too little too late

Непривычный после дождливой и излишне ветреной калифорнийской зимы солнечный денёк, пальмы по сторонам дороги, видневшийся неподалёку вечно открытый пляж с относительно тёплой, несмотря на сезон, водичкой, первоклассный номер в пятизвёздочном отеле — ничего из этого никак не могло порадовать Джеймса, с каменным лицом везущего свой недешёвый чемодан на колёсиках. С плохим настроением он приехал, его же он обратно и увезёт, не проронив в незамерзающий океан ни капли, ни грамма не выбросив в воздух, круглый год прогретый до как минимум двадцати пяти градусов — минимальной температурой тут, в Майами. Как следует отдохнуть — да, вроде бы для этого он посетил этот далёкий уголок, совершенно незнакомый с морозными зимами, не вызывавшими у Джеймса ничего кроме ломящей боли в верно прослуживших ему аж четыре десятка лет костях, но даже тут от него не отставала, упорно шла по его следу поднадоевшая однообразная трудоёмкая работа и в комплекте с ней привычное перенапряжение и вечные головные боли. Приехав сюда исключительно со связанной с работой целью, — его компании, представителем которой он и являлся, необходимо было подписать чрезвычайно важный, как и всегда, впрочем, договор с другой, — Хэтфилд априори не мог расслабиться и запустить хоть чуть-чуть витавшей в воздухе безмятежной, праздничной радости в своё окаменевшее одинокое сердце. Он всё катил свой багаж по выложенной светлой плиткой дороге, рассеянно смотря по сторонам, но без обычно исходившей из этого действия цели — помечтать и подумать о будущем, предаться каким-то далёким воспоминаниям и просто расслабиться — а только для того, чтобы найти свой отель и убедиться, что шёл он в правильном направлении — не хватало ещё и потеряться в этом незнакомом месте, чтобы потом спрашивать у горожан дорогу, общаться, перенимать на себя их эмоции, чувства… Аж подумать об этом страшно. Примерно по тому же пути, что придерживался Джеймс, пробежалась небольшая группа подростков и просто молодых ребят, что-то щебеча на своём туповатом слэнге и обдавая Хэтфилда облаком резких запахов электронных и обычных сигарет. Тот недовольно поморщился и, искренне надеясь, что несносная молодёжь не станет его соседями на эти две недели, последовал дальше, не сбавляя скорости, но и не замедляясь — да, попутчики ему не понравились, только вот предпринимать что-либо, чтобы избежать их присутствия Джеймс не стал; пускай идут рядом, какая разница — что есть они, что их нет, всё равно лучше чувствовать он себя не станет. А ему было отнюдь не плохо, нет, ему было просто нормально — нейтрально, серо и стабильно; к этому неизменному равнодушному благополучию он стремился с самого детства, его он и добился, и не сказать, что оно его устраивало на все сто, а менять что-либо было поздно, возраст уже не тот, чтобы разрушать нажитое и пускаться в какие-то бестолковые эмоциональные метания. Кто-то из подростков, не прекращая трещать, стрельнул в его сторону своими большими зелёными глазами. Глаза милые, как у котёнка, а вот их взгляд — хитрый, пронзительный и оценивающий; примерно так же его коллеги по работе рассматривали полураздетых девчонок-официанток в вечерних барах, непонятно было только, что же заинтересовало обладателя этого взгляда в сорокалетнем Хэтфилде, медленно, но необратимо терявшем красоту своего когда-то молодого тела. Да и какую там красоту, уж больно громко сказано — сколько он себя помнил, симпатичным его называли заслуженно редко, ведь похвастаться было особо и нечем, а сейчас — тем более; неаккуратные, какие-то крестьянские черты лица с возрастом становились всё крупнее, стройное тело давно уже огрубело, раздалось вширь, а единственная деталь, которой можно было кого-нибудь привлечь — светлые, мягкой волной завивавшиеся волосы, которые придавали бы Джеймсу некое сходство с принцем викторианской эпохи, если бы он их отпустил хотя бы до плеч, а не традиционно коротко остригал в парикмахерской каждые три месяца — постепенно седели, тускнели и где-то у лба уже начинали редеть. То ещё зрелище, проще говоря — и что такого в нём нашёл этот пацан? Впрочем, ответа блондин так и не узнал — заметив, что и на него смотрят в ответ, мальчишка подключил к невербальному диалогу свои губы, растягивая их в едва заметной улыбке, отчего-то вогнавшей Хэтфилда в краску, и сразу же повернулся к своим. Думать о случившемся Джеймс не стал, были у него дела поважнее — пологие ступеньки отеля предстали перед его ногами, дверь оказалась открыта подоспевшим к его визиту швейцаром, а из стойки с информацией приветливо выглянула средних лет женщина, готовая отдать ему ключи в забронированный ранее номер. Вслед идущие за ним подростки потушили свою едкую дымящуюся отраву, заговорили чуть потише и всей гурьбой ворвались в коридор, сразу же куда-то поворачивая и скрываясь с глаз долой. Вот и хорошо.

