too little too late

Джеймс плохо понимал молодёжь — даже когда-то давно сам будучи двадцатилетним парнем, только-только отворившим двери во взрослую жизнь, внутри души он осознавал, что находящееся вокруг него окружение из таких же больших детей, уверенно познававших недавно ставшими доступными радостями наподобие курения, выпивки и лёгких наркотиков, всем остальным будет казаться загадочным и туманным, наполненным пылкими сокровенными тайнами переходного возраста. Он подсознательно догадывался, что едва сам перерастёт этот яркий и эмоциональный, но быстро проносящийся вдаль период, то тоже забудет, каково это — быть молодым, какие механизмы сподвигают таких людей на смех и радость, что же их расстраивает, а что — приводит в неподдельную ярость. Так и произошло — сначала взрослеющему Хэтфилду, как и всем, казалось, что с ним такого никогда не случится, но вот, внезапно до него дошло, что это с ним уже произошло, причём совершенно незаметно; только недавно он во всю веселился со своими знакомыми, такими же молодыми и вдохновленными своими мечтами, как вдруг все они разошлись по своим путям, а он, недавно разменявший третий десяток, остался стоять в одиночестве, с интересом наблюдая за шайкой вдвое его младших подростков и вспоминая, с неподдельным трудом напрягая мозги, пытаясь понять, отчего же тем было так весело и беззаботно. В тридцать он ещё мог припомнить, в тридцать пять — начал постепенно забывать, со всё нарастающим удивлением оглядывая неизменно развлекавшуюся молодёжь, а в сорок — уже окончательно потерял с ними связь. Да, существовали люди, с возрастом приобретавшие лишь новый опыт и стареющие разве что в лице и теле, но не в душе, — только вот Джеймс был не таким, это он давным-давно давно признал, смирился и принял решение безропотно плыть по течению, для себя исключив возможность приостановить этот губительный для характера и воображения процесс. Всё, менять что-либо было поздно, он уже состарился, ему уже сорок, все игры юности остались где-то вдалеке, и принять в них участие теперь уже категорически запрещено, — осталось только смотреть за ними, удивляясь и ничего не понимая. Вот зачем эти дети над ним смеются? А кто знает, какая разница. Хэтфилда это ничуть не задело, как уже можно было понять из всего вышесказанного. Только вот всё равно кое-какие отголоски молодости в нём отчего-то ожили, и он подошёл поближе, старательно прислушиваясь и улавливая некоторые фразы не самого, однако же, приятного содержания: — Это что за мужик? — Ты его приглашал? — Нет, не в моей юрисдикции — это же не стриптизёрша, да и такую я бы звать точно не стал. — Стриптизёрша в халате — да ну, мы ж не в сауне какой-то! Туда только педики и ходят, а из нас тут на педика один ты и смахиваешь, Ларс. — Да пошёл ты! Сам-то сидишь и на халат его пялишься, вот, я тебя снова спалил! Некоторые говорили вполголоса, шептались, прикрывая покрасневшие в смущении лица ладонями, более смелые, лишённые либо такта, либо стеснительности — не пряча эмоций, тон не понижали, а напротив, оглашали своё мнение громко, хвастались им, выставляли его на всеобщее обозрение с целью поднять свой статус в этой тусовке. Странные эти подростки, непонятные, чудные. Джеймс всё стоял в дверях, теребя шелковистую бахрому собственного банного халата, в который он незадолго до этого визита переоделся, не желая лишать себя комфорта, не приносимого тем, что был выдан отелем, слушал, отчего-то медля и ожидая, когда же кто-то из них проявит смелость, только уже самую настоящую, а не напыщенно-показушную, и обратится к нему лично, как и полагалось