Дом там, где сердце

      Бумажные журавлики заполонили весь стол.       Символы надежды, как однажды сказала ему мама, а бабушка Мэй подтвердила.       — Да, а-Чжань, — произнесла она своим трескучим голосом, держа в руках как раз один из таких журавликов, — символ веры, надежды и сбывшейся мечты.       Если честно, Сяо Чжань не особо тогда вникал во все это: ему было двенадцать, дивный возраст для забав, за которые влетало так сильно, что порой становилось даже не до смеха. Сяо Чжань и не смеялся, лишь хмуро смотрел на маму с бабушкой из-под челки, закрывшей глаза, но шкодить потом не переставал.       Дивное, дивное время было тогда.       Действительно.       — Чжань-гэ, не отвлекайся.       Сяо Чжань невольно улыбнулся: Ибо, поджав губы, трудился в поте лица, и в его руках, словно ухватив крохотную частичку волшебства, оживала очередная маленькая разноцветная птица. Если представить, то можно было услышать, как раздавался тихий шорох-шелест, после которого птица, неуверенно покачнувшись, взмывала в воздух, маневрируя в слабом потоке. Словно бы Ибо, его Бо-ди, был чаровником из детских сказок.       Хотя, если подумать, то Сяо Чжаню всегда так казалось.       Ибо смотрел иногда так, что во взгляде его Сяо Чжаню чудилась необычайно притягательная тьма. Она, словно сирена, пела ему песню, завлекала на скалы, а Сяо Чжань — шел. И разбивался, подобно кораблю, на осколки-части. А Ибо собирал их бережно, прижимая к себе Сяо Чжаня настолько сильно, что тому не хватало воздуха, и потом целовал. Нежно, неторопливо, до тех пор, пока перед глазами не расплывалась реальность разноцветными пятнами, а сердце не заходилось в неистовом ритме и не застывало, сжимаясь от невысказанных и переполняющих все естество чувств.       Ибо говорил с ним, смеялся, шутил, обнимал, шептал на ухо какие-то смущающие глупости, держал его в объятьях, и у Сяо Чжаня болело и тосковало сердце, билось о грудную клетку в мучительной надежде оказаться в чужих руках.       И оказывалось — каждое мгновение, проведенное вместе с ним с момента, когда начался их роман, когда их история родилась из невысказанных претензий, необузданных чувств и поспешных, совершенно безумных действий; когда их историю охватила самая настоящая любовь.       — Чжань-гэ!       — Прости, Бо-ди, — выдохнул он, улыбаясь виновато, — задумался.       — Гэ, мечтает? — в голосе Ибо вдруг послышались игривые нотки. Сам он словно бы подобрался, поднял на Сяо Чжаня взгляд, а тот в который раз ощутил, как замирает сердце — сделавшее один единственный удар, оно остановилось, а потом вспыхнуло, возрождаясь, подобно фэнхуану*.       Снова и снова, день за днем, оно наполнялось нежностью, лаской, томилось в ожидании; сердце обретало свой дом.       — Немного, — признался он.       Ибо прервался, сжимая меж пальцев оранжевый листок. Журавлик был почти готов, Сяо Чжань аккуратно высвободил из рук Ибо бумагу, продолжая его создание.       — Гэ? — Ибо прищурился, лукавые нотки зазвучали сильнее. — Поделишься?       — Я думал, — Сяо Чжань прикрыл глаза, нежно и мягко отвечая, — что Бо-ди знает: все мои мысли только о нем.       — Прямо все-все? — Ибо прищурился, фыркнул. — Чжань-гэ совсем не умеет врать. Снова думал о своих Драконах?       — Почему же о моих?       Орешек, мурлыча, забралась к ним в помощь. На шее ее звенел тихой трелью колокольчик, повязанный сзади красным бантом — ей не нравилось, она то и дело пыталась стянуть его лапой, но все никак не могла достать. Сяо Чжань только тихо смеялся, когда кошка перебирала маленькими лапками, размахивала хвостом и перемещалась из одного угла стола в другой, глядя на Ибо своими большими ореховыми глазами — помощник из нее, если честно, был тот еще.       Но Ибо нравилось: он тянул к ней руку, чесал за ушками, тихо приговаривая «моя хорошая девочка». И порой Сяо Чжаню казалось, что ее он любит больше, чем кого-либо или что-либо на свете, больше Сяо Чжаня.       Глупости какие.       Ибо взял Орешек на руки, посадил к себе на колени и дал поиграться с ненужным листочком. Она ловко подцепила коготочками, зашуршала им, бодая задними лапками и пытаясь укусить, а потом и вовсе замурчала, когда Ибо, не удержавшись, пальцем провел у нее меж ушами.       Сяо Чжаню вдруг нестерпимо, до самой дрожи в руках, захотелось их нарисовать. Сохранить не только в памяти этот удивительно трогательный момент, согревающий так сильно, что казалось от охватившего тепла можно сгореть в одно мгновение. Он задышал чаще, чувствуя, как его переполняют эмоции, как сердце сжалось, застыло на секунду, а потом забилось сильно-сильно, гоняя по венам чистую эйфорию.       — Хорошо-хорошо, — вдруг произнес Ибо. Поднял на Сяо Чжаня взгляд, серьезный, пристальный, темный-темный, и в нем вдруг Сяо Чжань увидел рыжие отблески костра, чье пламя бушевало в неистовом танце. — Чжань-гэ же помнит, с чего все началось?       Сяо Чжань кивнул: такое не забывается.                            

****

             Воспоминания составляют нас.       Все наши поступки, все наши решения, все действия, все чувства — воспоминания; короткая или долгая, счастливая или же полная горечи и сожалений, но жизнь.       Оказывается, чтобы они не исчезли, не растворились в мирской суете, всегда нужно было помнить.       Сяо Чжань помнил. Помнил, сжимая в руках уже изношенную временем заколку; повязывая ленту на запястье — волосы пришлось остричь, жизнь продолжалась, сложная и совершенно суетливая, и нужно было ей соответствовать.       Жизнь шла своим чередом, менялись столетия, но в памяти навечно застыло то время. А вместе с ним, остановившимся, словно замерзший горный ручей, остановилась и память, которой порой Сяо Чжань говорил: помни.       И он помнил.                            

****

                    Война действительно пришла с севера.       Сяо Чжаню было все еще двенадцать, он мало что понимал, но одно знал точно — все началось из-за стены.       Этой проклятой, совершенно бесполезной стены, которая лишила его друга и принесла смуту в их селение.       Многие говорили: стена нужна для безопасности. Она оберегает людей, защищает и служит опорой.       Но от кого нужно было защищаться? От Ибо, который никогда, сколько Сяо Чжань был с ним знаком, никого не обижал? Или же от его Учителя, что скрывался средь гор и не показывался никому на глаза? Это только Ибо любопытный, выбрался к нему, Сяо Чжаню, потому что Чжань-гэ смешной, мне захотелось его потрогать, Чжань-гэ понимает?       Они же оба — и другие Драконы, а-Чжань, ты же помнишь, что они ни за что не причинят людям вреда? — совершенно никого не трогали, жили меж облаков и гор, не показываясь, и если бы не та случайность, что свела юного Сяо Чжаня и маленького Ибо, то вряд ли бы кто-то о них узнал, кроме старой тетушки Мэй. Но и ее же считали сумасшедшей, не верили ее россказням, сторонились. Тогда почему?..       У юного Сяо Чжаня не было ответа.       Он спрашивал у мамы, смотрел на нее упрямым взглядом, а она лишь грустно улыбалась, обнимая его за плечи, и все тихо не переставала шептать:       — А-Чжань, ты можешь поплакать.       Но Сяо Чжань отчего-то не мог. Словно там, у ручья, несколько недель назад, он оставил все свои слезы. Будто бы Ибо, взмахнув черным хвостом, подцепил и утащил за собой его грусть, как самое важное для него сокровище. Он взял что-то еще, что-то очень нужное самому Сяо Чжаню, слизав это с его слез, — взял, чтобы никогда не отдать.       Но Сяо Чжань не верил этому. Не желал слушать глупую старую тетушку Мэй, что смотрела на него мутным взглядом, когда Сяо Чжань к вечеру после расставания с Ибо вернулся домой. Долго-долго смотрела, пока мама осматривала Сяо Чжаня и прижимала к своей груди. На лицо старой Мэй легла тень, губы сжались в тонкую линию, и она произнесла все тем же трескучим голосом:       — Это твоя вина.       Сяо Чжань не понимал, что она сказала. Потерянный, он прижимался к маминому боку — она гладила его по волосам, распущенным и спутанным от ветра, вытаскивала из них веточки-листочки, и руки ее, нежные, ласковые, такие родные, немного, но унимали образовавшуюся внутри него тоску.       А тетушка Мэй все вещала:       — Ты украл у Дракона сердце, и Боги разгневались. Наслали на магов севера морок, заставили их начать войну. Теперь они не остановятся.       — Неправда!       — Так ли это, дитя? — она ткнула в него сморщенным пальцем. — Ты приручил Дракона, кормил его, и он в благодарность отдал тебе свое сердце. Боги не одобряют подобных союзов, — причитала она, продолжая все тыкать в Сяо Чжаня пальцем, как в какого-то преступника. — Это только твоя вина, мальчик.       Ее слова были жестокими, тяжелыми, жгучими как пламя — Сяо Чжань слушал, обжигался о них, не дышал. И думал: он не преступник, он просто Сяо Чжань, а Ибо — это Ибо, мальчик-с-гор с глазами большими такими, что утонуть можно, Дракон — не его же, да, только вот почему тогда в груди болит только от одной мысли, что они больше не свидятся?       Почему же так больно, мама?       — Мы друзья, — сказал ей Сяо Чжань, тихо-тихо, на выдохе. Рыдания подступили вновь, охватили горло, что оно заболело. Так сильно, будто бы он снова наелся снега и льда, как когда ему было пять или шесть. Горло болело так невыносимо, что маленький Сяо Чжань не мог говорить — будто бы камень внутри, большой такой, огромный булыжник, и он мешает.       Тетушка Мэй его не слушала. Говорила снова и снова, а Сяо Чжаню хотелось, чтобы она замолчала. Чтобы она прекратила обвинять его в глупостях, потому что разве можно, разве можно, чтобы простая дружба могла причинить зло?       Глупости несусветные.       — Мы друзья, — упрямо повторил Сяо Чжань, шмыгая носом. Мама ласково провела ладонью по его щеке, утерла слезы, и он продолжил: — Вы врете все.       Наверное, это звучало грубо и неуважительно, раз мама предупреждающе надавила ему на плечи и тихо шепнула «а-Чжань!», и в голосе ее слышался немой укор.       Сяо Чжаню было все равно. Он поднял взгляд на маму — ее темные и красивые глаза заволокла печаль, а еще и тоска. Губы ее дрожали от невысказанных слез, пальцы на его плечах вдруг сжались, немного больно, заставляя его почувствовать.       — Мама, — тихо начал он, кусая губы, — я же не виноват?       — Не виноват, — сказала она поспешно, притягивая его к себе за плечи. Укрыла руками, шалью, спрятав в теплом коконе. Было темно, Сяо Чжань зажмурился, вдохнул ее аромат — пахло травами, молоком и немного локвой. Сяо Чжань вдохнул глубже, пытаясь насытиться любимым запахом, уже не замечая, как полились сильнее слезы. Мама лишь говорила: — Не виноват.       Где-то у них над головами громко вскрикнула горная птица.              

