В [моём] будущем нет ничего, кроме демонов

      У них не было времени.       Будь его воля, он бы сам добрался до Гробницы, а оттуда — к престолу Саргераса, где бы он ни захотел его воздвигнуть — и вырвал бы сочащееся скверной сердце из его груди. Пусть даже для этого пришлось бы использовать все когти — и те, что на крыльях тоже.       Но однажды он уже поторопился. Однажды он уже решил, что его армия готова, и… что ж, все знают, к чему это привело.       К темноте смерти и холоду мёртвого океана, так не похожего на тот, второй.       Иллидан ещё помнил, как сомкнулись вокруг него аркановые волны — словно тиски, выбив из лёгких весь воздух, а из головы — мысли. Скверна заскворчала. Океан зашипел в ответ. А потом оба полились по пентаграмме — один ручеёк над другим, не смешиваясь, но соприкасаясь, вышибая искры из пустоты вокруг — и выдернули из Мироздания целый город. И вернули его обратно — в нескольких тысячах миль от разверзающегося неба.       Волны сжали Иллидана по плечи — дышать, хоть и не без труда, получалось. Кадгара накрыло с головой. И рвануло вниз.       Вверх — самое знакомое для охотника на демонов направление. Там, наверху, обычно и ждёт их добыча.       Тогда Иллидан не охотился. Непривычное чувство.       Теперь же… что ж, это можно было назвать охотой за знаниями — самым ужасным пороком всех волшебников. Когда-то именно он привёл в этот мир демонов. Когда-то именно он выжег золотые глаза из пророчества.       Но что, если разделить этот порок пополам?       — Вдох, — приказал он скорее самому себе, чем тому, кто вырос на острове, где все были с океаном на короткой ноге. Конечно, целый океан магии — не то же самое, хоть и тоже непредсказуемый, опасный и таящий бури не только над поверхностью, но и в глубине.       Чужая магия встретила его сначала стеной — дрожащей, словно туман, но непроницаемой, словно каменные стены старого волшебного замка.       Иллидан знал, как видит его аркановый океан сейчас, когда его хозяин ещё сидит на берегу и смотрит на своё отражение — как демона. Сотканного из пламени и обещаний вечной боли. Как великого обманщика и тюремщика.       Последнее было бы почти забавным — при других обстоятельствах.       Кадгар упоминал, что Саргерас вырвал его из привычной аркановой мощи. Мимоходом, словно это совсем неважно. Словно это всё ещё причиняло боль.       Иллидан протянул руку — когти сомкнулись на запястье, в котором билось нечто бесконечно простое и бесконечно прекрасное. Океан лизнул берег.       Шаг назад. Ещё один. Иллидан сделал вдох, сложил крылья и упал назад.       Октариновый свет ослепил его — истинное зрение растворилось в темноте, но когти всё ещё держали. И Кадгар тонул рядом, утягивая Иллидана следом.       Скверна шипела.       Расправить крылья — океан выталкивал его прочь. Но Иллидан не разжал пальцев.       Выдох.       Начало было положено.       Оба были нетерпеливы: мир заканчивался, не обещая, что начнётся вновь. Небеса изрыгали зелёные молнии. Пророчество повторялось из уст в уста, шумело в ушах Иллидана морским прибоем.       Они ныряли.       Спали ли? Когда Кадгар прикрывал глаза, утыкаясь лбом в ближайшую поверхность — иногда Атиеш — Иллидан старался не вспыхнуть.       Не будет никакого смысла, если они ничему не научатся и ничего не решат.       Ни в чае, ни в спорах, ни в бездонном океане.                   Когда Иллидан терял то ли терпение, то ли последнюю надежду — надо же, она вообще у него есть, всем смеяться — он отправлялся к своим иллидари. Даже если они не понимали, то хотя бы делали вид. В них тоже жили демоны, подгоняющие вперёд. Демоны, которых призвали лишь однажды, в отличие от самого Иллидана. И всё же.                   Они ныряли.       Скверна шипела. Аркана выталкивала наверх, и Иллидан не разжимал руки.                   Днём они спорили до хрипоты об очередном демоническом корабле. Вечером Иллидан сам влетел в его двигатель и разорвал когтями пылающие трубы.       Ночью эти когти сомкнулись вокруг бьющейся жилки.       Волны захлестнули их с головой.                   Кадгар не терял ни терпения, ни надежды. Как в нём оставалось воздуха на то, чтобы шутить свои дурацкие шутки и задавать свои дурацкие вопроса — загадка похлеще Гробницы и её Столпов.       В одни дни ныряли глубже. Океан шипел, словно рассерженное Солнце, заливаясь в демонические лёгкие и осыпая их октариновой солью. Будешь знать, как лезть, куда не надо.       В другие едва могли зайти по щиколотку.       Тогда — книги, бесконечные разговоры с теми, кто мог хоть что-то знать.       Полушутливое «позвать бы Совет, а?».       (Как будто бы они не добавили им совершенно ненужных споров).       Вопросительно движение крыла — сегодня?       Никогда — отказ. Кадгар нырял даже тогда, когда его трясло: то ли от ассоциаций, то ли холода пустоты, то ли от жара вспененной поверхности.       Иллидан выныривал раньше и тянул наверх.       Не будет никакого смысла ни в чае, ни в спорах, ни…       Когти — всё чаще на пульсе. По привычке. Чтобы проверить.       Волны всё ещё сжимают, но не как тиски. Получается дышать: октариновые пузырьки тянутся к поверхности.       Иллидан пропустил тот момент, когда чужой океан начал ощущаться на щитах из скверны как успокаивающая припарка. Как воды лунного колодца в ночь после охоты. Кажется, так было всегда.       Скверна горит под водой, словно огонёк в лесу: магия дрожит от собственной мощи. От предвкушения.       Когти — вокруг запястья. Пальцы — на бьющейся жилке.       Они не видят дна, но огонь освещает крылья, и волосы, и ремни — всё в кромешной тьме океанской бездны.       Порок любопытства, разделённый на двоих — это успех.       Иллидан улыбнулся бы, если бы мог. Кадгар наверняка улыбается.       А потом они минуют око бури, и океан взбалтывает таившаяся внизу буря, и Иллидан не может расправить крыльев, и Кадгар не может зацепить их крюком, и оба тонут, тонут, не могут дышать…       Это обжигает не скверна. Пустота.       Оба отчаянно ищут. Оба находят.       Долгожданный вдох: незнакомый знакомый вкус. Клыки, уткнувшиеся в мягкость. Немного отчаяния.       Иллидан не хочет открывать глаза. Он не знает, как их закрыл. Почему не видит привычные очертания аркановых и прочих следов — только чувствует чужое дыхание опасно близко. Прижимающиеся к татуировкам руки — вокруг одной из них всё ещё сжаты его когти.       Они на коленях. Тяжесть рогов тянет Иллидана к Кадгарову плечу.       Океана нет, но он будто бы всё ещё обнимает его. Подпитывает пламя вовсе не Скверны.       Разжигает.