при нормальном общении. — Ага, а что ты только что сделал? Да хватит уже смотреть так! Что, так и хочется узнать, что это под ним? — продолжали шушукаться между собой подростки, переглядываясь и сдавленно хихикая. — Ой, да ну тебя, — махнул рукой, а вместе с тем и головой, взметнув ввысь свои шоколадного цвета волосы тот самый зеленоглазый мальчик, названный Ларсом. Медленно и с сомнением Хэтфилд произнёс это имя про себя, не веря, что оно являлось всё же им, а не выдуманным прозвищем или, как сейчас говорили, никнеймом. — Какое мне дело до того, что под ним? То же, что и у меня, это же скучно. Я на другое смотрю, ты глянь — халатик-то у не из дешёвых, явно при деньгах мужик. — Ну вот, — закатил глаза его собеседник, подросток с лицом совершенно непримечательным и сразу же потерявшимся в цепляющейся за детали памяти Джеймса, — только приехали, а он уже папочку себе ищет. Ну иди познакомься, может, он тоже не против. — Я думаю, — в ту же секунду в тело блондина оказался направлен холодный изучающий взгляд Ларса, чем-то напомнивший рентгеновские лучи с недавнего медицинского осмотра. Вскоре он смягчился, стал более тёплым и дружелюбным, но тем не менее, проникаться доверием к зеленоглазому Джеймс всё же не стал, — что он сюда с семьёй приехал, отдохнуть хотел, а мы тут шум устроили, ему не понравилось, вот он и пришёл разбираться. Хэтфилд вздрогнул и попытался плотнее закутаться в свой халат — после того, как мальчишка прочитал его мысли, допустив грубые ошибки, но тем не менее, проявив невероятную сообразительность, он вдруг почувствовал себя незащищённым, проще говоря, голым. В диалоге, оказавшимся всеобщим обсуждением, участвовали многие — ещё один дружок Ларса с сочувствием похлопал подростка по спине и грустно посмотрел ему в глаза, улыбаясь и паясничая: — Чувак, только ты не расстраивайся, найдёшь ещё себе парня, не он так ещё кто-нибудь. — Ебучку завалил, — резко, но беззлобно отозвался Ларс, не то сердясь на самом деле, не то — в шутку. Джеймс так и не понял, отчего реакция зеленоглазого мальчика на самое настоящее оскорбление была такой — более того, он вообще не догадывался, какой именно она являлась, обижался ли тот вообще или нет. Но всё же кое-что не скрылось от внимания блондина — услышав из уст этого большого ребёнка ругательства, он вдруг осознал, каким же детским голоском тот обладал, что неожиданно показалось Джеймсу каким-то умилительным и даже невинным, — пластинку бы уже сменил, ни разу не смешно. Пойду и спрошу его, что пришёл, и дело с концом. — С его концом или твоим? — кто-то шепнул вслед вставшему на ноги Ларсу, моментально ответившему на грубую шутку средним пальцем. Это произошло внезапно — едва потеряв бдительность и погрузившись в думы, Хэтфилд и не заметил, как к нему вплотную подошёл длинноволосый подросток, оказавшийся вблизи совсем низкорослым, щупленьким и даже женственным. Вроде бы при таких параметрах мальчик должен был выглядеть слабаком и не обладать авторитетом в своей тусовке, только вот всё его поведение говорило об обратном, взгляд раскрывал в его обладателе маленького лидера, повёрнутые в его сторону головы ребят — уважение к их негласно выявленному предводителю. — Вы, наверное, что-то попутали, — начал он, издевательски ухмыляясь, посматривая в направлении своих друзей. Всё ясно — этот Ларс работал на публику, добивался больше их внимания, чем признания со стороны Джеймса. Да уж, с такими лучше словами не разбрасываться — правильнее выйдет просто заявить о своих требований, не подаваясь на лести и напускную мягкость, не позволять унижать себя, не опускаться