****

             Одна давняя легенда гласила: если Дракон добровольно отдал сердце человеку, то человек этот на веки вечные терял покой. Обмен равноценный — Дракон лишался сердца, а человек, получивший его, взамен терял душу. Их судьбы становились связанными, и нить эта настолько прочная, что не разорвать, даже если пройдут тысячи и тысячи лет. Мир может измениться до неузнаваемости, разрушиться и выстроиться заново, а Дракон и его человек все также будут принадлежать друг другу.       Сяо Чжань слушал эту легенду сквозь ухо. В печи потрескивал хворост, в доме пахло травами, теплым молоком и сладким хлебом, а еще немного — жасминами. Мамины руки были нежными, она водила гребнем по его волосам, тихо рассказывая очередную историю, и маленький Сяо Чжань наслаждался ее прикосновениями, ее теплом и голосом, пока она доносила до него эту дивную, но страшную легенду.       — Она очень страшная, — прошептал мальчик, и в уютной тишине его голос звучал немного испуганно.       Мама остановилась, убрала упавшие волосы с его лба, заправила за уши и спросила:       — Почему, а-Чжань?       — Потому что как же Дракон будет без сердца, а человек — без души?       — Ох, мой дорогой, — мама ласково улыбнулась, и от ее улыбки маленький Сяо Чжань немного успокоился. — Дракон и человек должны быть всегда вместе, чтобы все было хорошо.       — Я не понимаю. Драконы же живут в горах, мама, — Сяо Чжань приподнялся, упираясь ладошками в ее колени. Мама смотрела на него нежным взглядом, и в ее красивых глазах отражалось пламя печи. Сяо Чжань смотрел в это пламя, оно словно звало его, шепча на ухо какую-то небылицу. — Если Драконы живут в горах, а люди на земле, то как тогда они могут быть вместе?       Сяо Чжань не понимал: разве мама не знает? Всем же известно, даже старой Мэй, что Драконы никогда не показываются, что они живут высоко-высоко, летают на небе, словно божества, смотрят на всех и наблюдают. Она же сама ему говорила! Так почему сейчас у нее все по-другому?       Сяо Чжаню сложно, он старался сейчас уложить все в своей голове, но мысли такие сложные — ему еще мало лет, но когда он будет старше, подрастет немножко, то обязательно поймет!       Сяо Чжань уверен в этом.       Мама положила свою ладонь ему на грудь. Прямо в то место, где бьется сердце. Огладила немного пальцами, чуть сжала рубаху, а потом расправила складки и снова улыбнулась:       — Дракон подарил человеку сердце, отдал его, чтобы человек его сберег. Давным-давно, когда еще на небеса можно было попасть простым смертным, — Сяо Чжань удивленно пискнул, но мама пожурила пальцем, чтобы он сидел смирно и не мешал ее рассказу, — один Дракон спустился на землю. Передохнуть или просто полакомиться подношениями людей, но он спустился с небес и обжился в пещере близ одного селения.       — Мама, — маленький Сяо Чжань поджал губы, — я знаю эту историю. Ты уже рассказывала.       Мама засмеялась. Смех ее дивным колокольчиком разнесся по дому, Сяо Чжань почувствовал, как краснеет — она, наверное, посчитала его глупым, но он не глупый, он любит эту прекрасную историю любви, знает ее наизусть и сам уже может рассказать. Конечно, он не против послушать легенду-сказку еще раз — мамин голос всегда такой ласковый, такой нежный и теплый, будто бы солнышко; Сяо Чжань хотел слушать его всегда, даже когда вырастет и станет сильным мужчиной, воином, чтобы оберегать ее.       — Рассказывала, — согласилась она, — но послушай еще раз, хорошо?       Мальчик кивнул. Улегся поудобнее, оправляя одеяло, — их у него снова было два, и хоть стояло лето, но ночи в горах по-прежнему были холодными и ветреными.       А мама меж тем продолжила.       Дракон и Человек действительно полюбили друг друга, говорила она, настолько сильно, что не расставались — куда шел Человек, туда все время летел Дракон, оберегая от любых невзгод, будь то простая буря или же людское порицание.       Но от злых языков было не скрыться: люди говорили, что Человек — обманщик каких поискать, что он недостоин, чтобы целый Великий Дракон с небес принадлежал ему, что Человек использует темную магию, запрещенную, ужасную, страшную. Что Человека стоит наказать, что темная магия не доведет до добра, что мертвецы, которых он призывает с ее помощью, не дают покоя целым селениям, и нет над Человеком никакой власти, чтобы остановить его злодеяния.       И тогда люди задумали страшное — поймать Дракона. Поймать его, чтобы показать, как они думали, «истинное лицо» Человека. Чтобы Великий с небес понял, кого выбрал, чтобы осознал, что путь, по которому следует его избранник, неправильный, губительный, и Боги небес ни за что не примут такое. Что рано или поздно и Человека, и Дракона — а заодно и весь род людской — постигнет расплата.       Правда, мало кто знал о том, что просто так Дракона не поймаешь. Что они являлись лишь тем, у кого светлый ум и чистота в сердце. Чья душа прекрасна и сильна, чьи поступки приносят лишь пользу и чья судьба действительно благословлена небесами.       И мало кто догадывался о том, что Дракон был изгнан с небес.       Даже Человек не знал об этом.       Он, конечно, думал, что не все так просто с его Драконом, но не хотел расспрашивать насильно — Человеку было неважно, что в прошлом совершил такого ужасного и вопиющего Дракон, что его изгнали из родного дома.       Важным было настоящее — теплое брюхо Дракона, его светлые глаза, полные мудрости и дивно-дивного света, его тихий и мерный голос, его сильные руки, когда он оборачивался человеком, и его смешное выражение лица, когда тот видел какое-то новейшее изобретение людей, до этого ему неизвестное.       Самым важным и правильным было то, что окружало и Человека, и Дракона — бескрайние луга, душистые травы и величественные и могучие горные вершины; попутный ветер, касающийся спутанных волос Человека, играющий с алой лентой в его волосах и дарующий ласку; чарующее пламя ночного костра — сильное, игривое, оно обдавало жаром и согревало в самые лютые морозы, когда Дракон и Человек сплетались в тесных объятьях, пытаясь быть ближе, ловили дыхание друг друга губами, дарили друг другу ласку руками, такими нетерпеливыми и нежными; когда Дракон и Человек принадлежали друг другу.       И в такие моменты, а-Чжань, говорила мама, не было никого вокруг них. Никого-никого не было, только Человек и Дракон.       Мама рассказывала дальше, немного сбивалась и прерывалась на паузы, а Сяо Чжань возвращался сознанием в их маленький дом, вновь и вновь наблюдая за ярким пламенем в печи. Оно снова наводило на него ворожбу, заставляло закрывать глаза и представлять. Сяо Чжань и представлял, слыша в отдалении голос матери.       Дракону не понравилось, что люди хотели сделать с ними, с их счастьем. Он наблюдал издалека, вновь приняв облик человека, и слушал. Слушал и слушал, а сердце его, некогда каменное и почти не бьющееся, вдруг застыло в болезненном спазме — Дракону стало больно, настолько невыносимо, что он, взревев и тут же обернувшись огромной белой змеей, взмыл в небеса, направляясь к своему Человеку.       Он знал: поймать его непросто, но есть Человек, есть тот, к кому Дракон точно явится, кого никогда не покинет; его нужно было защищать.       Дракон понимал: сердце его, слабое, хрупкое, может разбиться лишь от простой людской молвы, от слова, что возносят люди к небесам в молитвах.       А за словом придут другие — сильные, суровые собратья, которым не составит труда разрушить их союз. Они тоже не одобряли подобного — Драконы должны жить среди своих, любить и уважать сородичей, а люди — люди не для них, люди хрупки и порочны, неверны они сами себе, так как они могут быть верны Драконам?       И Дракон принял решение. Оно не понравилось бы Человеку, если бы тот узнал о нем. Но медлить было нельзя — в любой момент небеса могли обрушить на мир свой гнев, собратья могли прилететь и разлучить их, таких разных и непохожих, таких близких друг другу по духу. В любой миг, короткий и мучительный, Дракон и Человек могли стать несчастны.       Дракон опоздал.       Когда он прилетел к Человеку на поляну, где тот собирал травы, мир обрушился на Дракона ужасным знанием — людской век короток. Настолько короток, что сердце его Человека больше не билось — он мирно спал, укутанный в травы, и лицо его, безмятежное и светлое, стало вдруг совсем юным, как при первой встрече много лет назад.       Нельзя было разлучаться даже на миг, подумал Дракон, обессиленно опускаясь рядом. Осторожно касался дрожащими руками мягких и нагретых солнцем волос, и все шептал: «возьми мое сердце, оно сильнее камня и стали, оно может жить вечно, возьми его, почему же ты не берешь? Сожми мою руку, даже если нет сил, только коснись слегка, надави — я пойму. Возьми мое сердце, родной мой, оно уже принадлежит тебе, почему ты не берешь? Твоя душа отвечает мне, я слышу ее зов, так почему?»       Дракон все говорил и говорил, а небеса вторили ему шумом проливного дождя, сливающегося с полным боли и горечи стоном других Драконов где-то в горах.              

