В [моём] будущем нет ничего, кроме демонов

      Что было бы до эпилога?       Ну, конечно, беспокойства по время рейда гробницы Саргераса (Кадгар стал более ещё более бесшабашным и готов был закончиться ради победы). Кадгара там сдерживали призрак предыдущей Хранительницы и сам Иллидан. Канонично, так что грех не воспользоваться.       Потом — уже прущий вперёд Иллидан, оставивший проход на Аргус и хвалящий инициативу Велена, ринувшегося на корабль. Такие у этих магов соревнования. Надо же чем-то меряться.

***

      Не то чтобы Кадгар планировал подслушивать.      В путешествии на дренейском корабле есть свои недостатки: снаружи он кажется целым городом, а внутри оказывается музыкальной шкатулкой-переростком, которая звенит и бряцает, и выдаёт тебя с головой. Может, так было задумано: стук копыт означал прозрачность передвижения, и это наверняка говорило что-то возвышенно о дренеях как о расе. Иллидан не был дренеем, но его шаг тоже отдавался от стен и звучал. Звучал по-особенному: Кадгар с лёгкостью научился отличать его от остальных. (Сообщать он ему об этом, конечно, не будет). <...>         — Ты не обязан...        Не обязан этого делать? Не обязан прислушиваться к пророчеству? Не обязан поддерживать в окружающих эту почти нелепую надежду на то, что всё будет хорошо, потому что среди них есть Избранный?       Кадгар пытался подобрать нужные слова и не мог. Но Иллидан понял его и без того. Может, однажды они смогут обходиться вообще без слов.

***

      Зера... Зира... Как её там у нас перевели? Моя любимая сцена всея Легиона и всея Иллидана, пожалуй, тоже — Я и есть мои шрамы.       Главы, в которых шум двигателя Виндикара переплетается со сложными религиозными и дружественными эмоциями Кадгара. Убили богиню, но богиню, которая готова была пожертвовать ради победы всем — и так вышло, что это "всё" оказалось не ей самой, а Иллиданом. Для неё это выглядело как "мы тебя исправим", для Иллидана — как "мы подгоним тебя под узор, в который ты не влезаешь". Его не надо чинить, спасибо большое.       Тут было бы много злости. На друг друга и самого себя. Со всех сторон! Немного фанатичного Туралиона на фоне. Немного понимающей (не то чтобы она этого хотела) Аллерии тоже.       И то, с чего я вообще начала про них писать: с отчаянной борьбы с судьбой. Это вообще моя любимая тема. Вы наверняка заметили, тут ведь тоже пророчество в названии! Которое уже сбылось. И сбывается. И, может, будет сбываться... ведь так?       Кажется, всё, что вокруг "I am my scars" — это самое ядро, которое я и не выдерживаю пока как автор. Мне тоже надо поцокать по "Виндикару", но я боюсь, что уже поздно.       Потом Аргус. Боязнь не успеть по отношению ко всему вообще. Когда, как не у конца света. Когда, как не сейчас.       ПАЛАТКИ.       Отчаяние пополам с огнём.       Океан, в котором они научились дышать.       И постепенное осознание того, что, может, всё получится. Трон Пантеона. Почти победа. А потом...       Глава, в которой демон принимает решение.

