заваленной книгами и свитками из каражановской и даларановской библиотек, и поднимал взгляд в хмурое зеленоватое небо, пытаясь понять, уже утро или пока ещё утро, Кадгар радовался, что Атиеш всегда под рукой. Из посоха всё ещё получался отличный... ну, посох. На который можно было бы при желании опереться.       Кадгар был почти уверен, что пару раз ему даже удалось заснуть стоя, уткнувшись лбом в деревянного ворона, во время обсуждения постройки фундамента. Он почти не жалел об этом.       Многие обитатели лагеря провожали его сочувствующими взглядами, а некоторые пытались осторожно намекнуть о важности отдыха. В один особенно памятный день пандаренка из храма Нефритовой Змеи вызвалась показать ему технику медитации, которую он поклялся никогда на себе не пробовать: выглядела она не только опасно, но и даже как-то болезненно. Спина Кадгара спасибо ему точно не скажет. А, может, все кости его организма откажутся с ним сотрудничать. Разом.       Половина сочувствующих взглядов была вызвана вовсе не синяками под Кадгаровскими глазами, в этом он был уверен куда больше, чем в полудрёме стоя. В конце концов, не все видели, как Кадгар проводил свои ночи (в основном уткнувшись в очередной нечитаемый манускрипт), но все слышали, как он проводил свои дни.       Они с Иллиданом ругались, почти не переставая.       То есть, для окружающих это наверняка так и выглядело, потому что Кадгар взмахивал руками и хмурил брови, а Иллидан шипел, драматично жестикулировал когтями и распахивал крылья, словно это могло помочь его аргументации. Чаще всего это лишь помогало запутаться в них порывам ветра, и Иллидана кренило в бок, но в пылу обсуждений он даже в лице не менялся, — только увереннее переступал с копыта на копыто, чтобы сохранить равновесие. И пусть они в самом деле не сразу сошлись на том, из чего лучше укладывать фундамент новой башни — тут их обоих оборвал куда более сведущий в таких вопросах мастер над строительством, которого не волновали, какие камни были лучшим магическим проводников, потому что строить нужно было с учётом геологии островов, а не материалов. Пусть в день, когда Иллидан сообщил, что ставка охотников раскинулась на севере, в стороне от основной кампании, Кадгар неосознанно вплёл в собственный голос раскаты грома и притянул к краю острова шторм. Пусть они не могли даже нормально пообедать — в отведённых под это навесах вокруг них всегда образовывались незанятые места, потому что никому не хотелось попасть в очередной эпицентр бури...       Ладно, Кадгару стоило признать, что впечатление они производили не самое лучшее. Но что для магов, готовых зарываться в самую суть вещей, парочка хороших споров? Вполне естественное времяпрепровождение. К тому же, теперь Кадгар в самом деле мог спорить с Иллиданом касательно тех вещей, о которых раньше только и мог, что яростно записывать, не жалея ни пергаментов, ни своих пальцев.       Кадгар так долго работал с Советом, к решению которого прислушивался лишь в пол-уха, что забыл, каково это: спорить, не закрываясь витиеватыми словами и вежливыми улыбками. Улыбки Иллидана не были вежливыми. Они были насмешливыми, хитрыми, иногда недоумёнными и всегда, всегда опасными. Не только потому, что полнились острыми клыками, и не только потому, что именно предвещали, но и... Хотя нет, нет, только поэтому.       — Ты с ума сошёл! — срывалось с губ Кадгара, и он лишь спустя несколько мгновений понимал, что, может, в адрес того, кто провёл в темнице десять тысяч лет, тактичнее было бы использовать другую фразу.       — Если и так, — отвечал Иллидан безо всяких пауз, даже крыльями не хлопнув, словно его это в самом деле не волновало. — То безумие — наш лучший выход.       И в тот раз он оказался прав. Может, в борьбе с Легионом стоило прислушиваться не только к рациональной части разума. В конце концов, Кадгар и так не всегда это делал.       — Они явно собрались там неспроста, — хмурил брови Кадгар. — почему бы нам просто не проверить...       — Это ведь мурлоки! — вскидывал руку Иллидан, а потом повторял, словно этого было достаточно. — Мурлоки.       Когда мурлоки в самом деле превратились в проблему — и когда один из них оказался крылатым, с обоюдострыми фигурными клинками и повязкой на глазах, — Кадгар не без наслаждения произнёс «Я же говорил».       — Ты себя убьёшь.       Этого Кадгар не слышал — в том смысле, что вкрадчивые, тихие слова, вылетающие из-за ряда заострённых зубов, не повисали в воздухе, словно клинок. Иллидан не произносил этого вслух, но иногда Кадгар всё равно их слышал.       В том, как Иллидан настойчиво заходил в его палатку, путаясь иногда в тканевых отворотах, и задувал оплавившиеся свечи или развеивал пальцами светящиеся руны: в темноте оставались лишь зелёные угли его собственного демонического взора. Укоризненного, потому что Кадгар давным-давно научился их читать.       В том, как иногда Кадгар просыпался и находил рядом, на очищенном от пергаментов куске стола, деревянные плошки с ещё тёплыми овощами и дымящимся чаем.        В том, что иногда, когда его демону (нет, ну в самом деле!) хотелось обнажить в споре клыки, он вдруг опускал раскинувшиеся было крылья, цеплялся когтями их за плечи и медленно выдыхал.       И Кадгар не особо понимал, как ему на всё это реагировать — кроме как совершенно обычно, принимая, как должное. Они продолжали спорить о том, что руны нельзя размещать на камнях в радиусе километра от Гробницы, пока Иллидан цеплял когтями хлеб со стола и перекладывал его на тарелку Кадгара. Когда маг просыпался посреди ночи с прилетевшим в голову словно копьё Одина решением проблемы и бежал искать своего демона, потому что обсуждение конечно не могло подождать утра, в его сторону даже головы не поворачивали — только иногда ворчали с утра, невыспавшиеся. И Кадгар не думал об этом, потому что у него не было времени об этом думать: магические формулы сами себя не напишут, Саргерас сам собой не исчезнет (как бы того ни хотелось).       Но ещё оставался океан.       Иногда, в особо тёмные ночи, когда в небе над берегами сквозь тучи не прорывался ни лунный свет, ни редкие звёзды, Кадгар пытался запустить в океан пальцы.       Легонько — так, чтобы не потревожить глубины, скользнуть по поверхности. Может, получить несколько ответов. Или разомкнуть волны, обнажить их до самого дна, зарыть руки в илистое дно, сложенное из звёздной пыли, и покончить со всем раз и навсегда.       — Нет, — прорычал Иллидан, когда впервые достал Кадгара из тёмных метафорических вод за шкирку — великий чародей, заметивший дурость другого чародея.       — Нет?.. — выдохнул Кадгар, страшившийся в тот момент самого себя.       Время шло, корабли Легиона множились, а они будто бы совсем не приближались к разгадке. К решению. К ключу.       Может, настало время использовать все ресурсы. Все до капли.       В конце концов, что значит один человек в масштабе Вселенной? Кому какое дело, если погаснет ещё одна звезда?       Кадгар кашлял и отплёвывался от этих мыслей, которые принадлежали будто бы не ему. Подхваченная под водой инфекция. Шумевшая в ушах ложь.       — Ты обещал научить меня плавать, — прохрипел он совсем не осуждающе.       И Иллидан молчал — так, словно жалел о своём обещании. Так, словно жаждал приступить к нырянию ещё вчера. Так, что Кадгар совсем не понимал его — хотя это казалось почти невозможным. Его демона было легко читать — не то что последнее сочинение некоей Тенирии, зарывшейся в метафоры так глубоко, что она вряд ли понимала, что не стоило сравнивать разделку туш с начертанием аркановых графиков.       Иллидан не пробурчал в ответ побеждённое «обещал».       И однажды перестал ждать.