****

                    Война начала забирать людей.       Сяо Чжаню было пятнадцать, когда маги с севера пришли в их селение и сказали: нам нужны добровольцы.       Стена все еще стояла, незримая и так ненавистная Сяо Чжаню, она не пропускала больше в горы, обрастала диким плющом. Каждый раз, когда Сяо Чжань бросал на нее взгляды, желание перебраться через нее, снова найти брешь, — та у ручья закрылась через несколько недель после появления, — было таким непосильным, что у него едва хватало выдержки.       Сначала они выбирали кого постарше. Мужчин и юношей, по одному с каждого дома. Набралось немало, прилично, и глядя на то, как они уходят, прощаясь с родными, Сяо Чжань думал: неправильно все это.       Они не должны воевать.       Война страшна, жестока и беспощадна; калечит судьбы невинных, истребляет невиновных. Она только разрушает, как камнепад, что был в прошлом году, когда внезапно посреди солнечного дня с гор посыпались большие валуны и булыжники. Сяо Чжань как раз возвращался с реки, — помогал маме со стиркой –поэтому видел, как исчезали под большими «слезами гор» целые дома, как гибли растения и люди становились совершенно беспомощными.       Камнепад тот, по словам старой тетушки Мэй, навели сами люди: мол, Драконы с небес смотрят да видят, кто грешит, а кто — верует. Сяо Чжань не верил и не грешил — больше не верил, утеряв эту самую веру несколько лет назад, и просто жил с мамой практически на окраине селения, — но камнепад задел и их сарай, разрушив наполовину. Мама поджимала губы да причитала, разгребая завалы, а Сяо Чжань глядел на нее, и мысли, одна страшнее другой, блуждали в голове.       Мама ему потом улыбнулась, потрепала по спутанным и распущенным волосам — лента его развязалась, затерявшись где-то под ногами, затоптал, наверное, от работы такой, но неважно; мама гладила Сяо Чжаня по волосам и говорила: справимся.       Сяо Чжань ей поверил, а мрачные мысли убегали прочь.       Сейчас мама говорила то же самое. Голос ее, тихий и мелодичный, звучал все тише и тише, и взор становился туманно-грустным; Сяо Чжань грустил и сам, вспоминая, что именно — кого — отобрала у него эта война, и сердце сжималось от тоски.       Было бы намного проще, легче, если бы все люди могли обойтись без нее — простыми разговорами за плошкой чая, вкусного, теплого, непременно согревающего. Как всегда делала мама, когда юный Сяо Чжань не ладил с соседскими мальчиками: она рассаживала их по разным углам в их домишке, наливала по плошке чая с травами, вручала по еще горячей лепешке и заставляла их разговаривать. С мальчишками Сяо Чжань, конечно же, разговаривал не сразу, они с ним тоже, и приходилось пить чай часами, прежде чем мама отпускала провинившихся детей.       Жаль, что сейчас чай совершенно не мог помочь.       Он сжал кулаки — процессия скрылась вдали –и перевел взгляд на стену: изумрудный ковер плюща словно бы светился в лучах рассветного солнца, и линия горизонта, что с трудом виднелась сквозь плотные ветки-прутья, окрашивалась в теплый и нежный цвет спелой локвы.       Локвы, что вдруг лежала прямо на земле, помятая, раздавленная, и сок ее впитался в землю, превратив почву под ногами в ковер цвета киновари. Бурая, почти что местами черная, она притягивала взор, да так сильно, что Сяо Чжань смотрел на нее, — раздавленную, заветренную, покрытую пылью, — и в очертаниях некогда целого плода ему виднелось изломанное хрупкое человечье тело.       Или же не человечье, а другое, более грузное, массивное, блестящее на солнце дивными переливами, теплое-теплое. Сяо Чжань прикрыл глаза, вдохнул снова — в воздухе еще витал едва слышный аромат спелого плода, — и сердце его опять сжалось, пуская в душу новую порцию боли: Ибо-дракон смотрел на него своими дивными глазами, словно бархат ночного неба, немного темными, завораживающими, он улыбался ему открыто и доверчиво, а ветер играл вновь с его растрепанными волосами, которые Сяо Чжань все никак не мог собрать в прическу.       И ему бы позабыть то, что случилось давно, отпустить на волю едва дышащей птицей — сердце Сяо Чжаня эта птица, крошечная и поющая некогда великолепную песню; та самая малиновка, что внезапно привлекла внимание маленького Ибо, его а-Бо. И запретить ей петь — все равно, что лишить крыльев, подбить камнем из рогатки, как делали соседские мальчишки для веселья; Сяо Чжань всегда любил птиц.       Он наклонился, подтянул к себе корзину — локвы цельной осталось не так много, им с мамой хватит сварить варенье или же просто оставить ее до холодов, — и принялся собирать, стараясь не думать, что будет дальше.       — А-Чжань, — позвала его мама вскоре. — Пойдем обедать.       Он отставил корзину в сторону, она совершенно не тяжела — локвы он насыпал лишь до половины, всю передавили впопыхах и спешке, но это ничего, на следующий год, думалось ему, вырастет еще, а пока…пока он ловко собрал несколько спелых и сочных плодов, завернул их в ткань и спрятал за пазухой, надеясь сохранить ее до вечера.       А вечером, когда селение уснет, то можно будет положить локву на стол, что стоял рядом с окном.Его Сяо Чжань непременно откроет — свежий горный воздух полезен, говорила ему мама, охлаждает и помогает уснуть крепким и спокойным сном, чтобы все-все невзгоды обошли стороной.       Сяо Чжань уснет с надеждой, что локву, эту приятную на вкус локву, обязательно кто-нибудь съест. Уснет с этой сильной верой, чтобы утром проснуться от криков с улицы: у ущелья нашли первое мертвое тело одного из Драконов.                     

****

             Сяо Чжань знал о войне главное: люди начали ее.       Все началось со страха — животного, совершенно неконтролируемого, поглощающего. Он словно туча надвигался на людей, внушал в их мысли черное и злое, неправдивое совершенно: Драконы, мол, совершенно обезумели, перестали оберегать людей, пошли против воли Небес и теперь несут лишь зло; Драконы поддались черному Человеку, чьи мертвецы гуляют по пустошам и заброшенным деревням, пугают простой люд до смерти и пожирают живьем.       Ему хотелось возразить: нет, это не так, Драконы не такие, вы же не знаете о них ничего! Черный Человек тоже не такой, да и умер он уже, вы разве не слышали легенду?       А ему бы ответили: а ты разве знаешь? Тот, кто водился только с детенышем, совсем неразумным, который даже еще летать толком не умел? Много ты знаешь, юный мальчишка.       Сяо Чжаню было достаточно лет, чтобы понимать и отличать черное от белого, где зло таится и плетет свои интриги, а где свет озаряет заблудшие души; Сяо Чжань нисколько не верил подобным россказням людей, не слушал магов с севера, приходящих уже чуть ли не каждый месяц и снова набирающих добровольцев. Только набирающих, потому что те, кто ушел, те самые первые, они так и не вернулись.       Слова копились в нем, словно капельки росы в кувшинках, копились и копились, чтобы однажды быть услышанными — все та же старая Мэй бросила на него тяжелый взгляд, ухмыльнулась и произнесла:       — Чушь собачья.       Сяо Чжань ей ничего не ответил, просто ушел, чувствуя, как она провожала его взглядом. Пристальным, внимательным взглядом, шептала еще себе под нос что-то, едва слышное, но различимое — холодный осенний ветер доносил до Сяо Чжаня ее тихий бубнеж, и все, о чем он мог думать, вновь мелькало мрачными мыслями.       Это все твоя вина, шептал ветер, твоя, твоя, твоя!       И не разбавить их ничем, не прогнать — крепко сидели они внутри Сяо Чжаня, оплели сердце и разум колючим плющом, и по ночам ему чудилось всякое, пугающе, ужасное и страшное.       Чудилось, что люди перешли черту, сотворив снова дикое и непростительное. Как тогда, поздним утром, пасмурным и серым — облака заполонили небо, скрыли солнце и горы, готовые обрушиться на землю проливным дождем.       Сяо Чжань взглянул на него, на это серое и темное небо, всего один раз и тут же понял: случилась страшная беда. Это потом до него донесли весть о мертвом Драконе в ущелье — стоило только подойти чуть ближе к дому старосты, как эта черная весть добралась и поселилась в его сердце.       К Дракону нельзя было подойти, чтобы рассмотреть поближе. Ущелье по-прежнему закрывала стена, все также обвитая непроходимым плющом — дикий, он вырос здесь, словно в назидание, густой, колючий и не просматриваемый. Сяо Чжань несколько раз пытался выдрать его — в том самом месте, у ручья, в очередной попытке отыскать путь на ту сторону. Все было бесполезно.       В этот раз он не был похож на скалу. Совершенно не похож: его большое и некогда сильное тело изломанной веткой просматривалось вдали, — каким образом кто-то из людей смог убрать плющ и увидеть, для Сяо Чжаня по-прежнему оставалось загадкой. Сяо Чжань смотрел на него, поджимал губы, не моргал даже, а перед глазами вдруг все расплылось, как будто туман опустился — Сяо Чжань не видел ничего из-за подступающих слез, сжимал кулаки в бессильной ярости, а в голове все крутилось, навязчивое и никак не утихающее «зачем?».       Он был черным, как дивная ночь, чешуя его местами отдавала серебром — звезды, наверное, это была россыпь чарующе-холодных созвездий на небосводе. Однажды с а-Бо они видели подобные, прекрасные и до невозможности волшебные, тянули оба к ним руки, но никак не могли достать — Ибо все грустил и надувал обиженно губы, прижимался худым тельцем к боку Сяо Чжаня, а тот пропускал сквозь пальцы его мягкие волосы, отчего-то пахнущие жасмином и локвой.       «Это же не ты, Бо-ди? — вопрошала его душа. — Не ты же, да?»       Сердце сдавило, заболело в который раз, совершенно не готовое к подобным открытиям. Магия памяти захватила Сяо Чжаня в плен, заставляя того то и дело вспоминать: черное длинное тело, мокрый нос и шершавый язык, что проходился по щекам и слизывал его слезы, пристальный и родной взгляд, настолько близкий, что рыдания застревали в горле и мешали ему дышать. Они мешали смотреть на такого прекрасного и волшебного Ибо, трогать его за морду, жаться к ней, словно в поисках тепла, и слушать в своей голове его голос, говорящий невыносимую правду.       Он ушел поспешно, размазывая слезы по щекам, будто бы ему уже не пятнадцать, а втрое меньше, и он упал на тропе и повредил коленку. Было больно и невыносимо, поэтому маленький а-Чжань и плакал, рыдая так громко, насколько позволял его голос. Мамины руки немного успокаивали, ее голос заставлял сосредоточиться только на нем, а не на боли, но все равно она то и дело отдавала острой пульсацией в коленке.       Тогда маленький а-Чжань закрыл глаза, вслушиваясь в тихое пение мамы — песнь ее была нежная, ласковая, о любви и счастье, о том, что невзгоды лишь препятствие, камушек, который надо перешагнуть.       — Так перешагни же, а-Чжань, сделай шажок, — пела она ему на ухо, укачивая в своих руках, — и все станет хорошо.       Сейчас ему тоже хотелось закрыть глаза, услышать эту старую, немного наивную песню — закрыл, но не услышал. Вместо нее в голове все крутилось хриплое, какое-то надрывное дыхание, словно стон посмертный. Как будто бы горы вокруг них стонали и гневались, грозясь обрушить на селение очередной камнепад.       «Не надо, — молил Сяо Чжань, — у нас и так все разрушено».              

