Исключение (The Exception)

      Квартира 7611 по Веспуччи-бич. Раннее утро, над океаном золотыми и персиковыми жирными гуашевыми мазками сияет рассвет. Всё это буйство тёплых красок отражается в бирюзе мелководья и тёмной синеве глубин океана, чьи волны тихо шумят за окном, заглушаемые гулом машин. С синего дивана, потягиваясь под пледом, встаёт молодая женщина и, полуслепая, ищет очки. На ней короткая растянутая пижама, она подходит к окну, раздвигает шторы и уныло вздыхает, не видя океана за домами. «Здравствуй, новый день», — тихо произносит она и босыми ногами направляется в ванную.       Звучит, как сцена из фильма? Что ж, Анастасия Треворовна (пока ещё) Смирнова, точно пушкинская Татьяна, была в глубине души романтичной натурой. Проза жизни ещё не до конца заштукатурила поэтическую восторженность и наивность её души, точно османы — фрески собора святой Софии в Константинополе.       Её отец изволил выйти из спальни, когда Стейси уже напяливала свою белую кожанку. К сожалению, вместо туфель на каблуках приходилось надевать кеды (пойманная в драке с китайцами маслина давала о себе знать).  — Привет, батя, — узнав правду, женщина называла Тревора только русским словом «батя». Не «папа», не «отец», а только «батя».  — Доброе утро, чародейка, — мистер Филипс улыбнулся дочери. — И куда это мы в такую рань? «Единорог» открывается в десять.  — Дела, понимаешь.  — Способности тревожат?  — Нет, просто встреча с корешем на свежую голову.  — Как кореша зовут?  — Он не из чемберленских. И не из «Вагосов» тем более. Но чёткий. Тебе не о чем волноваться.  — Я и не волнуюсь. Только последний идиот сунется к дочери самого отмороженного психа во всём Лос-Сантосе.  — Как самокритично!  — В самом деле, что за кореш? Я вот сгораю от любопытства.  — Мне пора. Хочу насладиться пустыми дорогами и полихачить, — женщина чмокнула отца в колючую щёку. — Всё, бать, пока.       Под бодрый рок-мотив белый «Харлей» помчался по полупустым дорогам. Стейси успела проехать из одного конца города в другой за какие-то полтора часа и припарковалась около «CoffeeBean» в Рокфорд-хиллз. К счастью, кофейня работала почти круглосуточно.       «Невежливо заставлять женщину ждать», — она улыбнулась Майклу. Мистер Таунли ответил юному товарищу любезным приветствием и сел напротив неё. Одетый, как и всегда, с иголочки, он выглядел великолепно; на это не влияла даже долгая ходьба.  — Ты давно здесь? — спросил Майкл.  — Ну, как сказать, — Стейси лукаво взглянула, откусив булку. — Минут десять точно.  — Значит, я не опоздал. Что предпочитаешь заказывать?  — Айриш. Кофе, сливки, сахар и виски — шикарное комбо. А ты?  — Обойдусь капучино. Ты это, завязывай выпивать.  — Я знаю меру. К тому же, не всякую дрянь пью.  — Женский алкоголизм — самый страшный. Будешь потом, как Аманда. Удалял её аккаунты из соцсетей, вот и узнал, отчего у меня пропадали запасы коньяка и виски.  — Ты опять о своём. Задрал ныть, ей-богу. У меня, может, тоже всё в жизни не очень хорошо. Я, может, из-за маслины, которую я поймала, спасая тебя от этих желтожопых сукиных детей, никогда больше на каблуках не пройдусь! Хочется пройтись красиво, женственно, а я не могу! Раньше я на каблуках танцевать могла, а сейчас и двух шагов не пройду. Ты знаешь: видел, как я в Сэнди-Шорс в красном платье на танцы явилась. Это как потерять часть себя.  — Сравнила, тоже мне! Успеешь ещё находиться и на каблуках, и без. К тому же, полегче с выражениями: можешь и огрести за расизм.  — Ладно-ладно, я не собиралась бередить твои раны. Надоело просто, право слово! К тому же, я не говорю, что парни из «Триады» мрази потому, что китайцы; они мрази, так как подстрелили меня. Да и нет здесь никого.  — Ты ведь помнишь, почему мы здесь?  — Помню. Ты хочешь заключить с Тревором фиктивный брак, а я обещала тебе в этом помочь.  — Есть идеи?  — Во-первых, скажи ему об этом лично. Объясни ситуацию.  — Ты знаешь, он не из тех, кто женится. Слишком свободолюбивый. И пошлёт, так как «пацаны не поймут». Это натура такая, его не переделать.  — Ты думаешь, мой отец не согласится помочь лучшему другу?  — Но не сочетаться же браком с этим лучшим другом! Тревор вообще всех этих уз боится, как чёрт ладана. Он мне говорил: свободы своей не продаст, лишней ответственности не хочет, к постоянству не привык, в быту отвратителен. Ведь блефует, каналья! Его обработать надо, намекнуть аккуратно. А я уж там соображу.  — Майк, ты сдурел?! Тревор Филипс и намёки — сочетание хуже, чем селёдка с молоком! Какие намёки? Товарищ, ты идеалист похуже меня. Его со всеми комплексами к психологу надо тащить, а не в ЗАГС или куда там у вас. Единственный выход — напоить/накачать наркотой и тащить к алтарю. Но тогда тебе придётся вырвать моё трусливое сердце.  — Это ещё почему?  — Была на моём веку уже такая свадьба. Плохо всё кончилось…  — Ты про триггер и тётю?  — Угу. Без меня, Майк, без меня.  — Ну, не дрейфь, Эс! Нормально всё будет. К тому же, до такого не дойдёт, обещаю. Доведём мы его к окружному регистратору. Только справки собери. Втихаря и потихоньку.  — Только не Эс, а Эй, от Анастейша. Так-то ага. Это всё я могу, люблю, умею, практикую. Забыл, что у меня высшее юридическое?  — Тогда нам с тобой ещё легче будет.  — Хотя, знаешь… Риск слишком велик. Прикинь, если меня раскроют? Я и так едва начала налаживать с отцом отношения, чтобы вдруг он обвинил меня в предательстве? Возьми и сначала просто поговори с ним. Он твой лучший друг и тебя поймёт. Объясни, что тебе это не просто так надо, а ради Трейси. Скажи, что это только по расчёту, а потом вы даже жить вместе не обязаны. На месяц только пропишешь его у себя, а потом гуляй, Вася, жуй опилки. Если мы все, конечно, доживём до конца месяца. Ты ведь не передумал брать ФХ?  — Нет. Я решил ускорить процесс, раз уж жить мне осталось недолго со всеми этим господами на моём хвосте.  — А ты рисковый! Мне такие нравятся. Был бы ты женщиной, я увела бы тебя у отца.  — Значит, не примешь таким, какой есть?  — Приму, но как друга. У тебя есть план?  — Будет. Встретимся, думаю, завтра, в «Единороге». Утром зарисуем, потом запланируем. Познакомлю тебя с одним чуваком, моим корешем. Он странный, но тебе не привыкать.  — Возьмёшь меня?  — Ещё как! Но не стрелком, а то Тревор с меня шкуру сдерёт. Хакером, может быть, или помощником координатора.  — Жаль. А я так хотела…  — Учитывая твою везучесть, не стоит. К тому же, применяй способности.  — Я недавно обнаружила одну фичу, с ними связанную. Дело когда?  — После плана, наверно, неделю. Или полторы.  — Значит, интенсив.  — Ты о чём?  — Узнаешь. Не могу ничего обещать.  — Окей. Ну, я пойду?  — Подожди! — Стейси заволновалась. — Я должна ещё кое-что тебе сказать. Но я боюсь. Мало ли что подслушают. Здесь везде камеры.  — Странная ты, Стейси! Обвинений в расизме не боится, а наблюдения боится. К тому же, сама говорила, что никто не наблюдает.  — Это важно! Скажу иносказательно. Точнее, загадаю три загадки. Отгадаешь — облегчишь себе задачу.  — Ну?  — Первая загадка: у супергероев тоже есть хобби, Капитан Америка не перестаёт работать и обозревает город каждый первый, третий и четвёртый день. Знаковая пунктуальность: каждый день счастливый час!  — Дальше.  — Вторая: бойся либерала, владеющего одиннадцатью процентами хорошей погоды. Гуси так и кружат над его домом.  — Ещё.  — Третья: дракон с дракончиком в тёмный час «Стыда и славы» отдыхают в тихом блефе.  — Хм, — Майкл нахмурился. — Догадываюсь.  — Ну, ты с ним поговори всё равно. Сам знаешь, как Тревор не любит ложь и недомолвки.  — Последняя такая недомолвка могла бы стоить мне жизни. Но понимаешь, он непредсказуемый. Как кот: ты его гладишь, а он внезапно как вцепится всеми четырьмя в руку и укусит со всей сил. Тебе больно, обидно, а этот дурень уже слизывает кровь, урча во всю глотку.  — У тебя был кот?  — Был. Помер года три назад. Джаспером звали. Бурый был, мохнатый, мордатый, медведь, а не кот. Похоже, его бабушка согрешила с персидским котом, но пролетарское происхождение пересилило.       Помню, мы с Ти тогда вместе жили. До встречи с Амандой ещё долго было. Так вот, жили мы в трейлере поздней осенью. Осень на Среднем Западе это тебе не то, что здешний зелёный октябрь; батарея едва топила, а за электричество переплачивать не хотелось. Мы на мели были и в розыске, оттого берегли каждый цент и питались чем попало. А тут ещё какая-то живность к нам лазить повадилась и давай подъедать. Всё мясное жрала, падла!       Вечер, на улице темно уже. Мы сидим в темноте, телик смотрим. Вдруг снова этот шум. Думали, к нам повадилась ходить крыса или енот. Открою тебе страшную тайну: я до жути боюсь крыс, просто ненавижу их. Конечно, я этот страх могу пересилить, но меня охватила такая брезгливость, когда подумал, что придётся схватить крысу в руки. Послал Ти.       Тот юркнул с дивана, залез в угол и после непродолжительной борьбы послышалось приглушённое рычание. «Енот», — подумал я. Включил свет, а это кот! Худющий, облезлый, молодой ещё совсем. Вцепился зубами в шмат колбасы, лапы когтистые расставил, шерсть дыбом, рычит.       Мы с Тревором посмеялись и стали думать, что же с ворюгой делать. Тут Ти и говорит: «Как-то лицемерно наказывать кота за то, чем мы сами промышляем. Такой же вор, как и мы. Пусть третьим будет». Он уже успел этого пушистого дурня отпустить, а тот понял, что бежать некуда: дверь закрыта, а щелей нет. Тут же Джаспером и окрестили. Пришлось, конечно, колбасу простить, но что поделать.       Вот и колесили с тех пор втроём. Проблем с ним, правда, не оберёшься было: то подерётся, то собака укусит, то что-то украдёт (крал он всё на свете: перчатки, бейсбольные мячи, еду, плюшевые игрушки, как-то раз даже кошелёк приволок), то метит что-то кому-то. Словом, ужас, а не кот. Но к нам был привязан сильно. Тревора так вообще за своего, за сородича считал. Лежит, дурень этакий, и мурчит во всё нутро. Нашкодил и спит.       Когда я Аманду встретил, то Джаспер тут же неладное почуял. Понюхал, заурчал недобро. Она от него так вообще шарахнулась. Я ей предложение сделал, значится, а она и спрашивает, избавлюсь ли я от Джаспера. И так серьёзно спрашивает, действительно думает над предложением. Я, конечно, не стерпел и ответил: «Любишь меня — люби моего кота». Мэнди, конечно, зубами поскрипела, но согласилась.       