***

Однокомнатный номер не вызвал у Хэтфилда ни положительных, ни отрицательных эмоций — он оказался в прямом смысле заурядным, как всё, что окружало его по жизни, как и он сам, не способный ни радовать, ни пробивать на слезоточивую злость, а разве что досаждать неизменной печальной серостью. Телевизор работал паршиво, но смотреть было можно, кровать не удивила грузно опустившегося на неё Джеймса мягкостью перин, но и не заставила вскочить и бежать вниз, закидывая сотрудников жалобами — то же самое, что и с ящиком — сойдёт. Отдыхать по-настоящему Хэтфилд так и не научился — в те моменты, когда будничное напряжение заменяла собой праздность выходного дня, все его однообразные монотонные мыслительные процессы, связанные в большинстве своём с работой, разве что замедлялись, но ничто — ни барные посиделки с так называемыми друзьями, а вернее, сотрудниками, столь же скучными и унылыми личностями, обращавшимися друг другу только по фамилии, ни прогулки по родной Калифорнии, городу отнюдь не уродливому, способному даже завлечь своими пейзажами мечтателей и художников, ни какие-то ещё дела, если им выпадал редчайший шанс заявиться в расписанную по графику жизнь Джеймса — в прямом смысле совсем ничего не могло принести ему настоящее расслабление. Все эти увлечения, шумные и требующие некоторой суеты и спешки, только раздражали по своей натуре спокойного, тяжёлого на подъём и даже немного ленивого Хэтфилда. Нет, всё же разбирать чемодан и извлекать оттуда запрятанные в папку, но так и окончательно не покидавшие его мысли ценные бумаги и прочую рабочую дребедень он не стал — вместо этого Джеймс оставил свои пожитки в центре комнаты, сбросил с себя свой деловой костюм, неприятно липнувший к телу после долгого пути в душном самолёте, взял в одну руку предоставленные отелем полотенца с банным халатом и последовал в душ, стараясь лишний раз не смотреть в зеркало дабы не портить себе и без того неважное настроение. Как уже говорилось ранее, предаваться отдыху у блондина получалось плохо, но и трудоголиком назвать его язык не поворачивался — совсем не утруждая себя перевыполнением нормы, Хэтфилд редко и с неизменным недовольством и ворчанием, отбивавшим всё желание воспользоваться его услугами, соглашался на сверхурочные, никогда не работал до седьмого пота, доплетаясь до дома трясущимся от изнеможения и обессиленно падая на кровать. Свои силы он рассчитывал чётко и прагматично, за повышением никогда не гнался и не засиживался ночами на работе, так что свободного времени было у него предостаточно; при должном желании можно было и в музей или галерею сходить, и девушке уделить внимание, и собой заняться — да что угодно, главное, чтобы хотелось. Только последнее и являлось проблемы — слоняться по музеям Джеймсу не хотелось, спутницу жизни он так и не нашёл, совсем не испытывая стремления ей обзавестись, а спортзалы и беговые дорожки обходил за километр, не желая лишний раз перетруждаться. Зато мог часами смотреть телек; новости, политику, комедийные и романтические фильмы, новые и увиденные раз уже десять — деталей Хэтфилд не запоминал, особых предпочтений и вкусов у него не было, современное телевидение ему не нравилось, старое — вызывало лишь едва заметное потепление в душе, но смотрел его блондин всё равно только с целью заполнить этот бесполезный промежуток между сном и работой. «Вероятно, существует где-то реальность, в которой я музыкант, художник или ещё какая-то творческая личность, — пронеслась в его голове мимолётная фантазия, сразу же