****

             Когда Сяо Чжаню исполнилось двадцать, война пришла и за ним.       Она шла уже давно, накрыла все земли вокруг, а не только те, что находились вблизи горных вершин и степей. Мужчины, вернувшиеся с боев, говорили всякое, страшное и ложное, рассказывали о том, что мир огромный охватила смута и неверие. Их речь была прерывистой, торопливой, а глаза — глаза полны боли, печали и страха.       Того самого страха, что поселился в тех, кто никогда не видел Драконов.       Сяо Чжань закручивал косу. Лента в этот раз понадобилась уже вдвое больше, волосы отросли так быстро, что стричь их отчего-то не хотелось — он же дал обещание.       — Когда я стану старше, гэгэ даст мне заплести ему волосы? — Ибо повернулся к нему, голос его был тихим и молящим, а глаза полны надежды. — Хочу тоже заплетать Чжань-гэ волосы.       Сяо Чжань улыбнулся и кивнул, закрепляя заколку в шелке чужих волос. Ибо тряхнул головой — бусины в заколке звонко запели, блестя на солнце дивным светом. Он расплылся в улыбке, отчего на щеках появились маленькие ямочки, и юному Сяо Чжаню вдруг захотелось тыкнуть в щеку пальцем — до того у Ибо был приятный и трогательный вид.       — Спасибо, гэгэ, — сказал Ибо, обнимая его за шею. Он навалился на Сяо Чжаня всем телом, прижался, утыкаясь носом куда-то Сяо Чжаню в шею, и снова тихо заговорил: — Гэ потом научит меня делать прически, красивые и самые лучшие.       — Конечно, — Сяо Чжань улыбался и сам. — Все, что мой Бо-ди захочет.       Обещание было дано давно, поблекло спустя года и пелену мутных воспоминаний. Но каждый раз, когда мама брала в руки ножницы и смотрела на сына, приглашая его немного подровнять кончики, Сяо Чжань вдруг менялся в лице, отнекивался и находил кучу причин.       — Хорошо, — сказала однажды мама, наконец, поняв, — волосы важны.       Сяо Чжань благодарно ей улыбнулся, отвел взгляд в сторону, но тут же вернул обратно: мама протягивала ему одну из коробочек, в которых обычно принято хранить ленты и заколки. И что-то в этом жесте так сильно растрогало самого Сяо Чжаня, что он не выдержал, притянул маму в объятья и крепко обнял, тихо шепнув ей куда-то в макушку — когда она успела стать такой маленькой? — слова благодарности.       С тех пор минуло несколько месяцев, но Сяо Чжань с теплотой вспоминал этот момент каждый раз, когда заплетал волосы.       А потом в их дом пришли люди. Те самые, что собирали добровольцев.       — Армию они собирают из простых крестьян, — трескуче шептала старая Мэй, глядя на то, как дома в очередной раз остаются без мужчин. — Как с такими воевать-то?       Сяо Чжань тоже задавался таким вопросом. Особенно после того, как видел вернувшихся в селение людей: что-то в них менялось, до неузнаваемости и тихих разговоров по ночам, а также и потерянного взгляда в никуда, застывшего отблесками костров и пепелищ.       Страшное зрелище.       Сяо Чжань не хотел так. Не хотел воевать, не хотел быть таким — пустым, бесчувственным, фальшивым.       Поэтому он придумал план. Простой и довольно-таки легкий план, который не опорочит маму и их семью, не сделает ее изгоем похлеще старой тетушки Мэй.       Люди приходили всегда почти под покров ночи. Словно проявляли милосердие, позволяя провести последний вечер с семьей, чтобы утром отправиться в долгий путь. Сяо Чжань знал об этом, об этом знала мама, и когда они пришли — суровые, решительные, — то все равно не были готовы к подобному. Мама словно бы постарела на несколько лет. Ее волосы все еще не тронула седина, но в тот момент они будто бы покрылись тонким слоем инея — серебро заблестело в отблесках огня в печи. Взгляд ее на минуту стал печальным, она обняла его и улыбнулась, приговаривая, что волосы, волосы, а-Чжань, все же придется состричь, мешаться же будут, совсем ты у меня повзрослел, как я не заметила даже?       Утром он уходил с тяжелым сердцем.       Старая Мэй догнала его, остановив окриком.       — Я знаю, что ты задумал, — сказала она, указывая куда-то ему за спину скрюченным пальцем. Сяо Чжань нахмурился, поудобнее перехватил мешок с провизией на первое время, прижав его к груди — коробочка с заколками, что он собирал годами в память о друге, впилась острым углом куда-то под ребро. — Не делай глупостей, похититель драконьего сердца.       — Вы опять за свое? — голос его зазвучал тише. Старая Мэй нахмурилась, прислушиваясь. — Вы же знаете, что я не виноват.       Она подошла ближе, опираясь на длинную палку. Уже не смотрела на него, развернувшись к горам — в рассветном тумане они проступали далекими островами, затерянными средь мутной пелены. Острые вершины, скрытые в мягких белых облаках, просматривались сквозь заросшую стену одинокими путниками, которых Сяо Чжаню вдруг резко захотелось приютить.       Снова ему вспомнился а-Бо, его светлый взгляд и ласковая улыбка, теплое брюхо и печальный рык, когда они с Учителем взметнулись в небеса. Сяо Чжань сжал кулаки, упрямо вздернул подбородок, когда старая Мэй вновь заговорила:       — Ты знаешь, что я не лгу.       Сяо Чжань молча закинул себе на плечо мешок, в последний раз посмотрел в сторону родного дома, прощаясь одними губами с выглянувшей в окно мамой, а потом решительно направился в северную часть деревни — там его ожидали другие добровольцы.              