перед этим жадным на зрелища обществом. Заметив, как блондин напуганно опустил взгляд, мальчик продолжил, торжествуя и упиваясь своим превосходством перед всеми присутствующими, — не уверен, что дом престарелых проводит вечеринки, но даже если бы и проводил, то уж точно не здесь — сюда можно только по приглашению, а Вас тут явно никто не знает. — Заканчивай паясничать, — грубо оборвал его Хэтфилд, не желая становиться объектом для новых насмешек, — вашу музыку с другого конца города слышно. Не могли бы громкость сбавить? Ларс удивлённо уставился своими большими зелёными глазищами на возвышавшегося над ним Джеймса, тараща их в его сторону и строя из себя обиженного ребёнка, решительно не собиравшегося ложиться спать во всего-то десять вечера или же убирать устроенный в процессе увлекательной игры бардак в комнате. «Я буду это делать? Я?» — будто говорили его глаза. — А зачем? — наивно подивился он, подкручивая рукой каштановую прядь. Хэтфилд вдруг принял это за флирт, отчего невольно смутился и отвернулся, прерывая с таким трудом достигнутый зрительный контакт. — Хорошая музыка же. — Хорошая, — зачем-то признал Джеймс, недовольный на себя за то, что сдался так быстро и прогнулся под хитрого паренька, — только её слишком много. Голова болит ужасно, ни поспать, ни просто посидеть, так ещё тут эти динамики трещат. Просто сделай тише, и всё, обойдёмся без конфликтов. — Я не знаю, — задумчиво покачал головой Ларс, очевидно, совсем не испуганный угрозой, — если хотите, могу дать Вам таблетку от головы — мне всегда с бодуна помогает. Вот так напьёшься вечером чего попало, крепкого и слабого, без порядка и вперемешку, засыпаешь хрен пойми где, продираешь глаза — всё, пиздец, башку просто будто пополам кто-то хочет разрубить, потом кидаешь эти таблетосы, и становится легче на глазах, можно и дальше бухать, — мальчик всё болтал, щебетал без умолку, делился своим, как ему казалось, необычайно интересным для посторонних слушателей опытом с алкоголем, а Хэтфилд никак не мог его остановить, лишь слушал, не перебивая, даже на время забыв о вновь загрохотавшей музыке, сотрясавшей тонкие стены. — Я вчера не пил, — неожиданно для себя произнёс Джеймс, заметив, что Ларс затихнул и с выжидательным интересом взглянул на своего собеседника, — я пришёл с работы, сел в самолёт и прилетел сюда, чтобы отдохнуть и выспаться, а ваша музыка мне мешает. Выдав правду и поделившись подробностями своей лишённой разнообразия жизни, он сразу же пожалел об этом — в зелёных глазах мальчишки моментально отразилась скука и недовольство, заменившее собой свойственное многим подросткам восхищение всеми плохими привычками. Да уж, лучше бы соврал, что ему так плохо после принятых прошлым вечером нескольких граммов амфетамина или что там сейчас у молодёжи в таком сомнительном почёте. Нет, он рассказал всё как есть, что значительно уменьшило это странное подобие уважение Ларса к его персоне. — Должно быть, тяжёлая у Вас работа, — ответил тот, едва сдерживаясь, чтобы не зевнуть. Вот, теперь можно всё исправить, объявить себя каким-то киллером или брокером, вот только и это делать Хэтфилд не стал — да, врать у него порой получалось, но только лишь перед честными и безгрешными в этом грязном деле трудягами, а вот обманывать кого-то наподобие Ларса, по одному виду которого можно было с уверенностью сказать, что этот парнишка был невероятно талантливым умельцем болтать что угодно направо и налево, Джеймс никак не мог. Боялся, что его заметную за опущенным взглядом и неуверенным голосом ложь заметят, не хотел позориться, просто не решался на этот гнусный