отброшенная в сторону циничным разумом, — но уж точно не в этой.» Под стать всем остальным вещам в отеле, душ работал исправно, но и стоять под ним часами, блаженствуя от мягкой высококачественной воды и дорогого убранства ванной комнаты, уж точно бы не вышло, как, впрочем, и трястись под неровной ледяной струёй и царапая кожу дешёвым заскорузлым полотенцем, — душ был нормальным, это самое полотенце — тоже, халат оказался относительно удобным, и всё более-менее устраивало. Джеймс надел одноразовые тапочки, выключил свет в ванной и направился обратно к гостиной, к недорогой кровати средних размеров и, конечно же, к своему лекарству от вновь начавшей одолевать его мигрени — к телевизору. Было бы в холодильнике пиво — вообще замечательно, но и без него справиться было можно; достаточно лишь включить на самую маленькую громкость низко гудящий ящик, усесться поудобнее и вскоре задремать на пару часов, чтобы потом проснуться от жажды и прошатнуться по местным магазинчикам за водичкой и прочими напитками. Вот такой скучноватый, но привычный план этого дня придумал себе Хэтфилд, и ничего из этого осуществить не получилось — едва он щёлкнул пультом, накрыл найденным в углу пледом свои колени, начавшие мёрзнуть после прописанного ему врачами контрастного душа и исступлённо уставился на что-то внушающе твердившего политика на экране, так сразу же его голос, как и все остальные возможные звуки заглушили ритмичные басы мощной колонки, доносившиеся откуда-то слева. Аж стены затряслись, и каждая новая вибрация ощущалась как тяжеленный молоток, с размаху стучавший по больной голове Джеймса. Несколько минут он терпел и даже дождался своего — песня доиграла до конца, всё затихло, но вскоре началась другая, с ритмом ещё более быстрым и просто невыносимым. И как молодёжь могла такое слушать? Он встал, поправил завязки на своём халате и направился к источнику звука, найденном, конечно же, в соседнем номере. Дверь оказалась открытой — по-видимому, подростки, всё ещё слишком беспечные, чтобы растерять доверие к относительно недавно приютившему их миру, и чересчур ленивые, для того, чтобы постоянно пользоваться ключом после каждого похода покурить, особо не парились по этому поводу, отчего, естественно, музыка звучала лишь громче и неприятнее. Но несмотря на свободный доступ к их территории, приученный манерам с детства Хэтфилд встал рядом и громко постучал, придерживая другой рукой дверь, чтобы ненароком не толкнуть её в стену. Внезапно музыка утихла, и секундное отсутствие звуков целительным бальзамом унесло с собой начинавшуюся мигрень Джеймса. После раздались шаги, и низкорослая фигура зеленоглазого мальчика молниеносно промелькнула перед его уставшими и не способными на быструю скорость реакции глазами, распахнула настежь дверь и столь же стремительно скрылась за поворотом в гостиную. Хэтфилд неуверенно зашёл внутрь. Подростки сидели на полу, образуя своими телами нечто вроде нестройного круга, то и дело нарушаемого то группой девчонок, то — молодым парнем, на время его покидавшими для того, чтобы налить себе или кому-то ещё выпить или же отлучиться по делам. И вдруг они все застыли, кто бы чем не был занят, заметив вставшее над ними тело нового посетителя их тусовки Блондин собрался было заговорить, но тут постояльцы номера стали один за другим поворачивать кто головы, а кто — всё тело в его сторону, удивлённо и недовольно рассматривая гостя. А в следующую секунду раздался их общий, будто бы запланированный, скреплённый командным духом громогласный смех.