Кружка для принцессы Эльзы

«Садилась на хвост» Милка на самом деле очень даже деликатно, и только тогда, когда действительно шли гулять компанией, или когда звали, как сейчас: - Мила, ты нужна нам как женщина! - Ура! Дождалась! - Ага. Поехали по магазинам… - Ура, дождалась! - Куклу для Алисы выбирать, чет мы в куклах совсем не алё. - Я как бы тоже взрослая. - Но все равно ведь помнишь, наверно, чего хотела, а? - Я шоколадку хотела. Большую, белую, такую, чтоб внутри мелкие карамельки-шипучки и кусочками апельсиновое желе, и чтоб сожрать ее всю и не делиться вообще ни с кем, особенно с Игорем. Только шоколадок из-за аллергии было нельзя вообще, а потом, когда стало можно, то уже вообще не хотелось. - Нет, Мил, а игрушки? - И лошадку хотела. У нее грива и хвост были из настоящих волос, типа кроличий пух, а шерстка была из какого-то бархатного материала, нежная-нежная! И седло и уздечка из пластмассы, красивые. Я каждый день почти просила зайти, чтоб проверить, продали или нет, чтоб дождалась моего дня рождения, и тут за неделю всего с бабушкой зашли, а лошадки нету. Куча других есть, а той — нет!.. Можно было бы, конечно, просто сесть на десять минут и быстренько заказать через сеть, но как тогда признаться, что все равно гораздо приятнее — пошататься по магазину среди уже вытащенной заранее новогодней красоты, жамкая в свое удовольствие любые понравившиеся игрушки. Собственно, так и вышло, Юра и Отабек еще на входе залипли в машинки и скутеры на пультовом управлении, Мила прошла чуть дальше и некоторое время спустя вернулась: - Э, ребят… Я тут нашла ее. Такую же. Или почти такую. - Кого? - Лошадку… - Э, Мил, ты же взрослая? - Я взрослая самостоятельная женщина и поэтому сама могу себе позволить игрушечного пони! А вы вообще-то сначала за куклой шли, а не за вертолетиком, который у вас в корзинке. Одним словом, в тот день «села на хвост» Мила удачно и время все провели приятно и с пользой. Еще больше с пользой — что довезли на машинке почти до дома. Вот ведь смешно выходит, покупая квартиру в новостройке на окраине, Мила даже не представляла, что окажется в двух шагах от Юриного дома — именно тогда, когда Юра оттуда съехал. Тоже в новостройку, но к катку и к центру поближе. Свои, которые свои-свои, те были в курсе и заранее, а чужим, ну, от чужих всегда можно отбрехаться чем-то, что перебрался Юрочка в свои «апартаменты» не один, а с Отабеком. Юрины девятнадцать как раз отмечали вместе с новосельем. Вкусный коньячок, привезенный Никифоровым, очень удачно упал на пустой желудок, и домой Милу отправляли на такси. Юра тогда посмеялся на названный адрес, мол, а теперь ты в двух шагах… Там по прежнему жил Юрин дед, а в том же подъезде на четвертом этаже теперь жил со своей семьей старший брат Отабека — вот для его, отабековой, племянницы и искали по магазинам красивую куклу… А получилось так, что и неплохо погуляли, и что лошадка. - Мы все равно к деду еще забежать, - отмахнулся Плисецкий на вялое и робкое, что и сама бы на автобусе доехала, зачем? Ну и ладно, нашим лучше: со спортивной сумкой вечером по автобусам скакать — развлечение так себе. А пройтись через двор по свежему снежку — приятно. - Ладно, попрыгала я. Деду привет. Когда-то эти пятиэтажки - как сейчас среди новых кварталов - почти терялись между пустырей, заброшек и строек, Милка помнила еще по тем дням, когда хвостом увязывалась за мальчишками (чего греха таить, еще и потому что с ними часто ходил взрослый — по тогдашним Милкиным представлениям — Никифоров). Она очень старалась напроситься в гости в выходные, чтобы пойти вместе шляться на большую горку и в заброшки, чтобы поиграть в приставку, чтобы приложиться к вкусным пирожкам, которые иногда по субботам стряпал Юрин дед Коля, или покушать вкусных казахских лапши и барусаков в гостях у Отабека (мама с бабушкой у Милы все время заняты, а мама и в принципе готовит так себе, а покупное — все равно не то, Мила когда в первый раз домашнее попробовала, то просто обалдела) и чтоб вместе с мальчишками пойти «выеживаться» на хоккейной коробке. Кажется, это