***

      У них не было времени.      У Кадгара никогда не хватало времени: в семнадцать ему казалось, что у него впереди вечность, в восемнадцать — что у него не осталось ни секунды, а во все последующие за этим годы секунды превратились в мгновения до конца мира. Их было много, этих концов. Так много, что то, что ни один из них так и не случился до конца, было больше чудом, чем результатом слаженных усилий всех причастных.       Вот как всё случилось: Кадгар зацепил заклинанием и Иллидана тоже.       По привычке потянулся к бурлящей, дикой магии скверны, аккуратно заарканил её в петлю и начал вырисовывать круг, который унёс бы их отсюда, из пустынного, ревущего Трона Пантеона, домой.       И почувствовал, как ленты его магии разбиваются о горячий щит. Зашипел от боли и неожиданности, распахнул глаза — когда успел зажмуриться? Зачем? Чтобы сосредоточиться? Чтобы не видеть пустоту космоса, от которой по коже бежало целое войско мурашек?       Это была знакомая магия — ядовитая и опасная, если рассуждать стереотипами, но почти успокаивающая, если вспомнить, чья она.       Иллидан не оглянулся. Может, не позволил себе. Может, не мог оторвать взгляд от Павшего Титана, сверхновой пылающего в своей новой тюрьме.       Его имя умерло на языке Кадгара, и он отозвал свою магию — убрал, как обожженную руку, бережно и настолько медленно, насколько это было возможно.       Если бы голос Кадгара раздался над Троном, всё стало бы только хуже.       И он вернул всех на израненную планету, которой была нужна помощь. Всех, кроме одного.

***

                  Вот как всё закончилось: Кадгар снова потерял своё будущее. Потерял многое. Кроме мира, конечно. И проклятого посоха.

***

      И после пустоты посреди победы, этого неполного, жуткого с учётом всего чувства — вот тогда уже эпилог.

Эпилог

      Кадгар смотрел в небо, которое теперь, без разрывающего горизонт зеленеющего Аргуса, казалось пустым. И думал о том, что Ксавий соврал ему дважды.       В его будущем действительно были демоны. И только один из них имел значение.       Но теперь это будущее превратилось в прошлое.       Кадгар вздохнул, оперевшись на Атиеш — он не использовал его даже для того, чтобы превратиться в ворона, это ли не ироничное стечение обстоятельств. Иллидан был, конечно, прав, когда почти тридцать лет назад сказал, что посох будет ему только мешать. Он был прав, ещё будучи безымянным демоном, который заставлял молодого Кадгара бороться с любопытством и самим собой. Ох, звенящие осколки Наару, каким он был глупым. Да и сейчас не то чтобы стал сильно умнее. Иначе не огрызнулся бы на Велена, поговорил бы с Туралионом, сделал бы хоть что-то разумное и достойное его положения, а не ушёл бы после победы на Аргусе в ночь, пожираемый беспомощностью.       У него не было на это времени. У мира не было на всё это времени, потому что ему было всё равно, что там за буря бушует внутри нового Хранителя и как он намеревается с ней справляться. В планете торчал гигантский меч, она истекала кровью, и где-то в её недрах уже ворочалась причина для новой войны.       И у Кадгара не было времени, потому что он должен был что-то сделать. Исправить — если не всё, то хоть что-нибудь. Куда-то побежать. На кого-то прикрикнуть. Решить чьи-то проблемы…       Кроме, конечно, своих.

***

            Магия не может исправить всё на свете.       Но кое с чем она была в состоянии помочь. Должна была помочь. Почти обязана, потому что магия была частью Кадгара, а Кадгар — частью магии, и это чего-то да стоило, ведь так?       Он вернулся в Каражан. Это почти превратилось в привычку — Кадгар возвращался туда, где его жизнь началась и где его жизнь закончилась. В то место, которое мог назвать домом, но о котором порой почти не мог думать.       Башня дышала пережитым нашествием, магией и прошлым. Ступени под его ногами крошились, отсутствующие кое-где стены искрили октарином. Библиотека встретила его пылью, кухня — чудом уцелевшими чашками, от одного взгляда на которые хотелось...       Кадгар понял, что чертит так и не выпавшую из памяти пентаграмму лишь тогда, когда заканчивал последнюю руну. Выхваченный из очага уголь замер в последнем рывке вместе с сердцем. Где-то под Каражаном шумели воды океана. Где-то над Каражаном звенела бесконечная пустота космоса.       Ничего не выйдет. Кадгар знал это так же точно, как путь до родного берега, как запах сосновых дров в тёмных волосах, как тональность, с которой ревела Скверна. Но это мгновение в будущем был не только торчащий в планете меч и бесконечная ответственность, которая никогда, никогда спадёт с его плеч. В это мгновение в будущем было столько всего, что впору захлебнуться. В этом мгновение...       Кадгар дорисовал руну и произнёс слова. Океан отозвался ободряющим рокотом — возможно ли вообще в нём теперь утонуть? Ему не нужны были тотемы, заземления, не нужен был и посох... кажется, он оставил его в углу, и деревянный ворон сверлил его укоризненным безжизненным взглядом.       Ничего не произошло.       И через полчаса Кадгар отыскал котелок и заварил чай.