поступок. — Да нет, обычная, я в офисе работаю, — кротко пробормотал он, мечтая в этот момент опрокинуться на какой-то диванчик, распрощаться с назойливым мальчишкой, так и быть, принять поражение, заглушить музыку наушниками, проникающую сквозь стены вибрацию — парочкой снотворных и так и провести эти несчастные две недели. Но Ларс не отставал — почувствовав слабину в голосе Хэтфилда, он всё продолжал наступать, решительно не собираясь прерывать выгодное лишь ему одному общение. — Значит, отдыхать не умеете, — отозвался он, перед этим потратив около минуты на то, чтобы тщательно обдумать слова блондина и выдать в ответ что-то осмысленное, — раз работа не тяжёлая, а у Вас всё равно после неё голова болит. Или же, — предположил зеленоглазый мальчик, изучающе уставившись в упор, — должно быть что-то ещё, что Вас так изводит. Я правильно угадал, Вас жена подослала отчитать нас? С знаете, можете посидеть с нами, отдохнуть от этой бытовухи, места тут всем найдётся. Кто-то позади Ларса многозначительно помахал головой, скрестил руки крестом, запрещая пригласить превосходящего по возврату гостя, на что тот лишь сердито зыркнул в ответ, мол, помалкивайте, сам разберусь. Джеймс всё видел и всё понял — на вежливое приглашение отвечать добром не стоило, в любом случае его присутствие никого радовать не будет, а согласись он нарочно и назло подросткам, те бы сразу же выгнали его прочь, позабыв о напускных манерах. — Не хотите? — ответил за него Ларс, самостоятельно утверждая ещё не озвученный отказ. — Ну ладно, а как насчёт пригласить меня к Вам в номер? Познакомлюсь с Вашей женой, пообщаемся. И да, — он вновь повернулся к своим друзьям, что-то выразительно жестикулируя, без присущих такому роду занятий неудобств ведя одновременно два разговора, — вот, мы сделали потише, пойдёмте. Вот чего Хэтфилд точно не ожидал, так того, что миниатюрные ребяческие пальцы мальчишки уверенно вцепились в его локоть, того, что Ларс потянул его на себя и своевольно повёл его к выходу, в коридор, наконец, затолкал в его же собственный номер и запер дверь. Джеймс и возразить не успел, как вдруг оказался лицом к лицу с этим ребёнком, низеньким и худеньким, но явно руководящим всем, чем он сам и хотел. — Ого, она ушла, что ли? — удивился он, слушая отразившееся от стен эхо и забавляясь ему. — Кто ушла? — вторил ему Хэтфилд, устало облокотившись на стену и даже не напрягая всё ещё сотрясаемую болью голову мыслями о том, чтобы выставить вон незваного гостя. — Ну. — Ларс вдруг задумался, поглядел по сторонам, приковав взгляд к какой-то вещичке и что-то старательно на ней рассматривая и выискивая, — миссис Хэтфилд, я же правильно произнёс? — Хэтфи́лд, — машинально поправил его блондин, устало потирая пальцами виски. Надоедливая музыка стала тише, но её затмил собой новый раздражитель, нагло усевшийся на его собственное кресло у телевизора, подперев ногою чемодан, с бирки которого он и прочитал фамилию Джеймса, желая показаться таким умным и всезнающим. — Какой ужас, — мрачно покачал головой Ларс, беззвучно шевеля губами, по-видимому, проговаривая фамилию, — бедная женщина, не повезло-то ей как. Для Вас ещё нормально звучит, но вот женщина-Хэтфилд, — он нарочито долго протянул последнюю гласную, — да уж, у меня и в голове не укладывается, как такое возможно. — А никак, — прервал его фантазии блондин, — её нет, я один приехал. В зелёных глазах сразу же вспыхнул былой интерес, моментально возгоревшийся с новой силой. Надо же, пацану хотелось новых знакомств, что, конечно же, стало новостью для всё ещё нашедшего в себе силы удивляться