Терпение, только терпение!

      — ВЭЙ ИН Я УБЬЮ ТЕБЯ!       Хочет крикнуть он, но слова застревают где-то глубоко-глубоко в глотке, и даже хрипу не удаётся слететь с губ.       Цзян Чэн забывает, как дышать, и умирает как человек. Вместо сплетённых на кровати тел, он видит… лишь полуобнажённого Вэй Усяня, который, раскинувшись на фиолетовых простынях, вгоняет в свой зад огромный фиолетовый член. Его глаза крепко зажмурены, и он может лишь утыкаться носом в подушку и тихо стонать.       В голове в одно мгновение проносятся тысячи мыслей, небо и земля меняются местами, а весь мир погружается под воду, через толщу которой ясно слышны лишь жалобные всхлипы. Вэй Усянь не видит его, но зато Цзян Чэну видно всё просто отлично: какое развратное выражение лица может быть у его Вэй Ина; как он поджимает колени к груди, будто пытаясь спастись от своего же возбуждения; как рукав футболки съехал, оголяя гладкое плечо; как влажная дырочка жадно втягивает в себя ритмично движущийся фаллос.       Стоя на пороге, Цзян Чэн напоминает каменную статую… с каменным стояком, ведь от такого возбуждающего зрелища никуда нельзя скрыться. Ворох панических мыслей, в один миг заполонивший голову, так же резко исчез, и сейчас и в сознании, и в душе царит полнейший штиль.       — А-Чэн… – со стоном его имя срывается с чужих губ, и с этого момента Цзян Чэн перестаёт существовать, как осознанный человек.       Воздух полностью выходит из лёгких, и всё то, что он так отчаянно прятал в укромные уголки своего сердца, с громким шумом прорывает последнюю плотину, выплескиваясь жаром во всём теле и невероятным возбуждением. Цзян Чэн чувствует, как быстро бьётся сердце в его груди и как готово выпрыгнуть в любую минуту. Может, он ослышался? Сомнение наравне с губительным желанием захватывают его в свои тиски, держа в напряжении, как натянутую струну.       Терпение! Только! Терпение!       «Я же ошибся… Ослышался, да?» – но как же хочется, чтобы это всё оказалось правдой, как же…       Терпение..! Пока что ничего не известно, да ведь..?       Но в этот самый момент Вэй Усянь меняет позу, вставая на колени, чтобы проникать глубже, и с каждым новым толчком по комнате разносится развратно-громкое:       — А-Чэн… Ах… А-Чэн! Прошу ещё…       Терпение? К черту терпение!       Вэй Усянь проклинал себя и своё тело, плавясь от прокатывавшихся волн удовольствия, как вдруг почувствовал ладони на своей талии и как чужое тело навалилось сверху, погребая своим жаром как под лавиной. Сдавленный вскрик вылетел с губ, когда рука оказалась зажата между ягодицами и… чужим стояком, не позволяя вытащить резиновый член, наоборот, вгоняя его до основания… Ужасно, потому что Вэй Усянь мог теперь только жалобно всхлипывать от острого наслаждения, от которого судорожно поджимались пальцы на ногах. Он даже не имел возможности повернуть голову, чтобы посмотреть на того, кто его прижал! Ужасно!       Но ему не дали долго оставаться в неведении, и возле уха прозвучал низкий интимный шёпот:       — И чем ты здесь занимаешься?       Глаза Вэй Усяня распахнулись. Он знал, кому принадлежит этот голос:       — А-Чэн? – должно было прозвучать испуганно, но из-за сбивчивого дыхания получилось так развратно… Он правда не хотел!       Над ухом усмехнулись, и Вэй Усянь до конца опознал объект, под которым лежал… И покрылся мурашками. Было страшно, стыдно. «Цзян Чэн определённо меня убьёт! Он зол, очень зол. Ох, что же мне делать?!» – хаотично думал он и не придумал ничего лучше, кроме:       — Это процедуры…       — Процедуры? – над ухом усмехнулись.       