      

****

             Тропа, на которую он ступил, едва оказавшись по ту сторону стены и отойдя на некоторое почтительное расстояние, вела в две стороны. Она была ему знакома, не раз он ходил по ней и не раз сворачивал на другую — спокойную, ведущую к дивным вершинам и бескрайним лугам.       Сяо Чжань задумчиво жевал губу, все никак не решаясь выбрать нужную: одна ее часть, извиваясь узкой змеей, вела в горные хребты через непроходимый и мрачный лес, а другая — широкая, каменистая, — спускалась к ручью и утопала в желтом море распустившихся цветов.       Он колебался всего минуту — такую длинную, что сердце останавливалось несколько раз в необъяснимом страхе, словно никак не способное примириться с его решением, и Сяо Чжань вдохнул и выдохнул пару раз, глубоко и решительно, а затем сделал шаг.       Один короткий шаг в огромную бездну, не оборачиваясь на тихие окрики за спиной — кажется, его отсутствие все же заметили; сделал шаг вперед, уверенно и решительно огибая широкий каменистый выступ и скрываясь в густой, непроходимой чаще.       Где-то высоко-высоко в небе на него смотрели укутанные в снежный шарф горные хребты. Там, знал Сяо Чжань, находилось то, что он искал. И больше нигде в мире его не было — там, среди высоченных массивов, скрытых мягким холодным ковром, у того самого ручья с вкусными сказочными рыбками, находилось его сердце.       Он шел, не особо разбирая дороги, весьма крупные ветки лезли в лицо, хлестали, оставляя следы-порезы, под ногами шуршала листва и где-то над головой у него кричали лесные птицы. Свет проникал все реже и реже: кроны высоких деревьев, таких необычных для подобной местности, закрывали лазурное полотно, погружая лес в чарующий и тревожный полумрак.       Тропа, по которой он передвигался с осторожностью, становилась все уже и уже, теряясь где-то вдали, зарастая кустами и травой, и Сяо Чжаню приходилось то и дело расчищать свой путь импровизированным посохом — он был вынужден сломать особо крупную ветку, преграждающую путь, едва не потревожив гнездо малиновок.       И откуда в такой кромешной тьме и совершенном холоде они могли свить гнездо?       Осторожно переложив его в сторону ветками поменьше, — никогда не трогай, гэ, чужое гнездо, иначе будет большая беда! — он продолжил идти дальше, лес вокруг него сгущался и сужался, давил устрашающе-уродливыми деревьями, вскриками диковинных птиц — они шуршали своими крыльями, ухая за спиной и над головой Сяо Чжаня, явно намереваясь навести на него страху.       Сяо Чжань не боялся.       Больше не боялся.       Внезапно лес раскрыл перед ним объятья: опушка возникла внезапно, освещенная солнечными лучами, полностью заросшая ликорисом — Сяо Чжань нахмурился: мертвые цветы, погребальные и совсем не дружелюбные. Червонные, они качались из стороны в сторону, будто бы охваченные волшебным танцем.       А затем поднялся дюжий ветер, и в его дивном танце-набеге Сяо Чжань вдруг отчетливо расслышал звуки прекрасной флейты. Песнь лилась тихо, почти сливалась с песнью-зовом ветра, усиливаясь с каждым шагом, с которым Сяо Чжань двигался дальше.       Легкая, совершенно нежная, песнь влекла за собой, побуждала Сяо Чжаня идти быстрее, сердце его вдруг застыло и понеслось вскачь, быстро-быстро. Тоска всколыхнулась, а потом упорхнула куда-то, растворяясь в охватившем в миг Сяо Чжаня умиротворением.       И вдруг птицы затихли, даже деревья перестали скрипеть и шелестеть, будто бы надоело им шептаться за спиной Сяо Чжаня — смотри, человек, вот ты и пришел.       Только куда, куда привела его эта тропа? Отчего завела она, негодница, в другую степь, минув тот путь, что должна была показать изначально?       Ответа у него не было.       Сяо Чжань вдруг почувствовал, как тело охватило оцепенение. Как оно стало неуправляемым, будто бы ворожбу навели, сильную-сильную. Перед глазами у него потемнело, реальность поплыла, пошла трещинами — мир вокруг застыл и распался, а сам Сяо Чжань погрузился в блаженную тьму.       Он упал прямо в багровый ковер паучьих лилий, мягкий, совершенно воздушный. Упал, не заметив, как со спины к нему приблизилась тень; где-то высоко в небе прокричала лесная птица.              

****

             Он приходил в себя долго.       Выныривал будто бы из сна: веки было не разлепить, тело немного болело, затылок отдавало легкой болью. Сяо Чжаню даже в памяти чудился дивный перезвон флейты, чья песнь в этот раз была мягкой и плавной, забирающейся глубоко под кожу, вызывающей только светлые и приятные чувства.       Сяо Чжань думал: а-Бо так дивно играет, как же давно он слышал его игры, что сердце вновь заболело, глупое и радостное одновременно. Сяо Чжань вспоминал, как Ибо-дракон смеялся, подставляя лицо теплому солнцу, как выпрашивал у Сяо Чжаня самодельную флейту — он мастерил, совершенно не имея познаний, правильно ли создается инструмент, будет ли он звучать так же дивно, как рассказывает а-Бо, и точно ли тот останется довольным. Память подбрасывала Сяо Чжаню звонкий и полный радости смех Ван Ибо, он сливался со звоном бусин в заколке у него в волосах — от ветра они покачивались, нанизанные на прозрачную нить, обвивая величавого Дракона с умным взглядом.       Вновь стало грустно, невыносимо грустно, что он едва сдержал слезы — взрослый уже, нечего наводить сырость, думалось ему, а внутри все сжималось от тоски и боли, пульсировало и обдавало жаркой волной отчаяния.       Сяо Чжань вспоминал то, что, казалось бы, давно должен позабыть: время текло как вода, то торопливо, то совершенно неспешно, и за давностью случившегося все внутри Сяо Чжаня — этот ничтожно-слабый росток неведанного и робкого чувства — должно было отболеть.       Увы, реальность оказалась куда печальнее.       Лицо горело, горло пересохло, словно воды не пил с неделю; Сяо Чжань нахмурился, шевельнул руками — не вышло. Вдохнул жадно, поспешно, а потом закашлялся — теплый поток воздуха вошел в легкие спазмом, грудь сжимало, что Сяо Чжань больше не мог сделать вдоха. Он открыл глаза тут же, прищурился — мягкое, обжигающее пламя костра обдало жаром снова, когда кто-то по ту сторону подкинул в него поленьев.       Он лежал на земле. Руки находились у него за спиной, связанные, ноги — тоже. Немного затекли. Сяо Чжань снова попытался шевельнуться, задвигал и руками, и ногами, извиваясь, словно бултыхающаяся рыба на берегу, но все безуспешно.       — А ты занятный, — услышал он. — Смешной.       Голос звучал отовсюду, обрушился на Сяо Чжаня, как все тот же злосчастный камнепад, — даже показалось, что реальность затряслась от того, насколько мощно он звучал, грозно и устрашающе; Сяо Чжань не испытывал страха, чувствуя себя, несмотря на ситуацию, в полной безопасности.       Странное чувство разлилось в груди, словно бы горная река в оттепель растеклась от сошедшей лавины, даже дышать стало немного легче. Сяо Чжань вдруг осознал, что он на верном пути. Отчего-то даже мысли не возникло, что схвативший и пленивший его человек мог сотворить с ним страшное, убить его или же заворожить, подобно лесному духу. Казалось, он может — в слабом свете костра Сяо Чжань увидел мерцающий блеск его оружия, по которому человек изредка водил пальцами, любовно так, как будто ласкал понравившуюся ему девицу. Алая кисточка мелькнула, когда он переложил оружие к себе на колени, давая возможность Сяо Чжаню рассмотреть подвеску: лотос и дракон, сидящий в нем, как в гнезде, спящий, совершенно безобидный, детеныш еще, наверное, из белого нефрита или еще какого богатого камня — Сяо Чжань, если честно не разбирался.       Костер плавно горел, человек то и дело ворошил его палкой, — Сяо Чжань узнал в ней ту, с помощью которой он прокладывал себе путь, — отчего сноп искр-мотыльков взмывался в воздух и растворялся во мраке.       Было тихо.       Он кое-как сел, опираясь спиной то ли на камень, то ли на дерево — не разобрать. По холоду, что внезапно обдал спину, будто бы набросив на Сяо Чжаня ледяное одеяло, по твердой поверхности, впившейся ему в спину острым камнем, юноша понял: это пещера. Скрытая где-то в лесу — или же горах? — самая настоящая пещера.       Человек заговорил снова:       — Ты знаешь, что они не прощают дезертирство?       — Я не дезертир, — Сяо Чжань посмотрел на человека, чье лицо было скрыто капюшоном — только тонкие руки, что он грел у костра, мелькали белым пятном. Тихо трещал хворост и поленья, Сяо Чжань прислушался — где-то в отдалении тихо-тихо журчала вода, а значит и был выход из пещеры. — Мало ли что может случиться, пока мы добирались до лагеря.       — А как же семья?       — Она знает, что я не пропаду.       Человек хмыкнул. Кисточка плавно качнулась, соскользнула чуть вниз, цепляясь нитями за его одежды. Сяо Чжань пригляделся, рассматривая, на сколько это было возможным, человека.        Одежда была поношенной, темной, но явно из добротной ткани — такую не каждый может позволить себе. Сапоги истоптаны, несколько раз уже точно были в ремонте, и это говорило Сяо Чжаню о том, что человек путешествует.       «Путник путника чувствует всей душой», — так всегда говорила мама.       Сяо Чжань вдруг вспомнил о ней, о ее добром взгляде и напутствии.       — А-Чжань, — говорила она, собирая ему в дорогу походный мешок, — не забывай о том, что у тебя в сердце. Неси свет сквозь мрак, а-Чжань, он поможет тебе в самой сложной ситуации и выведет из тьмы, когда будет казаться, что никакого выхода нет. Помни о том, что оно говорит тебе и шепчет.       Внутри него сжалось что-то, натянувшись словно прочная тетива. Сяо Чжань выдохнул: немного тетива ослабла, впуская в легкие поток кислорода, а в глаза будто бы песка насыпали — сухо было, он моргал, чувствуя, как собирается в уголках влага.       Надеясь, что в голосе его слышна суровость, а не слезы, Сяо Чжань привлек к себе внимание человека.       — Кто ты такой? — спросил он. Человек вскинул на него взгляд — в отблесках пламени его глаза казались дикими, почти что червонными, будто бы у демона. Сяо Чжань сглотнул и повторил: — Кто ты? Зачем связал меня?       Вместо ответа Сяо Чжань услышал смех. Человек подсел ближе, откинул капюшон — пламя костра заиграло в его глазах ярче и неистовей. Сяо Чжань смотрел в эти глаза, смотрел и смотрел, будто бы проваливаясь в бездну.       Человек улыбнулся, но не было ничего в этой улыбке от тепла или же дружелюбия: больше всего она походила на оскал. Словно дикий зверь наконец-то загнал свою добычу.       — Тебе не место здесь, — произнес он вскоре. Словно задумавшись и совсем проигнорировав слова Сяо Чжаня. Тот нахмурился, ответ его не устроил нисколько, и человек, увидев его реакцию, тихо рассмеялся: — Разве тебе не говорили, что нельзя заходить в чужие дома? Разве не пугали россказнями о чудовищах и лесных духах?       Сяо Чжаню вдруг захотелось ответить: нет, не пугали, рассказывая, наоборот, о них как можно больше. Но слова не шли, сколько бы юноша не пытался — губы плотно сомкнулись, как будто кто-то наложил на него заклятие, не позволяющее говорить.       Сяо Чжань мычал, попытался расцепить губы, но лишь почувствовал, как их стягивает, будто бы клей, что он однажды варил ради любопытства.       — Вот что я скажу тебе, не дезертир, — ехидно прозвучало со стороны. — Я знаю, что ты ищешь, кого ты ищешь. Иди-ка ты домой, пока не случилось беды — их все равно там уже нет.       Завыл ветер, закружив в неистовом танце языки пламени, впорхнул в пещеру так стремительно, накрывая собой огонь — он потух, исчезли даже угольки. Настала непроглядная ночь.       Алые глаза напротив — последнее, что Сяо Чжань успел заметить, прежде чем погрузился во тьму. Человек поднес ко рту свое оружие, и в жарком пламени его глаз Сяо Чжань разглядел очертания флейты — черной словно уголь, резную, с той самой кисточкой и подвеской.       Кажется, это была смертоносная песнь.              