Хэтфилду — с чего бы это его заинтересовал он, скучный и немолодой, когда сам парнишка был сплошь и рядом окружён своими сверстниками и симпатичными девчонками, явно настроенными на более тесное общение с ним? — А давно уже у Вас никого не было? Кстати, могу ли я обращаться на «ты»? А то у меня такое чувство, будто я снова в школу вернулся и перед преподом стою… Хотя я сижу, но всё же, Вы не против? — Валяй, — безразлично махнул рукой Джеймс, неспешно покачиваясь на носках. На удивление скоро заметив, что он устал стоять, Ларс вдруг освободил кресло, уступая место. Усевшись на тёплую кожаную поверхность, блондин совсем не ощутил никакого уюта — напротив, теперь он чувствовал ещё большее превосходство возвышавшегося над ним мальчишки, и не сказать, что был этому ужасно рад. Но и вставать рядом, возвращая своё значительное преимущество в росте он не стал — на это попросту не нашлось сил; всё, что было можно, этот парнишка уже успел вытянуть из него своими разговорами, требовательными интонациями и холодными взглядами, — а насчёт девушки… Ну год где-то не было, может, немного больше. Да, Хэтфилд врал из рук вон плохо, но тут он всё же попытался — лучше уж спалиться на обмане, чем с правдой, да ещё и такой. Впрочем, и это сделать рано или поздно придётся — с лёгкостью прознав ложь, Ларс снисходительно улыбнулся, нагнулся перед Джеймсом и сомнительно покачал головой, говоря, мол, не верю я тебе, совсем не верю. — Я вижу, как ты устал и хочешь, чтобы я ушёл, — ничуть не расстроенно, а напротив, с каким-то садистским удовлетворением от того, что он так измотал разговорами своего собеседника, заметил он, в сотый раз поправляя свои каштановые волосы, будто бы предлагая Хэтфилду их потрогать, — да, по тебе прямо заметно. Кстати, у тебя на чемодане первой буквой имени написана «J»… Дай-ка угадаю, Джеймс? — подивившись про себя интуиции мальчишки, блондин молча кивнул, ожидая, что же тот скажет ещё, наивно полагая, что следующий вопрос и станет освобождением от этого утомительного общения. — Тебе очень идёт это имя, между прочим. В общем, Джеймс, — медленно проговорил он, своим необычным голосом смакуя каждую букву, — как тебе такое? Я спрошу у тебя кое-что ещё, ты ответишь, но только честно, и всё, я уйду. Идёт? Блондин уверенно кивнул в согласии. Ларс уйдёт, его оставят в покое — невиданное счастье! — Итак, — протянул тот, прикрывая рот ладонью и по-девичьи хихикая, — ты девственник? «Один вопрос, и всё, он оставит меня в покое, — всё повторял про себя блондин, — один вопрос и один ответ. Честный ответ. Всё, я скажу правду и он свалит к себе, нужно помнить об этом. И зачем я вообще его впустил к себе, будто бы мне больше заняться нечем?» Ларс всё стоял практически вплотную к его лицу, отчего Джеймс мог отчётливо разглядеть, как челюсти под его щеками то и дело сминали между собой резко пахнущую мятой жевательную резинку. Всё стоял, самозабвенно жевал свою химозную гадость и смотрел. Долго смотрел, не сводя взгляда и даже не мигая. Со стороны он мог даже сойти за очень качественно выполненную восковую или скорее фарфоровую куклу, красивую, безэмоциональную и неподвижную, если бы не этот всё же изящный, аккуратный рот, так не эстетично пережёвывающий эту дрянь. — Жвачку выплюни, — грубовато потребовал Хэтфилд, больше не вынеся этого приглушённого чавканья, — и да… Да. Хлопнула крышка резко открывшегося мусорного бака. Швырнув в него, а точнее, угодив мимо обрамлённой серым пакетом полости этим светло-бирюзовым блестящим комочком, Ларс внезапно согнул спину, звучно хлопая себя по бедру, едва ли не задыхаясь от смеха.