На удивление, к детям этот мохнатый террорист относился нежно и бережно. Лежал с ними рядом, мурлыкал, не ревновал. Терпел все попытки поймать за хвост и укусить. Отлёживался потом у меня на коленях или к Тревору уходил, но терпел. Ещё взглядом так выразительно показывал, что он тоже устаёт.       Когда мы переехали в Лос-Сантос, кот сбежал. Вернее, я так думал. Джаспер всегда был свободолюбивый, а тут ещё такая перемена, когда он в возрасте. Думал, ушёл и не вернулся. Когда Трейси из дома сбежала, то нашёлся: Аманда его выгнала. Я и так был вне себя, а тут просто предохранители слетели.       В ЛС ходил за мной всюду, под ногами крутился. Особняк Джасперу понравился: прошёлся, как хозяин, всё обнюхал и уснул в кустах. Тут у него началось раздолье: убегал на постоянной основе, возвращался через несколько дней с птицей в зубах, гонял всех окрестных котов и собак, выслеживал любовников Аманды, не забывая драть её сумочку и лежать на её вещах.       Как-то раз он ушёл из дома на несколько дней. Он и раньше так любил, тем более, что дело весной было. Я заволновался, когда Джаспер не возвращался домой целую неделю. Объявления расклеил, по району ходил. Потом ко мне припёрлась соседка, дамочка такая экзальтированная лет сорока. Сразу видно, одинокая с богатым внутренним и внешним миром. Оказалась заводчица; у неё-то мой Джаспер и пропадал, улучшал генофонд. Она как начнёт истерить, что я её заработка лишил, что у неё все вязки испорчены и всё такое. А потом как выставит счёт в сто тысяч долларов! Пришлось раскошелиться. Этот герой-любовник тут же ко мне ломанулся и давай о ноги тереться: понимал, что виноват. Но смотрел косо, сердился, что я его отвлёк. Потом сел на плечо, и мы пошли. Я и говорю: «Джаспер, эти девочки нам не по карману». Он сидел всё, тёрся о щёку.       На лодке со мной любил кататься. Выйдем, бывало, рано поутру на пристань, сядем и уплывём куда глаза глядят. Сидел на корме, морду выставив. Усы трепещутся, шерсть дыбом, глаза прищурит и нюхает море. Потом могли выпить вместе: я — по пиву, он — по валерьянке. И качку переносил, и ветер чуял. Думаю, он в прошлой жизни был мореходом. Плавать любил, аж научился просить, чтоб я его в воду отпускал. И плавал рядышком, когда я останавливался. Отряхивался потом, забрызгивая всё на свете. Тем не менее, мыться Джаспер не любил.       Однажды его чуть не сбила машина, но каким-то чудом он выжил. Около дома гулял, а тут тачка летит. Ты представляешь, какие у нас склоны: затормозить нелегко. Думал, ничего от моего Джаспера не останется. Ан нет: дышит, подлец, на ладан дышит! Я переволновался, взял его в охапку и тут же к ветеринару. Тот астрономическую сумму запросил, потом отказывался долго, говорил, что всё равно не выживет. А Джаспер взял и очнулся; всё-таки мы этому эскулапу нос утёрли!       Живучий был зверь. А охотник какой! Бывало, только Мэнди проснётся, выйдет она во двор и как завизжит, увидев у порога склад дохлых мышей, крыс и птиц. Он за всей этой живностью мог в соседние районы бегать. Как успевал, не знаю.       Всех её подружек по запаху чуял и от них прятался. Мог иногда и сумку-другую испортить. Если они его доставали, то драл колготы немилосердно. И любовников её тоже быстро находил. Но я не обращал внимания, когда он громко утробно мяукал и крутился вокруг вещей Аманды. А жаль: мог бы и раньше развестись, не портить себе нервы. Такой был друг! Сейчас-то я понял, что он лучше, чем я, в людях разбирался.       Долго Джаспер прожил, двадцать лет. Под конец совсем слабый стал, но по-прежнему за мной по пятам ходил. На диван его приходилось уже на руках поднимать. Мог миски перепутать, натыкаться на стены стал. Он полуслепой уже был, спал много. Но по-прежнему всё со мной был, о руки тёрся, кусался, урчал. Как-то раз мы с ним сели вместе телик смотреть, он замурчал как-то особенно громко и ласково. Я его за ухом чесал да приговаривал, какой он у меня хороший. Мурчал-мурчал и вдруг перестал: умер мой старик. До последнего оставался моим котом.       Больше я зверья в доме не заводил. Зарёкся: уж слишком тяжело их всех терять. Трейси пыталась развести меня на покупку собаки, но я наотрез. Аманда тоже предлагала, говорила, что прогулки с собакой сделают меня спортивнее. Так никого больше не держали. Впрочем, иногда я гляжу в сторону мусорных контейнеров: вдруг там прошмыгнёт усатая-полосатая морда.  — Да уж, это круто. У меня вот змея была, маисовый полоз, Кроули звали. Умный очень, ласковый. Помогал мне одноклассников пугать иногда: заползёт в рюкзак и там сидит. Он не кусачий, а народ визжит. Мышей ел, на солнышке любил лежать. Как-то я на Хеллоуин оделась Сантаникой Пандемониум из «От заката до рассвета», ходила по школе на каблуках в открытом платье, а он на груди сидел. Хотела его сюда привезти, да не вышло. Подхватил какую-то заразу, и не стало моего хорошего.       