****

             Во второй раз Сяо Чжань пришел в себя от холода.       Одежда на нем была мокрая, будто бы он искупался в реке — хоть сейчас выжимай. Воздух вокруг него был влажным, густым, он пошевелил руками и понял, что больше не связан. Схватился за края рубахи, перебрасывая косу за спину — волосы тоже были мокрыми, тяжело оттягивали назад.       «Расчесать бы», — подумалось ему, и юноша скрутил их жгутом, отжав. Они спутались, кое-где пряди выбились из косы, испачкались. Выглядели просто ужасно — Сяо Чжань сам, наверное, выглядел не лучшим образом, но в связи с его «приключениями» ничего поделать было нельзя.       Стояла тишина. Тревожно-оглушительная тишина. Чувствительная настолько, что разрушилась судорожным вдохом самого Сяо Чжаня — тот, сняв рубаху и отжав ее от воды, надел снова, запахнул и только тогда понял: пропало.       Самое важное для него — пропало. Украли. Ведь не мог же он потерять то, что так бережно хранил все эти годы? Он же не такой растяпа, он же всегда-всегда осторожно касался заветной коробочки, изредка открывал и смотрел, как переливаются в солнечных лучах или же в пламени свечи драгоценные камни украшения. Скудные, совсем маленькие. У него на него ушли все деньги, откладывал изредка и как мог, когда не так сильно брала нужда — то отнесет луговых трав лекарю или на рынок, то продаст плоды локвы, то еще что-нибудь. Брать у мамы Сяо Чжань не хотел, неправильно было это — не для себя же, для друга, и пусть мама бы поняла, сказала бы, что поможет, но Сяо Чжаню хотелось самому. Потому что было в этом что-то трепетное, слишком личное, которым даже с мамой не поделишься — она-то, конечно, поймет, но сам Сяо Чжань не был готов.       «Не мог, — согласился юноша, — не мог, а значит и правда — украли».       Злость охватила Сяо Чжаня, побежала в крови бурным потоком. Он сжал кулаки, осмотрелся: вокруг него расстилался все тот же непроходимый лес, пугающий и мрачный, не пели больше птицы, не звали своих сородичей и не отпугивали нежелательных путников. Спрятались даже духи, больше не следящие за ним — Сяо Чжань чувствовал их раньше, как они незримо следовали следом, пока Сяо Чжань не наткнулся на…       Это все тот человек Он украл, присвоил себе, будто бы имел на это полное право. Сяо Чжаню захотелось вернуться обратно в пещеру, схватить наглеца за грудки и хорошенько приложить о холодные и острые камни. И совершенно неважно было, что у человека имелось оружие, что он тот еще чаровник, что глаза его, показавшиеся Сяо Чжаню не злыми, отдавали червонным пламенем.       Не важно было это Сяо Чжаню.       Он растер злые слезы по щекам, шмыгнул носом и поднялся. Лес тихо смотрел на Сяо Чжаня, но уже не виднелись в очертаниях могучих деревьев приветливые лица — хмурые, устрашающе мрачные, они закрыли своими ветвями любой возможный выход или вход, отгородив опушку, на которой Сяо Чжань очутился вновь, непроходимой стеной.       Но надо было идти. Все равно как — надо.       И он пошел, вновь украв у леса его часть: палка в этот раз была намного прочнее, толще, он сбивал ею сухие ветви, прокладывал путь яростно и безоговорочно, будто бы вступил в битву с лесом.       И лес тогда запел. Песня его была кроткой, едва слышной — шелестели и хрустели под ногами ветки, били в лицо, щипали и пытались отпихнуть его обратно, на опушку, будто бы в тюрьму заключить, словно он, Сяо Чжань, преступник и страшный человек.       Но страшный человек прикинулся добрым и порядочным. Сам напал на Сяо Чжаня, угрожал ему, сказал: их там больше нет.       Сяо Чжань не поверил. Сердце его вело же, раненое, трепетное сердце, совершенно измученное тоской и болью. Дрожало оно в чужих руках, рвалось прямо через ребра-прутья, жгло и болело. Всегда теперь болело, будто бы хворь сильная, неизлечимая охватила его, зародившись внутри.       Сердце вело и шептало: еще немного, еще один шаг, затем второй, пусть он немного сложнее, но ты справишься, — и Сяо Чжань шел, не разбирая дороги, слушая его и не переставая верить; вера его была прочнее камня, сильнее могучего ветра и лютого мороза.       Путь его проходил через ручьи, овраги и крохотные опушки-островки. Лес все также был к нему строг, дремучий, отпугивал и наводил ворожбу: Сяо Чжань покрывался потом, не мог дышать от быстрой и долгой ходьбы, стер, наверное, все себе сапоги — штанину точно порвал, уже несколько раз приходилось зашивать, но он не жаловался. А еще волосы… лента где-то утерялась, пришлось заплести их нитью, будто бы косу девичью, но мешали они все равно, жутко неудобные. Сяо Чжань упрямо поджимал губы, переплетал неумелыми и огрубевшими руками — все в ссадинах, они почти не слушались его и болели, — но никогда не изъявлял желания остричь их: обещание по-прежнему согревало в самые холодные ночи, грело и дарило крохотную искорку надежды. С этой искоркой крепла его вера, и мир вокруг не казался Сяо Чжаню таким устрашающим.       Он потерял счет времени и дням — все шел и шел через лес, наконец отыскав нужную тропу. Она скрылась в зарослях дикой травы, извивалась змеей и уходила все выше, по горкам, словно играла с Сяо Чжанем в игру на выживание; юноша не сдавался.       Просвет показался издали. Тонким лучиком пробивался сквозь полумрак, ласкал сначала руки — они тут же согрелись, почувствовав тепло, — а уж потом перешел на лицо. Сяо Чжань улыбнулся, перебросил палку из руки в руку и поспешил — действительно, осталось еще немного.       Лес закончился внезапно. Будто бы устал от Сяо Чжаня, выпихнув его из себя как ненужного — Сяо Чжань откинул большую ветку, в глаза тут же ударил солнечный свет, заставляя его зажмуриться. А когда он открыл глаза, привыкнув, то оказалось, что тропа привела его к бескрайнему морю горечавки, и среди темного лазурита, казавшегося вдруг почти черным, она просматривалась с трудом.       Сяо Чжань вдохнул сладкий, почти медовый аромат, и тут же снова ощутил, как глаза наполняются слезами — так пахло в родной стороне, дома, на таких родных сердцу лугах. Вдруг ноги его ослабли, сам он упал прямо в дивный синий ковер, провел ладонью по цветам, сминая лепестки — здесь, посреди незнакомого луга, душа его словно обрела покой, наполнившись нежностью, безмятежностью и счастьем.       Ему захотелось поблагодарить и лес, что оказался неприветливым, и духов, что в последний момент будто бы сжалились над ним и открыли путь, и светлое, без пушистых облаков, небо. Оно тоже было голубым, бескрайним, манящим. Сяо Чжань вдохнул полной грудью, расстегнул походную куртку, ощущая, как звено за звеном спадают оковы и дышать становится легче.       Здесь, в этом дивном и уютном месте, не было войны, и Сяо Чжань за это был безмерно благодарен Небесам; здесь, плавающие в отдалении волшебных вод, плавали горные хребты — Драконье гнездо было близко.                     