была самая лучшая зима. Потому что потом — потом из-за тренировок шататься где попало времени не осталось вообще, учиться и то пришлось на домашнем, с едой тоже стало все грустно, организм как сумасшедший вдруг ломанулся в рост, и все в тех местах, в которых не надо. Тяжело, потому что или работай, или нечего тут делать, и тоже что-то было по-своему здорово... Но тогда — тогда было просто хорошо. Их не всегда сразу выгоняли хоккеисты - можно было быстренько переобуться на лавочке и пойти покружиться, поделать дорожки, чтоб не только народ с клюшками рты пооткрывал, но и вон в окнах к стеклу прилипли… Под хоккейным шлемом не видно волос, но даже с лица было понятно, что тот высоченный старшеклассник-хоккеист был совершенно точно рыжим — лицо сплошь конопатое, выгоревшие брови и ресницы. Затормозить с ледяными брызгами из-под коньков — так и дурак умеет! - Так и дурак умеет! - А ты ваще кто? - Баба, не трог Леху! Вместо ответа Мила устроила встречный разгон и те же ледяные брызги, только (ничего страшного, лед жеваный и коньки портить об такой нельзя, но одинарный же!) в прыжке. А для волчка и ласточки вообще не надо особых условий… А все ахают, потому что здорово же! - Ну, слабо? Мила знала, что новая белая куртка - офигенная, что шапка и-де-аль-но сидит на голове и кудряшки из-под нее выбиваются красиво, а если убрать с фона гаражи и замазать немного обшарпанные пятиэтажки — то будет картинка из модного журнала. - Это че за звезда? - поинтересовался вполголоса Леха-хоккеист у Юры, и Плисецкий, лыбясь выпавшими с краев молочными, охотно выдал: - Баба! В смысле Милка Бабичева, наша, одиночница. Она к нам с Отабеком в гости приперлась, потому что у ней дома в приставку младший брат играть не дает! Болтун — находка для шпиона, блин. Кстати говоря, коробка была вполне себе жива. Больше того, этим летом, пока она выполняла роль футбольного поля, бортики основательно подновили, а еще обнесли загородкой из зеленой решетки — чтоб шустрые молодые таланты не колотили мячиком оконных стекол и случайных прохожих. И даже лавочки сделали — вернее, местные просто принесли свежих досок на починку старых. Сейчас коробку уже снова залили на зиму, и кто-то самый нетерпеливый уже выбрался на лед. Самым нетерпеливым оказалась девчонка плюс-минус дошкольного возраста. Куча оттенков розового и стразиков на куртке, варежках, штанах и шапке, пластмассовые раздвижные коньки тоже были розовыми. А лицо было красным от рева — и никого взрослых вокруг. Вообще никого. - Ты потерялась? - осторожно спросила Мила. Реветь дошкольница перестала, ну, на какие-то несколько секунд, зло буркнув «Нет!» - Это Стасенко, мелкую подкинул бабусе на выхи, у них первый этаж и все окна сюда, вот и выпустили, наверно, - пояснил Юрка от двери. - Ладно, бывай. И исчез в подъезде. А девчонка завыла с новой силой. - Балда, - фыркнула Мила ему вдогонку. - Ты упала, ушиблась, взрослых позвать? - Нет! - гавкнула девчонка еще злее, для убедительности топнув коньком. Только вышло это не очень убедительно, потому что равновесие она не удержала, шмякнувшись на задницу. Зато внезапно дозрела поделиться своей бедой с собравшейся уходить Милой: - У меня ноги не туда едут! Вообще взад! И туда едут! А вперрред не едут! Милка оглянулась — идти до дороги и вон через двор пробежаться. Жрать нечего — значит, еще максимум двадцать минут на забег в магазин. - А ноги чьи — твои? - Мои. - Так ты их и поворачивай куда надо, а не куда сами. - Как? - Пятки вместе собери немного, будто… короче, просто собери их, и назад уже не покатишься. - Кого куда собрррать? Если подумать, на этой коробке Мила не каталась с той самой зимы, то есть целую тысячу лет как, а лед остался наверняка такой же жеваный, будто его с того самого времени и не дозаливали, и наверняка сейчас явятся хоккеисты и выгонят, так что даже смысла переобуваться нет... Словом, как-то само собой вышло, что она переобулась в коньки и вышла на коробку в компанию к местной реве. - Ну, показывай, куда у тебя ноги не едут. Смотри, если сделать ногами вот так, то они назад просто не