Я о нём могу много рассказывать, но шарага не ждёт. До встречи!  — Смотри не обломай зубы о гранит науки.       Майкл ещё долго допивал остывший кофе. Безусловно, женщина была самородок, каких мало. Отгадывалось всё на удивление просто, но большинству это показалось бы безумными виршами Офелии.       Капитан Америка — Стив Хейнс: так его прозвал Тревор. У него есть своё шоу, которое снимают каждый понедельник, среду и четверг. Съёмки проходят на колесе обозрения. Счастливый час — семь вечера в баре «Южные ночи», где они с Тревором как-то устроили знатную попойку и где очень любит выпивать Стейси при наличии денег.       Либерал — Дэвин Уэстон, так говорил Лестер. Good на высоком штиле merry, с погодой всё ясно. Он владеет 11% «Мерриуэзер», а гуси — эвфемизм, обозначающий наёмников. Будет проблематично надрать этому козлу зад.       Дракон — символ Китая, а значит — Вэй Чена. Дракончик — его сын Тао. Тихий не только quiet, но и Pacific. Блеф во множественном числе. Бар в Пасифик-Блаффс, значит. Тёмный час «Стыда и славы» — тут и дедукции не надо: «Стыд и славу» показывают в часу до трёх дня, следовательно, китайцы бывают там с часу до трёх ночи.       «Надо будет сообщить об этом Лестеру. Наверное, после работы», -подумал Майкл, направляясь в «Richards Majestic».       Работа на студии кипела. Неутомимый мистер Ричардс после недавнего выхода одного проекта тут же принялся за другой, имя которого не разглашалось. По крайней мере, новый режиссёр не был одержим эпигонством. Зато сценарные огрехи исправлять пришлось в полном масштабе. Оба продюсера то и дело прерывались на кофе, дабы как-то остудить кипящие мозги. Проект был что-то вроде артхауса и особого сюжета не имел. Какая-то субкультура, какие-то подростки, какой-то неудавшийся бунт против мира и ощущение пустоты. Словом, ужас тихий, но обещавший прибыль.       К такой работе Майкл был не готов. Абсолютно не готов. К концу рабочего дня он вымотался настолько, что сил идти до дома просто не было. Мистер Таунли позвонил Тревору и ждал его, опершись о стену и покуривая сигарету.       Друг явился достаточно быстро. Ловко, точно по-кошачьи, выпрыгнул из джипа и крепко обнял. На глазах у Соломона, мать его, Ричардса! Такого консервативного престарелого начальника, кумира и чуть ли не ментора! Майкл был в шоке, всячески пытался отговорить Тревора и даже вырваться, но напрасно.  — Ну что, пончик, решил всё-таки забить на ЗОЖ? — Тревор вальяжно хлопнул друга по плечу, а потом его рука скользнула на талию (точнее, место, где талия в идеале должна быть) возлюбленного.  — Ти, не надо тут строить из себя чёрт знает что! Умоляю, не порть репутацию, — прошипел Майкл. — Гони уже быстрее, королева долбаной драмы.  — Майкл! — окликнул мистера Таунли ошеломлённый Соломон Ричардс. — Не знал, что у тебя есть дружок! Я думал, ты женат и всё такое.  — Уже нет, — бросил он смущённо. — На самом деле я вдовец, а этот придурок — мой лучший друг, который строит из себя непонятно кого.  — Как жаль! Но дружок харизматичный. Сейчас такой типаж очень популярен.  — Не смешите! Из меня артист, как из этого дурня эскимос, — заметил Тревор. — Я тут чисто на секундочку.       Им еле удалось сбежать от ставшего до неприличия любопытным и назойливым продюсера. Майкл тоскливо смотрел в окно, понимая, что именно такого счастья, как связь с Тревором Филипсом, не хватало его репутации. «Попросил подвезти, называется», — пробурчал он.  — Ну, ты чего? — участливо спросил Тревор.  — Мог бы просто не соваться на студию. Припарковался бы у входа и тихо ждал. Но нет, мать твою, обязательно надо назвать меня пончиком, схватить за талию и всё такое прочее! Долбаная королева драмы! У меня, может, вся репутация коту под хвост. Как ко мне мистер Ричардс теперь отнесётся?  — Словно ты меня не знаешь. Я драматичный громкий психованный ублюдок, и поэтому тебе нравлюсь, — Тревор улыбнулся. — К тому же, можно было бы и сказать, что мы пара.  — Ты вообще понял, что сейчас смолол?! — рявкнул Майкл. — Мы, чёрт подери, пара?! Ти, проверься, у тебя крыша едет.  — У меня, говоришь, крыша едет? У меня крыша едет?! Да она давно набекрень, к твоему сведению. Мог бы уже и догадаться. И что с того, что мы пара? Это долбаный факт, который давно существует. Я люблю тебя, ты любишь меня, мы вместе проводим время, трахаемся и спасаем друг другу задницы — кто мы, если не пара? Но ты же всегда осознаёшь всё позже всех.  — Ты не понимаешь. Соломон Ричардс — публичная персона, очень важный человек. На киностудии много народу. Мне не нужно, чтоб каждая газетёнка твердила о том, что у помощника мистера Ричардса роман с каким-то мужиком! Я ведь не гей, а ты просто исключение из правил.  — Из каких?  — Из всех. Не спать с мужиками, не изменять жене, не возвращаться в дела, не позволять прошлому лезть в своё настоящее и далее по списку.  — Какой педантичный! Вся жизнь у него распланирована. Старый скучный пердун. «Работа отдельно, жизнь отдельно, они никогда не пересекаются» — херня это всё! Ты живёшь рассудком, а я — сердцем, понимаешь? Припёрся я к тебе и приласкал, что с того? Хотел тебя подбодрить. Майк, ты уже надоел со своим нытьём и рефлексией!  — Мне, на секундочку, есть из-за чего ныть! Частная армия ворвалась в мой дом, её послал миллиардер, который кинул Фрэнка на деньги, эта самая армия убила мою жену, мне не на кого оставить несовершеннолетнюю дочь, когда на носу Федеральное Хранилище, и меня могут убить, нах! Жизнь прекрасна и удивительна, не находишь? Ещё и лучший друг, который возлюбленный до кучи, лезет выяснять отношения.  — Не я это начал!  — Знаю, что не ты. Я устал, Ти. Чертовски устал. Поэтому я выливаю на тебя тонну дерьма, которую ты не заслуживаешь. Не знаю, что делать с этой жизнью.  — Я тебя не брошу. Так что там по ФХ?  — Завтра соберёмся в «Единороге». Лестеру я уже звякнул. Познакомлю его с твоей Стейси. Мы с Фрэнком срисуем банк со входа, а вы с Лестером отправитесь в Маккензи. Осмотритесь с вертолёта.  — А девку куда?  — Я не продумал. Хотя… У неё же универ, пусть идёт учиться. Там инфу и нароет. Инет есть везде.  — То есть, ты тупо её сплавишь? Можно было бы отправить её с кем-нибудь из нас. Если что, прикроет. Свои-то ауры она издалека чувствует, но слабовато.  — Лестер не одобрит. К тому же, это всего лишь зарисовка. Никаких опасностей.  — Как знаешь. Что будет с Трейси?  — У меня есть одна идея, но тебе она не понравится.  — Валяй.  — Будешь моим мужем?  — Сдурел? — Тревор готов был вмазать другу по физиономии, но был занят вождением.  — Я же говорил, — Майкл пожал плечами.  — Это что же тебя приложило? — Тревор ответил на тон тише и спокойнее.  — Расчёт. Мне нужен фиктивный брак. Мы даже спать вместе не обязаны. Пропишу тебя у себя на месяц, а жить можем не вместе. Если я умру, ты станешь её опекуном.  — Походу, ты чересчур устал и несёшь чушь. Ща ко мне приедешь, дурь из головы-то вылетит.  — Ну, ты подумай.  — Это же зашквар, Майк! Ты вообще понимаешь, как на меня на районе смотреть будут?! Сам знаешь, как у нас педиков не уважают. Итак я в их глазах псих, а буду ещё и гомик. Братан, ты тут поосторожнее с такими предложениями.  — Лицензию оформим не публичную. Она, конечно, стоит дороже, но мне не жалко лишние десять долларов ради твоей репутации.  — Ну, тогда другой тупик.  — Какой ещё?  — Я — и вдруг в браке… Ты вообще такое представляешь? Чтоб я взял за кого-то ответственность абсолютно добровольно и связал с кем-то жизнь? Как представлю, что придётся всю жизнь кем-то одним ограничиться, так нет. Ещё и обязанности все эти. Нет, ни за что!  — Не обязательно хранить верность. Можем вместе по бабам ходить, если хочешь. К тому же, может, тебе и не придётся выполнять супружеские обязанности. В крайнем случае, если оба выживем, то разведёмся через два месяца.  — Наверное, ты бредишь и оттого несёшь чушь. Чтоб закрыть тему, чётко и ясно скажу тебе одну вещь. Свободы своей не продам.       Когда они зашли в квартиру, их встретили оглушающие звуки дерьмового микрофона и голос Егора Летова, певшего что-то про победивший пластмассовый мир и оказавшийся сильнее пакет. Стейси развалилась на диване, не обратив и толики внимания на пришедших мужчин.  — Чего развалилась? Молодая ещё, а она развалилась. Сваливай давай, — Тревор стал тормошить дочь за плечо.  — Привет, бать, — улыбнулась она. — Ты где пропадал?  — Потом расскажу. Сваливай давай, — он обратился к женщине на тон строже.  — Это ещё зачем? — Стейси вскочила и, увидев Майкла, поняла всё. — И тебе привет. Понятно всё с вами.  — Вот и молодец. Вали, — Тревор с каждой секундой терял терпение.  — Там комната свободная. Меня зачем гнать? Когда я привожу девок, ты и не думаешь двигаться.  — Чего мелешь? Ты когда в квартиру девок водила? Не припомню. В самом деле, иди уже.  — Я тут тоже живу. И куда мне деваться?  — Куда-нибудь с глаз моих долой.  — На секундочку, я не одета.  — Ты же не голая — значит, иди. И так сойдёт.  — Десять минут.  — Пять.  — Семь.  — Пять, и на этом разговор окончен.  — Ага, сейчас соберусь, — Стейси встала с дивана и ушла в комнату.       Для того, чтобы из домашних прямых драных в коленях джинсов и слегка мешковатой футболки с пивным логотипом создать образ, ей понадобилось лишь заправить эту футболку в них, переобуться в кеды и надеть ободок. Стащив с вешалки белую кожанку и сумку, она добавила:  — Я в «Единорог», посплю в кабинете управляющего. Ближайшие два часа убедительная просьба не трахать мне мозг.  — На вон тебе десять долларов на водку, спи где хочешь. — Тревор сунул купюру в карман её куртки. — Что ж, au revoir, yopta! — она продефилировала было к двери, будто бы случайно задев Майкла бедром. — Стейси, ты говнарь! Кто музыку выключать будет? — рявкнул мистер Филипс.  — Ну, допустим, я, — Стейси лениво нажала на кнопку выключения. — Auf Wiedersehen, вашу мать!  — Чертовка, — буркнул Тревор, закрывая за дочерью дверь.  — Ноги зачётные, — заметил Майкл.  — На девочку мою заглядываешься? Я тебе устрою, — Филипс так и буравил друга взглядом.  — Всего то сказал, что она красивая. Я такую всё равно уже не потяну. И зачем мне какая-то ворчливая лесбиянка? Кстати, чего это с ней?  — Чего?  — Ворчит, возмущается.  — Есть за что. В универ ходить начала. Теперь ничего не успевает и денег вечно нет. В газеты не берут, адвокатом без опыта тоже. В клубе работает редко, времени почти нет.  — Трейси её бросила ещё вроде.  — Откуда ты знаешь? — до Тревора дошло. — Долбаный контроль-фрик.  — Может, сменим тему? Я скучал, — Майкл обнял друга.  — И кто из нас королева драмы? — Тревор жестом предложил устроиться на диване. — Всего-то недели две не виделись. Всё равно в одном городе живём.  — Эти две недели мне было очень тяжело без тебя. Я соскучился.  — Подлиза. Думаешь, я не чувствую, как ты лезешь мне под футболку? Но я тоже скучал, — Филипс прижался к любимому, положив голову ему на плечо.  — Никогда не мог устоять перед моим обаянием, верно? — Майкл неловко поцеловал друга в шею.  — И сейчас не могу.  — Ты не меняешься.  — В этом есть что-то плохое?  — Совсем нет. Это я в тебе обожаю.       Мужчины растянулись на диване, наслаждаясь вечером и тихими ласками друг друга. Казалось, остальной мир для них просто-напросто не существовал. Всю эту неделю сердце Майкла было не на месте, и только сейчас оно успокоилось. В нежных прикосновениях Тревора он находил всё, что искал: успокоение, отвлечение, понимание и, конечно же, любовь. Им не нужно было ничего говорить, чтобы понимать друг друга. Всё подразумевалось само собой.  — Ты схуданул за эти пару недель. Мне не нравится, — заметил Тревор.  — Почему же? — спросил Майкл.  — Это нервное. У тебя сейчас в принципе вид болезненный. Я волнуюсь за тебя.  — Не думал, что ты можешь.  — Прикинь, могу. Не надо считать, что мне плевать на всех, раз я эгоист. На некоторых мне не плевать. На тебя, например, и на Стейси.  — Не обижайся, это просто сарказм.  — Меня это бесит, ты знаешь.  — Сарказм — всё, что мне осталось.  — Не при мне.  — Ты стал редкостным неженкой в последнее время.  — Какой есть. Любишь — терпи.  — Может, и тебе стоит потерпеть мои причуды?  — Я уже говорил, что нет. Это глупая затея. Забудь о ней, если хочешь остаться со мной.  — Фу-ты, ну-ты, какой чувствительный!  — Прости, что я живой человек и что-то да чувствую!  — Да, если твои чувства задеть, то это просто катастрофа.  — Может быть, хватит выливать всю свою желчь на меня?  — Может быть, хватит так бурно на всё реагировать?  — Сказал нытик.  — Нытик? После того, что со мной произошло, можно и крышей поехать. Я ещё держусь, если что, старый подкаблучник!  — Подкаблучник? Это ещё почему?  — Перед Стейси чуть ли не заискиваешь. Я ведь вижу, как ты её боишься.  — Ты вот сейчас конкретно черту перешёл, — взгляд Тревора метал молнии, он резко встал и с дивана и стоял столбом.  — Я ведь вижу это. Как и то, что ты кобель, которому лишь бы потрахаться. Животное! Ты лишь выдумал себе всю эту любовь как оправдание своей болезненной ко мне привязанности. Старый ты псих, — Майкл встал напротив него, отвечая по-прежнему холодно.       Они, точно два хищника, долго ходили по кругу, не решаясь напасть. Затем сцепились, собираясь чуть ли не придушить друг друга. Боролись долго, но победить не смог никто.       Майкл гордо ушёл, бормоча что-то вроде «псих», «как же надоел», «выёбывается, сука такая». Тревор сидел на диване перед телевизором, тяжело дыша и пялясь в стену. Затем включил телик, понял, что ничего не могло бы заставить утихнуть душевную боль, ушёл в комнату, где тоскливо предался утехам с Дуней Кулаковой.       Впрочем, это вовсе не помогло успокоиться. Тогда мистер Филипс решил кутить, и кутить по полной. Стейси присутствовала при этом лишь частично, и то не всё помнила.       Наутро отец и дочь с горем пополам проснулись в «Единороге»: один на диване, другая в кресле. Даже утро не могло их разбудить.       Вдруг, как в сказке, скрипнула дверь. Никто и не думал шевелиться. Тревор дрых по-прежнему, Стейси что-то простонала. Ковёр заглушил хорошо знакомые обоим шаги.       На плечо молодой женщины легла сильная рука. Она устало подняла полуслепые глаза, но вместо очков нащупала на столе холодную бутылку пива. Открыла непринуждённым жестом, надела очки и наконец взглянула на своего нежданного-негаданного спасителя:  — Майк, ты всемогущ не хуже своего ангельского тёзки. Умертвий поднимать не каждому дано.  — Доброе утро алкоголикам и наркоманам, — буркнул он. — Замучился искать вас по всему городу.  — Это того стоило, я тебя уверяю, — Стейси потрепала его по щеке.  — Но-но, чародейка! Приворожи себе кого другого. Это мой мужик, — просипел Тревор, всё ещё не поднимая головы.  — Больно мне надо на него зариться. Я бы всё равно его увела, если бы захотела.  — С обоих шкуру сдеру, поняли?  — Подумаешь, шкуру сдерёшь. Ты только лаешь, но не кусаешь, — Стейси потянулась в кресле и смачно хлебнула пиво.  — Ну и по тонкому же льду ты ходишь, — намекнул Майкл.  — Мне не впервой, — она допила пиво и, пошатываясь на каблуках, в одиночку доплела до душевой (в клубе имелась и таковая; ключи от неё лежали в кабинете управляющего).       