****

             Оказалось, что тропа вела в селение.       Сяо Чжань помялся у порога, вдохнул и ухватился за походный мешок покрепче — ворота селения были открыты настежь, приглашая. Людей вокруг не было, лишь мусор повсюду и тревожная, давящая атмосфера скорби.       Как-то неправильно, подумалось ему, когда под ноги вдруг попалась детская кукла. Она была самодельной, сделанной из ткани и соломы. Сяо Чжань мастерил таких тоже, но перестал — гэ сделает мне одну? Хочу, хочу, хочу! — и на все просьбы соседских девчонок или же мамы отвечал, что позабыл.       — Глупый, глупый Чжань-Чжань, — смеялись над ним девчонки, а мама лишь грустно улыбалась и молчала.       «Да, — думал он, — глупый».       Кукла лежала под ногами — стоптанная, грязная, без лица. Сяо Чжань поднял ее с земли, немного тяжелую от влаги, и руки его тут же окрасились в красный. У него перехватило дыхание, а в горле застрял будто бы булыжник, мешая говорить — кукла вся была пропитана кровью.       «Что же это? Как же это? Почему и за что?» — рвалось наружу, причиняя боль. Все внутри жгло и горело, выворачивало словно наизнанку, а по щекам вдруг покатились беззвучные слезы.       Мир перед его глазами поплыл, исказился, разинул пасть, став походить на страшного зверя. Лапы его вцепились Сяо Чжаню в грудь, зверь поднял его ввысь и бросил тут же, наземь, прямо в кучу пыли и грязи.       Это было ужасно, неправильно. Бесчеловечно.       Война была ужасна, война стала безжалостна, война оказалась неизлечимой хворью, корни которой никак не выдрать; выжигала шрамы она, рвала на части и рушила — губила — жизни, превращая все на своем пути в комья грязи. Хватаешь их, комья эти, а они сквозь пальцы ускользали — война брала свое.       Сяо Чжань задрожал, затрясся, словно в горном ручье искупался в лютый мороз. Сердце его застыло, рухнуло куда-то под ноги, разбилось; сердце его снова лишилось дома.       Даже здесь, в скрытом от чужих глаз и осуждающей молвы, война забирала то, что считала своим.       — А ты настойчивый, — раздалось позади него. Сяо Чжань рвано выдохнул, обернувшись в одно мгновение. Глаза его расширились, но узнавание и удивление быстро растворились в подступающей волне гнева. — Впрочем, неважно: тебе здесь не место.       Сяо Чжань узнал его. Никогда он не сможет позабыть этот голос — тихий, немного хриплый, будто бы человек простужен долгое время. Никогда и ни при каких обстоятельствах из его памяти не сотрется его отвратительный поступок, и сколько бы времени не прошло, Сяо Чжань сможет узнать его из тысячи других.       При дневном свете человек виделся немного другим: стан его оказался тоньше и меньше, но плащ его все также скрывал лицо, наброшенный на плечи небрежно, словно вот-вот готовый упасть от одного неосторожного движения, взор его — пристальный и цепкий — проникал Сяо Чжаню под кожу, в руках он по-прежнему держал оружие — и, наверное, все это должно было вызвать у Сяо Чжаня страх и панику, посеять в душе его смуту, но.       Сяо Чжаня не волновало то, что у него нет оружия, что он и драться-то не умеет и, скорее всего, если завяжется битва с этим человеком, то он проиграет. Сяо Чжаня не тревожило, что человек наводит ворожбу, словно чаровник или заклинатель из детских сказок — оружие у него волшебное, хоть и на вид обычная флейта.       Все это не заставляло его сердце сжиматься и замирать от страха, нет, ведь Сяо Чжань с детства знал одну простую истину — защищать и оберегать то, что любишь, и то, во что веришь всей душой.       Сяо Чжань верил в одно: с Ибо, его милым а-Бо, мальчиком с гор, которому так было приятно заплетать волосы и покупать украшения — которому хотелось покупать их — он еще непременно свидится.       Иной веры у него не существовало.       Флейта вдруг запела, заголосила пронзительной трелью-песню, оглушая. В воздух взметнулись мелкие камешки, закружился неистовый вихрь, поднимая облака пыли, — вершилась самая настоящая магия.       Его атаковали, отпугивали, причиняли зло — Сяо Чжань стоял упрямо, опираясь на палку, обхватил ее обеими руками, зажмурившись и думал: не возьмешь.       — Даже если будет трудно, а-Чжань, — вдруг вспыли в его мыслях слова мамы, — оставайся верен своей мечте. Не рискуй, не переусердствуй, если есть иная возможность. В остальном же, несмотря ни на что слушай свое сердце.       Сердце Сяо Чжаня снова пело — тут, где-то совсем близко, возможно, даже в селении находился а-Бо. Сяо Чжаню так много ему нужно сказать, так много объяснить, так много ощутить: и тепло его рук, и нежность взгляда, и ласковую улыбку, солнечную и такую родную, что все внутри сворачивалось в тугой ком.       Сбылась бы мечта, сбылась бы.       Поэтому никаких препятствий для него не существовало. Никаких трудностей не предвиделось — только вера и упорство.       А потом все вдруг изменилось в один час.       Ветер усилился, послышался протяжный и громкий звук, от которого затряслась, кажется, не только земля — мир и реальность дрожали, вибрировали, пытаясь остаться целостными, пока разгоралась нешуточная буря.       Буря, что закрыла обзор Сяо Чжаню и на миг погрузила во мрак.       Отчего-то каждый раз, когда перед Сяо Чжанем возникал Дракон, он принимал его за скалу. Неподвижную, массивную скалу, отчего-то начинающую движение. Словно бы под чарами какими находилась.       Скала дрожала, стонала, и стон ее вызывал в душе Сяо Чжаня невыразимую печаль, от которой хотелось кричать что есть силы; стон ее походил на болезненный крик, от которого рвалась на части душа и слезы возникали на глазах.       Но Драконы были скалами, пока Сяо Чжань не убедился в обратном. В те два раза, что скала «превращалась» в живое существо, разумное и напуганное, у Сяо Чжаня внутри что-то дрожало и звенело, словно металлические бусины в заколке, которую невольно встряхиваешь. Внутри Сяо Чжаня с этим звоном рождалось знание, рождалась истина — ясная и смелая, дивно-прекрасная и абсолютно волшебная.       «Скала» исчезала, растворялась в реальности сущей магией. Раз — и нет ее, такой гордой, холодно-отчужденной и пугающей. Вместо нее Сяо Чжань чувствовал немного хриплое и прерывистое дыхание, смотрел в большие глаза, полные тепла и нежности, прижимался к горячему боку и вдыхал отчего-то сладкий аромат горечавки, жасмина с локвой и трав.       Не говори ничего, мелькало в те моменты в голове, звучало в сердце одинокой песнью и тоской; Сяо Чжань не говорил — жался к своей «скале», гладил между ушами, разглаживал морду и прижимался к чужому лбу своим, не отрывая взора от чужих глаз и слушая тихое-тихое биение чужого сердца, запоминая.       В этот раз все было точно так же.       Земля под ногами у него задрожала, будто бы с высоких гор в отдалении началось схождение породы. Ветер кружил-ворошил все вокруг, и дома, и пыль, от которой Сяо Чжаню никак было не спрятаться — он закрывал лицо рукавом, но она все равно проникала и причиняла дискомфорт. В ушах стоял гул, а потом и вовсе все стихло. Как будто бы накинули на него плотный мешок, прямо на голову, чтобы не слышал он ничего, что сейчас хотел сказать ему мир.       Перед глазами у него поплыло, помутнело на секунду, будто бы во мраке безлунной ночи оказался. Сяо Чжань выдохнул и вдохнул, мрак никуда не уходил, и, присмотревшись внимательнее, юноша вдруг понял: никакая это не тьма.       Это была спина Дракона.       Переливающаяся в лучах вновь появившегося солнца, блестящая, могучая спина волшебного существа. Сяо Чжань протянул к ней руку — на ощупь она была холодной, шершавой до жути, но такой знакомой, что у него вдруг перехватило дыхание.       — Бо-ди, — вырвалось у него с тихим вздохом-всхлипом. — Бо-ди.       Говорить оказалось трудно. Будто бы в горле застрял булыжник, будто бы слова вдруг позабылись и стали совершенно бесполезными. Будто бы выдернули из Сяо Чжаня его собственное сердце, прямо сюда, наружу выдернули, чтобы оно дрожало и билось, как в последний раз, удар за ударом, миг за мигом, пока не вспыхнет и не сольется с тем, кому было отдано.       Неправду говорила старая Мэй: это не Дракон отдал сердце, а Сяо Чжань вручил, сам не ведая происходящего, сам отдал, добровольно, никто не принуждал его. Лишь бы глаза, темные-темные, добрые, смотрели на него, лишь бы Ибо-мальчик-с-гор-дракон улыбался все так же открыто, солнечно, по-детски добродушно, лишь бы он был всегда рядом.       Сяо Чжань бы отдал его еще раз, только бы мальчик-дракон, чье имя было слаще любой сладости, оказался снова рядом.       Сяо Чжань не выдержал — обнял. Как мог обнял, прижимаясь к чужой спине, обхватывая руками насколько возможно. Дракон застыл, прекратил дышать, а потом задрожал сильно-сильно так, готовый будто бы рассыпаться в руках Сяо Чжаня как труха, а через мгновение извернулся и с тяжелым вдохом обернулся человеком.       — Бо-ди, — снова прошептал Сяо Чжань, — мой маленький диди.       Он вырос, возмужал, стал совсем высоким, в волосах у него развевалась алая лента. Все такая же яркая, такой же длины, она обхватывала волосы так славно, переплетаясь с ними в удивительную прическу, закрепленную заколкой с изображением дракона. Он потускнел от времени, дракон этот, кое-где у него откололись крохотные кусочки, но в солнечных лучах он по-прежнему смотрелся величаво, переливаясь разноцветными бликами.       «Глупости, — пронеслось в голове у Сяо Чжаня. — Чистые глупости».       Это могла быть какая угодно лента: мало ли таких на свете? У одной только торговки украшениями их целая дюжина дюжин, цветов невиданных и невозможных — Сяо Чжань даже половину никогда в жизни своей не видел. Смотрел на них все, глядел и боялся тронуть пальцем — вдруг испачкает, вдруг торговка забраниться и попросит уйти, а ленты-то все красивые-красивые, как и украшения, за которыми и пришел Сяо Чжань.       У Сяо Чжаня сдавило грудь. Ладони взмокли, он сжал их сильнее, охватывая в плен чужую рубашку. И прижался снова, уткнулся, как котенок к кошке-маме в живот, лбом и тихо-тихо дышал, не двигаясь: лента вдруг взвилась, будто бы птица, мазанула его по щеке, заставляя Сяо Чжаня почувствовать ее мягкость, шелковистость, а потом и вовсе увидеть — маленький крестик-узор в самом ее углу зацепился взгляду и больше не отпускал.       «Та самая, — всхлипнул юный Сяо Чжань, — сохранил».       Человек с флейтой больше не волновал. Позабылся он, неважный совершенно, незнакомый и чужой. Но, кажется, его волновали они оба.       — Вернись в долину, а-Бо, — заговорил человек и сделал шаг вперед. Сяо Чжань услышал его голос сквозь колотящееся в ушах сердце с трудом, не с первого раза понимая, что он говорит. — Тебе не место здесь.       — Нет.       Это было короткое слово. Сказанное так громко, с таким упрямством, что услышь мама Сяо Чжаня из его уст подобное, сказанное с грубостью и твердостью, она бы задала ему трепку. Мама мягкая и добрая, но неуважение к старшим она никогда не прощала.       Слово это звучало угрозой. Рвалось наружу диким зверем, рычало и неистово билось; защищало.       Человек снова поднес флейту к губам. Нахмурился, прикрыл смиренно глаза, а потом все вокруг окрасилось в красный — песня флейты была пронзительной, полной печали, такой непередаваемой, что внутри Сяо Чжаня задрожало и забилось слабое чувство. Ему не было названия, оно тлело и догорало слабым огнем несчастья и грусти у него под ребрами, цеплялась тонкими лепестками паучьей лилии за его ребра и — дышало.       Невозможно позабыть этот звук, похожий на шаг в бездну: эхом, громким и протяжным, спустившемся с гор, он пронесся мимо них, окутал в плотный кокон, как в одеяло завернул — не выбраться.       А потом все исчезло — и звук, и тревожное чувство. Успокоилось и сердце, зашедшее в дикой агонии танца: сжималось и разжималось оно в тот момент от боли, а потом и вовсе оказалось брошенным наземь, как та самая локва. Брошено и раздавлено.        — Прекрати!       Ван Ибо дышал часто, голос его разносился по селению как гром — точно небо гневалось, грозясь напустить бурю.       «Поздно, — вдруг подумалось Сяо Чжаню, — буря уже здесь».       Он снова обернулся Драконом. Закрыл своим телом Сяо Чжаня от человека в черном, укрыл от его невыносимой мелодии, губительной и болезненной, собой, защищая и оберегая. Глаза его смотрели на него, и в них Сяо Чжаню чудилось пламя костра — бешеное, губительное, безжалостное. Ибо-дракон смотрел упрямо, пристально, дышал громко и часто, выражая свое недовольство. Он сделал шаг вперед, мазанул хвостом в воздухе — где-то в стороне послышался треск, и краем глаза Сяо Чжань увидел, как обрушилось одно из строений позади них. А потом снова и снова, пока Человек не стал отступать, пока он не отнял флейту ото рта, пока взгляд его не стал печальным и в нем не появилось смирение.       — Ван Ибо, — сказал человек, и в тоне его послышалась вдруг усталость и что-то еще, что Сяо Чжань не мог различить. — Ему не понравится.       — Я не маленький, — прозвучало в ответ, Дракон переступил с ноги на ногу, но облик свой не изменил. Будто бы до последнего готов был стоять на защите своего человека.       От подобной мысли — своевольной, безрассудной, безумной, — у Сяо Чжаня горело лицо. А еще стало вдруг так неловко, будто бы поймали на чем-то постыдном.       Своего человека.       — Я могу решить за себя сам, — вновь послышался голос Ибо. — Он поймет.       Человек хрипло рассмеялся:       — Не уверен.       — Тогда ты скажешь ему, — настаивал на своем Ибо-дракон. — Скажешь, потому что знаешь, что я прав.       — А-Бо, — вдруг улыбнулся человек. — Он…       — Любит тебя. Послушает только тебя. А ты скажешь, что меня не надо защищать, — вдруг земля снова задрожала, Сяо Чжань покачнулся, ухватился было за Ибо, но поймал пустоту — тот обернулся снова человеком, фигура его в миг стала хрупкой и совершенно беззащитной. Ибо смотрел на человека в черном, сжимал кулаки и все повторял: — Он не причинит мне вреда.       — Я знаю, — человек обошел Ибо, больше не удостоив его взглядом. Он направился в сторону заставшего позади Сяо Чжаня, шаг его был неспешным, будто ленивый. В руках он крутил черную флейту, алая кисточка которой то и дело бросалась Сяо Чжаню в глаза.       — А-Ин.       Сяо Чжань вдруг понял: этот человек, а-Ин, никогда не желал им зла, не желал зла самому Сяо Чжаню — глаза его говорили многое, скрывали правду, заменив ее на ложный гнев и неодобрение. В них затаилась печаль, вековая печаль, тянущая свои невидимые руки ко всем, кого могла затронуть.       И в памяти вдруг всплыло, мелькнув яркой вспышкой-пониманием. Сяо Чжань втянул носом воздух, прикрыл глаза на короткое мгновение, самое короткое в своей жизни, и произнес уверенно:       — Однажды встретились Дракон и Человек, полюбили друг друга и никогда не разлучались, разделив счастье свое в селении среди гор и лугов.       Флейта застыла в воздухе, дернулась было обратно к губам хозяина, но в последний момент явно передумала, успокаиваясь. Неуверенность, злость, непонимание, облегчение и радость от встречи — все охватившие чувства вдруг стали, как талая вода с горных вершин: заполнили они каждую клеточку Сяо Чжаня, остудили и принесли успокоение его душе; легкой прохладой они застыли внутри, такой желанной и приятной.       — Дракон отдал сердце человеку, да? — усмехнулся а-Ин. — А человек пожертвовал душу?       Сяо Чжань отрицательно покачал головой.       — Нет, — он взглянул на Ибо. — Нет.       Ибо смотрел на него точно так же: чистый и добрый взгляд, улыбка в нем затмевала все и вновь напомнила Сяо Чжаню того маленького мальчика, что любил есть локву и когда ему заплетали волосы. Сяо Чжань протянул было к ним руку, накрутил черную прядь на палец и потянул, легонько, едва ощутимо.       Ибо даже не поморщился. Где-то вдали запела малиновка, а он ответил:       — Человек подарил Дракону сердце сам. А Дракон нашел свой дом.       А-Ин рассмеялся — звонко, переливчато, будто бы подражая малиновке; позади него опустился белый Дракон.       Сяо Чжань взглянул на Ибо еще раз — в волосах его вдруг мелькнула серебряная вспышка, он повернул голову, и солнечный луч снова коснулся другой заколки, до этого скрытой волосами: оказывается, а-Ин знал обо всем с самого начала.              