смогут. Пятки вместе — носки врозь, и покатимся мы только вперед. Это называется «елочка»… - Так и дурррак сумеет! - Ну, давай, сумей. А для ласточки и волчка особых условий вообще не надо. Розовое безобразие снова шлепнулось на зад: - Так нечестно, ты взрррослая! И с коньками взрррослыми! И меня учи тогда! - «Елочку» давай сначала. Разгон и ледяные брызги — это годится для хоккеистов с их медвежьими шуточками. - Давай руку и поедем вместе. Пятки вместе — носочки врозь, пятки вместе — носочки врозь… Носом вниз не смотри, а то в лед клюнешь! Лед был жеваный точно как тогда, розовая девочка висела на руке, потихоньку стягивая с этой самой руки перчатку, старательно повторяя: - Пятки вместе — носочки врррозь, пятки вместе… Мы уже как будто танцуем, да? А что надо чтоб взад ехать, как папа умеет? - Научиться ехать хотя бы вперед. - Только ехай вместе со мной, а то я опять упаду или ножки все забудут! - А ножки чьи, твои?.. Значит, ставь их как надо сама. Вроде бы прошла целая жизнь, а почти ничего не меняется — под зажегшиеся фонари прискакал мальчишка с клюшкой, сунулся ко льду: - О. Майка. Майка, дядь-Леша дома, да? Выйдет? - Выйдет. Когда плиту помоет, у него пельмени убежали, а потом немного бабина прррихватка загорррелась, такой огонь был! Ты зачем меня отпускаешь, я же падаю! Или что-то не меняется даже вообще, потому что из подъезда вышел высоченный рыжий парень с хоккейным баулом. Даже в шапке, в синих сумерках и в оранжевом свете фонарей было понятно, рыжий — выгоревший и пятнистый: - Мая, замерзла? - Нет, вспотела! Меня вон она кататься учит! А сделай еще ррраз птичку и покрррутиться! «Выеживаться перед хоккеистами» - это тоже что-то вечное, только, конечно, прыгать здесь дураков нет, это только в детстве хорошо, когда и кости птичьи, и мозги тоже. Зато и твизлы, и дорожки, и даже остановиться можно не только с ледяной крошкой, но и в эффектной позе. - Баба, я думал, ты свалила давно! - из окна на втором этаже высунулся в одной футболке Юрка и испортил этим криком весь финал. - А я вас помню! - отмер рыжий хоккеист. - Вы — Мила Бабичева, с Юрой из пятой вместе на катке тренировались и сюда иногда приходили. Мог бы сказать что-нибудь про выступления и телевизор, но так хотя бы честно. - Пап, эта тетя знакомая, да? Она катается фигурррнокатально! И птичку делает! Ты ее знаешь? Знаешь? - Знает, знает. От неловкой паузы Милка брякнула первое, что пришло на ум: - Живу рядом теперь, вот, зашла. - Пап, а попррроси ее чтоб еще на наш каток пррриходила! Чтоб учить меня птичку делать! - громким шепотом подсказала девчонка. - Она меня «елочку» научила плясать, смотррри! Розовая Майка старательно доехала до середины катка и шлепнулась уже только там. Всю неделю было не до того, и домой Мила являлась в основном на переночевать, а в первый же вечер, когда ушла вроде пораньше, то столкнулись в супермаркете у дома: - Мила! - голосит на весь отдел молочки мелкая Майка. - Мила, Мила, - соглашается Бабичева. - Мила, а ты что тут делаешь? - Еду покупаю, в холодильнике мышь повесилась. - Она там за хвостик висит? - Нет. Это значит, что есть нечего, даже мышке. - У тебя мышка дома? Покажешь? - Нету мышки, я пошутила. Еда нужна мне. - А пошли к нам, папа пельмени сварррит! Или сосиски с макаррронами, или баба каррртошку пожарррит! - Нет, спасибо. Я уже придумала, что хочу. - Фу, - прокомментировала Майка содержимое корзинки. - Кефир несладкий. Овощи. И рррыба. А пойдем к нам, у нас хотя бы колбаса есть. - Мне ее нельзя, Май. - А мне клубнику нельзя. Ну тогда пойдем на каток щас сррразу? А то я думала и ждала, что ты пррридешь! Ты где так долго, на ррработе? - На работе, на работе. К соревнованиям в Москве готовилась. - Ты в Москву поедешь? А мне что-нибудь пррривезешь? У меня только на клубнику аллеррргия! - Мая! - громыхая тележкой, наконец прискакал рыжий папаша Майки. - Мая, как тебе не стыдно! - Ну тогда хотя бы пррросто пошли на каток, - сникла Майка. - И шоколадок мне тоже много нельзя, только одну. - Мая! - Иногда одну можно... Мила, а на каток пошли? Вообще-то перед отъездом