Вэй Усянь невольно вздрогнул, но, подумав, что помирать — так с песней, тихо закончил:       — Процедуры… массажа.       Ну всё, теперь можно спокойно складывать лапки. Он уже слышит, как Цзян Чэн достаёт свой любимый разделочный нож и кромсает его бренное (уже без обёртки) тело на мелкие-мелкие кусочки.       Вот только Цзян Чэн достаёт несколько иное оружие.       — Чертов Вэй Ин, – наконец произносит он, но в его голосе не слышится ни гнева, ни ненависти, ни отвращения, а только долго сдерживаемое желание. – Для такого массажа есть вариант получше, чем резиновая безделушка!       Вэй Усянь хватается за простыни, когда из него резко вытаскивают фаллос, оставляя непривычную пустоту, но ненадолго, сразу же заполняя чем-то более горячим и обжигающим всё нутро. Он стонет на выдохе, пока хватает воздуха, а потом, утыкаясь лбом в подушку, млеет от заполненности… Да… Никакой резиновый член не сравнится с оригиналом. Ничто не сможет принести такие же ощущения. Ничто, кроме…       — А-Чэн… Пожалуйста, двигайся… – шепчет он, краем сознания надеясь, что эту постыдную слабость не услышат.       — Прости, я не сдержусь… – голос Цзян Чэна срывается и хрипит, когда он выходит из тела почти до конца и снова сильным толчком вгоняет... Вэй Усянь теряет связь с реальностью.       Его Цзян Чэн такой пылкий, страстный, до невозможности милый, потому что это тихое «прости» въедается в самое сердце, оставляя печать, что отныне он принадлежит ему. Громкие стоны льются изо рта, как ария, а аккомпанементом служат звонкие шлепки кожи о кожу. Сколько раз представлял себе этот момент, находясь в одинокой комнате и вгоняя очередную игрушку в своё тело? Сколько раз он обещал себе терпеть, и сколько раз позорно сбегал в ванную? Сколько раз сгорал в огне желания, не находя выхода? Сколько раз произносил, захлёбываясь от стонов, его имя? И теперь всё то, что было не услышано, не почувствовано, не увидено, вырвалось наружу ошеломительным водопадом, накрывая с головой.       Цзян Чэн подхватил под колено и поднял ногу Вэй Усяня, вбиваясь в желанное тело сильнее и чаще, оттягивая длинные волосы и наслаждаясь покорно прогнутой спиной. Но чего-то не хватало, чего-то…       И резко Вэй Усяня переворачивают на спину, нависая сверху и так коварно замирая в нём, что на глаза невольно наворачиваются слёзы. Таким — с покрасневшими глазами и влажным взглядом — он пробуждал ещё большее желание обладать, и Цзян Чэн залюбовался невинным смущением своего Вэй Ина.       — Цзян Ваньинь! – возмущённый оклик пробудил будто ото сна.       Цзян Чэн очнулся. Их лица находились очень близко. Дыхание одного утопало в дыхании другого. Вэй Усянь смотрел так обиженно и уязвлённо, что Цзян Чэн тихо выдохнул и коснулся губами нежной кожи щеки.       — Как долго я об этом мечтал… – донеслось тихое.       Вэй Усянь задрожал от звуков этого голоса. Цзян Чэн без тени сомнения вложил в его протянутые руки своё сердце… Ему открыли великую тайну, ему доверились… Глаза наполнились влагой, и по щекам потекли слёзы неозвученных слов, чувств, всепоглощающей тревоги, которая преследовала его изо дня в день, и переполняющих сердце нежности и любви, потому что его чувства оказались взаимны.       Цзян Чэн сцеловывал мокрые дорожки с его щёк, покрывал поцелуями веки, нос, губы, лоб. «Это не сон… Это не сон…» – билось в голове, и с каждым ударом он чувствовал это сильнее.       