Тем временем мистер Таунли приводил в чувство друга, нахальнейшим образом не желавшего вставать с дивана. Раз уж не получилось словами, решил попробовать лаской.  — Вину загладить решил, пончик? — съязвил Тревор в ответ на поглаживания.  — Какую вину? — спросил Майкл.  — Ты ведь меня вчера подкаблучником назвал. Мы потом поцапались, и я всю ночь кутил где попало. Пытался смягчить душевную боль. Из-за тебя всё.  — Вот только не надо тут строить из себя униженного и оскорблённого!  — Как был ты змеюка бессердечная, так и остался. Зачем я только влюбился в тебя? Эх, вечно на мудаков и стерв тянет; такова натура.  — Хорош, Ти, — мистер Таунли сел на корточки рядом с любимым и продолжил гладить его. — Вставай давай.  — Зачем вставать и жить, когда мой мужик бесчувственный, как мраморная статуя? — мистер Филипс скорбно поднял глаза к небу.  — По-твоему, мраморные статуи так могут? — Майкл прижал Тревора к себе и поцеловал в плечо.  — Лучше бы спину помассировал, если уж хочешь загладить вину. Что уж с тебя взять, козлина.  — Для начала определись, кто я по-твоему: козёл, рептилия или статуя.  — Всё вместе. Взболтать, но не смешивать. Чертила ты редкостный, вот кто.  — Не нравится?  — Ниже давай. И жёстче желательно, чтоб до хруста.  — Сломанный позвоночник тебя устроит?  — Если я могу не трезветь, то сойдёт.  — Слушай сюда, старый чмошник: ты встанешь с этого дивана, приведёшь себя в порядок и пойдёшь срисовывать банк. Всё понял?  — Вот так, значит, ты меня любишь: то «дружище», «нет тебя дороже», «любимый», а потом «старый чмошник».  — Не я это начал, заметьте!  — Не он начал, как же. Кто мне вчера чуть сердце не разбил?  — Тревор Филипс, ты просто королева драмы! Давай, поднимай с дивана свою задницу, — Майкл отмахнулся от назойливого друга.  — Я и поднимусь, — Тревор, кряхтя и вздыхая, встал. — Хоть бы руку подал. А ещё друг называется…  — Ты уже меня порядком затрахал своим драматизмом.  — Прямо так затрахал? — в глазах мистера Филипса сверкнул лукавый огонёк. — Я даже не начинал.  — Может, встретимся после дела у меня?  — Замётано.       Стейси вышла из душевой, в этот раз в какой-то тёмной блузке, джинсовой мини и драных чёрных колготках. Тревор едва стоял на ногах, но в порядок себя привёл. Майкл то и дело бросал гневные взгляды на обоих.  — Так, это чё за прикид? — возмутился Тревор. — На мою бывшую похожа. Переоденься.  — Прикид как прикид, что такого? — спросила женщина.  — Колготы почему драные? — осведомился Майкл.  — Это нонконформизм.  — Хорошенькое оправдание своей неряшливости.  — Сейчас так модно.  — Так даже проститутки не ходят.  — Заткнись и не люби мне мозг с самого утра. Потом люби на здоровье, но не утром с похмелья.  — Быстро привела голову в порядок. И без возражений, — Майкл строго зыркнул на Стейси, затем повернулся к Тревору. — Ты тоже восставай, умертвие.  — Я что? Я стою, держусь бодрячком.  — По глазам и ногам так не скажешь. Мало я тебя один раз с дивана отодрал.  — Может, на диване? — поинтересовалась Стейси.  — С дивана, — уточнил Майкл.  — Ни одной приличной мысли. С дивана отодрать — это сильно. Получается, коленями на полу, корпусом на диване?  — Стейси, чтоб тебя! — Тревор еле заткнул дочь.       Вскоре квинтет собрался в полном составе. За это время отец и дочь кое-как успели отойти после пьянки. Для Анастейши всё это было в новинку: брать банк, да ещё такой престижный — вот так заваруха! Ещё её обещали с кем-то познакомить, так что молодая женщина немного нервничала.       Все вроде бы были для неё свои, кроме белобрысого толстяка с тростью. Это был Лестер Крест, хакер и повелитель Интернетов.  — Тревор, я не думал, что ты настолько паршивый управляющий, но пускать девочек в такой момент — это чересчур, — проскрипел он.  — Я не какая-то там девочка, — Стейси уничижительно на него взглянула. — Я его дочь.  — Не знал, не знал, — хакер повернулся к мистеру Филипсу.  — Даже не думай её недооценивать. Помнишь бойню в Kortz? Она мне сообщила, — Тревор бы прикончил Лестера, но оставшийся рассудок удерживал от этого решения.  — Так вот благодаря кому я смог взломать сайт «Мерриуэзер»! — хакер явно подобрел. — Что ж, юная мисс Филипс, приятно познакомиться.       Команда разъехалась кто куда: Майкл с Франклином в банк, Тревор с Лестером на аэродром. Стейси отправилась в универ, по дороге получая файлы и запоминая их. Первые две пары она слушала вполуха, собирая в кучу данные, параллельно занимаясь взломом транспортной системы Лос-Сантоса. С горем пополам женщина нашла местонахождение четырёх маслкаров. Больше от неё ничего пока что не требовалось.       После своего рода разведки Майкл с Тревором больше не встречались. Мистер Филипс вернулся к себе в «офис», где пытался отоспаться, но ничего не вышло. Предвкушение большого куша, оставшийся адреналин в крови и невыносимо жмущие брюки (похоже, он зря одолжил у Стейси джинсы; слишком узкие и подворачивать надо) не позволяли.       