***

      Он не знал, сколько прошло времени.       За окном поднималось и опускалось солнце, взлетали стаи грифонов, шелестела листва. Планета кровоточила, и Кадгару снилось слепящее солнце. Ему снилось, что ему десять, и он заблудился в тумане. Книги в библиотеке ничего не знали о мечах размером с луну. Ему снилось, что во дворе шумели крылья, и бряцали доспехи, и ему хотелось принять гостей, но утром выбеленные демоническим огнём камни оказывались пусты. Чай горчил, особенно когда ему приходили письма, полные осторожных опасений, а потом — с королевскими печатями, которые ему совсем не хотелось вскрывать. Кровавые рассветы обещали войну — Кадгар устал от неё. Он больше не мог дышать её ржавой пылью и пустыми обещаниями. Он читал книги и консультировался с теми, кто не пытался вытащить его из башни. В пустыне торчал огромный клинок. Книги обещали целое море чудес, но ни одно из них не могло помочь, не подсказало ни одной нужной чёрточки, ни одного нужного клада. Кадгару снилось, как он просыпается в ворохе одежды посреди бесполезной пентаграммы, и бежит вверх, на звук трескающихся крыльев и клацающих зубов — и там, наверху, его встречало самое страшное. Взгляд Саргераса на знакомом лице.       Кадгар просыпался в холодном поту. Нырял. Заваривал чай. Возвращался в библиотеку.       Неудивительно, что однажды он потерял равновесие, потянувшись за очередным оббитым кожей томом, обещавшим запретные знания.       Кадгар нынешний куда лучше управлялся с заклятьем "Пёрышка", но успел о нём только подумать: ноги его упёрлись во что-то твёрдое. Руки больше не держались за скрипучую лестницу. На мгновение свет далёких звёзд ослепил его.       А потом он огляделся: Трон Пантеона выглядел так же, как и тогда, когда они оставили его. Разве что великанских фигур на фоне поубавилось, а на каменном узорчатом полу алела знакомая пентаграмма.       — Да ты тут целый аэродром начертил, — присвистнул Кадгар и осмелился поднять голову (которая, к слову, жутко кружилась — так, словно октариновый океан затягивал его в водоворот. Какое забытое чувство).       Иллидан не ответил.       Он стоял у самой границы круга, словно боялся переступить черту. Может, и в самом деле боялся.       На глазах его больше не было повязки, и демоническое пламя отбрасывало на кожу жутковатый свет. Татуировки горели, вокруг крыльев вился сумрак, похожий на дым догорающего костра. Похоже, заклинание тянуло из него немало сил, раз Скверна напомнила о себе таким набором спецэффектов.       Кадгар аккуратно опустил выхваченный-таки из библиотеки томик на древние камни, поднял руки в каком-то инстинктивном первобытном жесте и сделал шаг вперёд. Совсем как тогда, впервые, в стенах Каражана.       — Ты… в порядке вообще? А то я даже представить не могу, чего тебе всё это…       Договорить Кадгару не дали — он вдруг оказался зажатым между крыльями, которые продолжали тлеть, и демоническим телом. Удивительно холодным на ощупь — это с такой-то огненной феерией на фоне.       Иллидан выдохнул где-то у самого Кадгарова уха, и тот почувствовал, как чёрные когти зарываются в его шевелюру. Осторожно, совсем как тогда, когда коснулись руки восемнадцатилетнего Кадгара в первый раз.       Похоже, в будущем тюремщика Падшего Титана не было ничего, кроме одного мага с сомнительным чувством юмора. А в будущем Кадгара снова появились демоны. Но на этот раз он был этому даже рад.