****

             Оригами не помещались в коробки.       Ибо наделал их слишком много, Сяо Чжань все собирал и собирал, а они все не заканчивались — разноцветные журавлики и драконы смотрели на него как будто живые. Орешек игралась с ними, катая из стороны в сторону, шуршала остатками бумаги, перебирая ее своими крохотными лапками.       — Эй, дорогая, — Ибо поднял ее на руки, отцепляя от маленьких коготков бумажного дракона, — нельзя.       Голос его был нежным, тихим, немного хриплым со сна — он уснул прямо на диване, утомившись, пока Сяо Чжань ходил на кухню кормить Орешек. Отвлекся всего минут на пять, а когда вернулся, Ибо уже обнимал подушку и размеренно дышал.       Сяо Чжань не стал его будить.       Ван Ибо подошел к нему, опустил кошку на пол, погладив напоследок. Потом его руки коснулись рук Сяо Чжаня, он прижался к нему сбоку, обхватил ладонями его пальцы, немного сжав, и куда-то в шею Сяо Чжаню прошептал едва слышное «доброе утро».       Тот вскинул взгляд на часы — пять тридцать утра. Рассветное солнце во всю хозяйничало в комнате, радостно приветствовало ее обитателей и дразнилось. Приходилось немного щуриться — таким уж ярким оно было.       — Все готово? — поинтересовался Ибо, выдохнув. Он немного отстранился, зевнул, а потом уверенно обхватил Сяо Чжаня поперек талии и прижал к себе. Губы его коснулись кожи в целомудренном поцелуе.       — Нет, — Сяо Чжань зажмурился от теплой волны, прошедшей по телу. Оно разлилось сладостью и томлением внизу живота, легким нетерпением и желанием коснуться чужих губ.       И он не стал себе в этом отказывать.       Поцелуй вышел целомудренным, немого поспешным — Сяо Чжань обхватил, насколько получалось, чужое лицо, приблизил к себе и коснулся припухлых губ один раз. Просто, без всякого намека на какое-либо продолжение. Ибо расплылся в довольной улыбке, немного приоткрыл рот, тихо выдыхая, а потом уже сам уверенно вовлек Сяо Чжаня в желаемое действие.       Целовал Ибо его не долго — пару мгновений, длившихся будто бы вечность. Он отстранился, вновь зарываясь в чужие пряди носом, и с шумом выдохнул.       — Вот теперь точно все, — пробормотал он. — Позвоним а-Ину.              

****

                    Это все было неизбежным: и встреча, и расставание, и длинный путь, который предстояло пройти юному Сяо Чжаню.       Правда осознание пришло позже: одной тихой и спокойной ночью, когда в ее тиши было слышно лишь мерное дыхание спящего рядом, когда мысли немного хаотичны и непоследовательны, когда тело находилось в слабой невесомости и неге — когда сердце отдыхало и не болело совершенно, полное любви.       Сяо Чжань держал Ибо в объятьях, а взгляд его цеплялся за изголовье кровати: там, укрытое от чужих взоров и дум, в самом углу покоилась алая лента с чудной вышивкой на конце.        ____________ *Фэнхуан — китайский Феникс