в Москву полагалось не спеша собраться, лечь спать пораньше и хорошенько отдохнуть, а не вот это все, Яков Львович за такое сожрал бы, узнай, куда Милка именно сейчас собралась, но вещи уже и так были сложены, а от предотъездного нервяка точно бы даже чай сейчас в горло не полез, не то что салат... - Только у меня коньки уже в чемодане лежат. И на запасных кататься я, наверно, тоже не буду, потому что мне перед Москвой падать нельзя. - А как тогда меня учить? - Как-нибудь и потихоньку. Если хоккеисты не выгонят. - Папа их сам выгонит, потому что он там главный хоккеист! Мила, ну пошли! - Ну пошли... Никого выгонять не пришлось — местная пацанва просто подвинула ворота от одного края, освободив небольшой пятачок ушорканного льда. Зато светло, под самым фонарем — кажется, фонарь с того давнего года совсем не поменялся, только лампочку ввернули оранжевую, и из-за этого все вокруг казалось немного рыжее. Она честно рассчитывала прогуляться минут на пятнадцать, ну двадцать, пока малая навернется раза три-четыре и остынет к попыткам в «птичку», попрощаться и со свеженагулянным аппетитом отправиться домой. Но не учла ни Майкиной настырности — эта наворачивалась раз за разом, даже в тщательно переобутых и прочно застегнутых коньках, жалобно сопела, но упорно поднималась и не плакала, ни собственной упоротости, потому что поймала себя не на заледеневших в сапогах ногах, а на том, что прикрикивает: - Мая, будешь хлыздить — никаких тебе из Москвы конфет! Тем более, что Майкиного папашу не особо оно беспокоило и он довольно свистал на «хоккейной» половине, возвышаясь над разношерстной толпой с клюшками и очнувшись только очень время спустя. Когда пришла бабушка одного из хоккеистов и стала орать, что русский не сделал, убежал и телефон нарочно выключил, мать щас приедет — она тебе всыплет!.. Хоккеист вяло отругивался, но покорно пошел переобуваться, и тогда дядь-Леша сообразил: - Ой, времени-то! Вы ведь замерзли, наверно! Может, чая? - Да я сейчас пойду уже! - отмахнулась Мила, глянув в телефон. Времени и вправду натикало, что гнать бы домой, но некому. Леша замахал руками: - Не-не-не, замерзли же! - и умчался к скамейкам, таким же бодрым метеором вернувшись с термосом в руках. - Только кружек тут крышка и Майкина. - С Анной и Эльзой! Если ты не заразная, то попей из нее, а я из папиной. - Красивая! - вежливо похвалила Мила розовую пластмассовую кружку без ручки. Горячий чай на морозе пах не чаем, а теплым летом на даче: малиной, земляникой, яблоками и еще какими-то ягодами и цветами, и даже сам по себе был вкусным, а сюда еще добавили не то меда, не то чего-нибудь тоже сладкого... - Варенье из одуванчиков. С выпитого меда на холод не рекомендуется все-таки. Мать каждый год и собирает что-то, и варит… - Обалденный просто, волшебный! Мая, у вас маме можно организовывать свой маленький бизнес! Майка засмеялась: - Не маме, а бабе Оле! Баба — это папина мама! Баба тоже говорррит, что этот чай волшебный. - Надеюсь, за волшебство на допинг не проверяют… Ноги стремительно и от этого немного больно обтаивали, руки тоже, а нос согрелся самым первым еще от пара. - Пойду я, в самом деле… Майка бесцеремонно повисла на ноге: - А после Москвы пррридешь? Хочешь, я вообще каждый день кататься буду, а папа запишет и тебе пррришлет? - Я поверю тебе на слово. - На честное? - На простое. Это было почти как в кино: обшарпанные дома и гаражи спрятались в темноте, оставив только яркие квадраты окон, фонарь, легкий мороз и искрящийся пуховый снег. Или как на рекламных фото, с нарядной кружкой чая и вопреки правилам — с этой кружкой прямо на катке… Смешная Майка с оранжевым лицом и оранжево-розовыми коньками, смешной Майкин папа, еще сильнее рыжий от фонарного света. И ведь действительно, то ли прогуляться и подурачиться на улице так оказалось на пользу, то ли действовало чайное волшебство, но и ужин съелся особенно вкусно, а сны снились до самого будильника какие-то невесомые-легкие и праздничные. Хотя в Москве, конечно, предстояло соревноваться очень нелегко. Прямо скажем, предстояло сражение.