Мечта вот-вот собиралась сбыться. В команде все свои, план идеален. Риск большой, но того стоит. Эх, вот он клуб перестроит на эти деньги. И дела в «Тревор Филипс Индастриз» на лад пойдут. Станет настоящим бизнесменом, монополистом. Стейси помощницей сделает. Будет семейный бизнес. Кстати, о Стейси. Ей теперь не придётся экономить ни на чём. Небось, одеваться будет, как принцесса, пить только односолодовый бурбон её возраста, а не бурду из супермаркета. Майкл рядом будет, а больше ничего особенного для счастья и не надо.       Вот только риск всё же немаленький. А тут ещё и это предложение от Майкла. Оно, конечно, понятно: защитить Трейси — это не ерунда какая-то. Трейси ведь и ему не чужая. Вот только обязательно ли для этого нужен брак? Не поймут ведь. Ещё так страшно понимать, что ты с кем-то связан и имеешь перед этим кем-то обязательства. Ни тебе на кого другого посмотреть, ни с проституткой поразвлечься. Вообще, брак закрепощает. Зачем оно надо? Свобода дороже. Захотели — сошлись, захотели — разошлись. Они и так близки, зачем ещё больше связывать друг с другом жизнь?       Майкл всегда был сентиментальным идиотом. И сейчас продолжает таким быть. Наверняка есть другой выход, кроме брака. И он этот выход найдёт, не будь он Тревор Филипс!       Затем мистер Филипс попытался уснуть, но получилось плохо. В работе тоже успокоения не нашёл. Выпить не решался, ширнуться тоже: зарок себе дал, что перед делом будет себя сдерживать. Словом, жизнь была тем ещё дерьмом.       После четвёртой пары, раз уж пятую идиоты-составители расписания заняли физкультурой, Анастейша вышла на задний двор университета. Прислонилась к холодной тени, единственной защите от жары в этот день, набила трубку остатками табака и раскурила. Взглянула в телефон и стала ещё чаще озираться по сторонам.       Мистер Таунли не заставил долго себя ждать. Попросил зажигалку и встал рядом с ней.  — Ну, что? — спросил он.  — Всё, что касается дела, на почте у Лестера, — ответила она. — Он должен был вам показать.  — Значит, скажет. Ну, как дела, мисс Эй-нонконформистка?  — Шесть пар — зло. Я почти на мели. Докуриваю последнюю трубку. Всё же решил посмотреть советские фильмы, которые я посоветовала?  — Раз уж делать нечего было, решил просветиться. Есть очень даже неплохие приёмы с точки зрения спецэффектов.  — Я же говорила. Так вот, по поводу нашей с тобой заварухи: его размер у меня есть. Ты с ним поговорил?  — Да. Сказал, что свободы своей не продаст. Хотел врезать да за рулём был, к счастью.  — Плохо дело. Ну, пережди пару дней. Я пока буду капать ему на мозги. Он сейчас обидится, как обычно, но быстро остынет. Тут-то ты и предлагаешь прогуляться. Во время «прогулки» сделаешь предложение.  — Я знал, что на тебя можно положиться. Кстати, тут есть ещё одно дельце. Знаю, я слишком часто прошу тебя об одолжениях, но это больше как предложение. Тут вот, — он достал из портфеля толстую папку, — сценарий. Мистер Ричардс хочет его переделать, а у меня под это мозги не заточены. Ты ведь работала в газете, авось и с этим справишься.  — Ну, допустим.       После универа Стейси на всех парах влетела в квартиру на Веспуччи-бич и кинулась на диван. Сил не было ни на что. Да, дел было по горло: приготовить поесть, поговорить об этой «брачной афере» (иначе Анастейша это и назвать не могла), обо всём отчитаться. Почему всё она? Как она вообще могла в это ввязаться?       Ах, да, конечно. Майкл Таунли каким-то необыкновенным образом подобрал ключик к её сердцу, особенно и не пытаясь. Ухоженный, обаятельный, независимый — такие люди ей всегда нравились. Они как-то странно сдружились: были просто знакомые — и вдруг бац! — уже друзья. Надо было только пару раз спасти его задницу. Ещё выпить вместе. Она как-то сдуру рассказала ему про триггер, а он понял. Наверное, это и стало началом дружбы.       Ещё родственные связи, попытка наверстать упущенное и всё такое. Вообще, тот момент, когда Тревор назвал её дочерью, был похож на долбаную мелодраму. Вызвал на разговор к себе в кабинет, рассказал, как всё было. Она отшатнулась, упала в обморок. Пришла в себя, позвонила матери по FaceTime. Та подтвердила, рассказала, что занималась контрабандой, а о том периоде своей жизни вспоминать не любит, так как совесть мучила за нарушение закона. Тем более, что от Надежды Смирновой тогда ушёл парень, и она не знала, от кого забеременела. Оттого по паспорту Стейси была Анастасией Ивановной (по имени того бывшего парня). Словом, Анастейша была в том состоянии, которое политкорректно называют «когнитивным диссонансом». Потом несколько дней избегала общества Тревора. В итоге привыкла, тем более, что и до этого была к нему привязана.       Прибавим к этому vibes, которые ни разу её не подводили. Раз уж такая судьба им написана, то отчего бы не помочь? Тем более, что один — твой отец, а второй — твой друг и возможно, лишь возможно, влюблённость. Неужто она влюблена в Майкла Таунли? Чёрта с два! Кто так говорит? Пристрелю клеветников к чертям! Конечно же, они только друзья. И вообще, она лесбиянка.       Тем не менее, вляпалась она по самое не могу. Вот зачем надо было искать приключения на одно место? Впрочем, это были приключения, которые только и ждали, чтоб их нашли.