Закинув на плечи длинные ноги, он наклонился и заключил Вэй Ина в объятия, боясь упустить… но теперь и его не отпустят. Руки обвили шею, и любимое тело прижалось ближе. Тело Вэй Усяня стало таким чувствительным, что каждый толчок ощущался до невозможности чётко, каждый изгиб, каждое движение. Стоны срывались с губ и тут же захватывались чужими губами, целующими несдержанно, пылко, но так сногсшибательно…       Тело содрогалось от сильных толчков, от которых всё внутри туго скручивалось и раскручивалось, как пружина, унося каждый раз на вершины блаженства. Вэй Усянь из-под полуприкрытых век мог видеть его взгляд… Обычно взглядом Цзян Чэна можно было убивать, но сейчас он убивал только Вэй Ина своей отдачей. Он утопал в этих серых, как небо в пасмурную погоду, глазах, в которых сейчас блистали завораживающие своей красотой молнии.       — А-Чэн…       О небеса! Он больше не может выносить этого!       — Ещё.       Вэй Усянь непонимающе смотрит, крепко хватаясь за широкие плечи, чтобы выдержать эту необузданную мощь.       — Позови меня, – умоляющий тихий тон, от которого по всему телу прошибает губительная для его сердца волна.       Цзян Чэн показывает ему самые слабые места, даже не боясь, что его поранят, а боясь… что откажут. Сейчас он больше был похож на мальчишку со сложным характером, у которого отобрали конфету, и теперь он, отбросив гордость, просит вернуть её… Вэй Усянь улыбнулся, смотря на такого грозного, но такого нежного Цзян Чэна.       — Цзян Чэн… Цзян Ваньинь… Мой А-Чэн… А-Чэн! – на каждом толчке снова и снова повторяя, целуя эти покрасневшие от смущения щёчки и постанывая между поцелуями.       Улыбка тронула губы Цзян Чэна, и, крепче подхватив под бёдра, он увеличил глубину и частоту проникновения, слушая сладкие стоны и сходя с ума от невозможной близости…       Сгорая в огне чувств друг друга, они не знали покоя, сплетаясь телами, кожа к коже, так близко, что жарко. Но хотелось лишь больше…       — А-Чэн… Я скоро… – донеслось до него, и Цзян Чэн накрыл ладонью чужое возбуждение, двигая в такт толчкам.       Волна жгучего наслаждения накрыла всё тело, и Вэй Усянь выгнулся, бурно кончая с его именем на губах. Дырочка Вэй Ина была хорошо разработанной, но всё равно узкой, а когда она жадно захватила плоть Цзян Чэна в свой влажный плен, его душа воспарила к небесам.       Они упали на простыни, даже не имея сил прикрыться или слезть друг с друга. Вэй Ин подрагивал от ещё не ушедшего удовольствия. Его затрахали до такой степени, что ему казалось, у него душа расстанется с телом. Покрасневшая дырочка, лишившись таранящего её орудия, дрожаще сжимала пустоту, дорожки белёсой жидкости стекали по бёдрам, и это было так… Цзян Чэн сглотнул. Такая жадная до его члена дырочка…       — Ещё…       Глаза Цзян Чэна расширились от такого заявления, а сердце вновь обожгло пламенем.       — Через чуть-чуть… – добавил Вэй Ин и улыбнулся.       Легко рассмеявшись, Цзян Чэн накрыл его покрывалом и сгрёб в охапку, целуя в макушку. Вэй Ин поднял голову, их глаза встретились — яркие, как звёзды на ясном небе. Но звёзды недосягаемы, а эти глаза так близко… В них плещется бескрайнее море неприкрытых туманом чувств, и всё видно как на ладони.       — Прости… – слетает освободившейся от оков птицей признание.       «Прости» за неозвученные чувства, за весь спектакль с дверями и возведение бастионов целомудрия, боясь спалить своим пожаром всё вокруг. И всего-то нужно было открыться друг другу и поговорить. Но и их способ тоже сработал.       — Спасибо…       «Спасибо», что не злишься, не ругаешься, а принимаешь мои чувства. «Спасибо», что позволишь и дальше заботиться о тебе. «Спасибо», что существуешь в моём сердце и рядом со мной. И…       — Люблю тебя…       И для этого не нужно причин.       Терпение? Какое терпение?       Зачем же терпеть, когда можно подойти, обнять и получить объятия в ответ?