Скавенджер

      Вся эта история началась на одной задрипанной планете с идиотским названием Пзоб в Среднем Кольце, где-то между Пространством Хаттов и Неизведанными Регионами. Мало кто в Республике слышал о планетёнке с таким названием, но это, в общем-то, неважно. Главное, что был на ней один большой и вонючий мегаполис, и в этом мегаполисе жила пара людей. То есть жила там, конечно, не одна эта пара, а очень сильно до хрена всяких людей и нелюдей, но эта пара представляет для моей истории особый интерес. Были эти молодые люди самые обыкновенные — мужчина и женщина. Несмотря на свою обыкновенность были эти двое шибко учёными. Закончили с успехом школу, потом институты и продолжали стремиться к новым знаниям, осиливая аспирантуру. В какой-то момент они встретились друг с другом. Меня никогда не интересовали обстоятельства этой встречи. Короче, как-то они там встретились и решили, что пора бы им уже сформировать устойчивую ячейку общества, то есть семью. А где семья, там, понятное дело, должен быть и ребёнок. Более одного заводить необязательно, но хотя бы одного интеллигентной республиканской семье иметь полагалось. Вот они и завели одного — меня.       С этим у них всё более-менее прошло удачно. Во всяком случае, я не окочурился сразу после рождения, о чём потом не раз жалел. Были какие-то проблемы у меня с мозгами. Какая-то непонятная трясучка началась, когда я ещё совсем грудной был. Врачи предлагали родителям резать мне череп, брать мозговую жидкость на анализ, но те с этим спешить не стали, попробовали сперва полечить меня народными методами. Кто-то там им сказал, что это у меня может быть из-за недостатка кальция в организме. Посоветовал им давать мне толчёную яичную скорлупу. Не знаю, что там в итоге было, но трясучка моя со временем прекратилась. По крайней мере черепушка моя осталась цела.       Основная проблема, видите ли, была в другом. Родители мои, как я уже сказал, были людьми учёными, но что делать с ребёнком представляли себе плохо. В институте их этому не научили. Ну вот, завели они себе ребёнка, чтобы всё у них было как у всех. Успешная, так-сказать, молодая семья интеллигентов. А дальше-то что? Увы, завели они меня не потому, что испытывали какую-то внутреннюю потребность изливать на чадо свою любовь. Любви в них не было. Они и понятия не имели, что это слово на самом деле означает. Завели они меня исключительно для мебели и, видимо, считали, что и обращаться со мной следует как с предметом мебели. Я ничего из своего детства сейчас уже не помню, как будто у меня и не было его никогда. Всё, что я о нём знаю, это то, что мать мне рассказала, когда я уже взрослым был.       Говорят, когда я ещё не умел разговаривать, то постоянно кричал. Прямо-таки орал до посинения, чем немало раздражал своих родителей. Почему я тогда орал, я не знаю, но что-то я сейчас не замечаю за собой пристрастия к истошным воплям. Наоборот, я вырос весьма молчаливым, и рот без нужды стараюсь не открывать. Думаю, что орал я тогда не от хорошей жизни. Ещё, я с детства заметил, что одно из нижних рёбер у меня с левой стороны как-то странно согнуто и выпирает из грудной клетки. Сомневаюсь, что оно так было, когда я только родился. В общем, что там со мной происходило, пока я был тварью бессловесной — тайна сия велика. Даже странно, что я совсем ничего из этого вспомнить сейчас не могу.       Не стал бы утверждать, что у меня было трудное детство. Жил я, пока не повзрослел, в полной семье, в которой даже никто не пил. Во всяком случае, в ней не было алкоголиков. Разумеется, есть много других людей, у которых детство оказалось ещё более отвратительным, чем у меня. Я бы сказал, что моё детство было не столько трудным, сколько безрадостным, психологически тяжёлым.       Когда мне исполнилось годика три, меня стали на весь день отправлять в ясли. Сидеть дома со мной было некому. Родителям надо было защищать их кандидатские диссертации. Я бы мог посидеть дома один, но разве ж так можно? Я ведь могу шторы поджечь или ещё что-нибудь в этом роде учинить. Так что меня просто отводили утром в ясли, а вечером забирали оттуда. Моё мнение на сей счёт никого не интересовало, хотя я наверняка его высказывал. Этот период жизни у меня тоже испарился из памяти без следа. Мать говорила, что, когда меня вечером забирали домой, у меня всегда были синяки под глазами. Это от того, что весь день я проводил стоя перед окном, глядя на улицу. При этом я постоянно тёр себе кулаками глаза, тоже, очевидно, не от хорошей жизни. С другими детьми я не играл, а воспитателям было на нас глубоко плевать. Должно быть, они видели свою функцию лишь в том, чтобы блюсти, так сказать, материальную сохранность своих подопечных. Психологические проблемы детей их не волновали.       Потом был детский сад. Потом школа. Это я уже немного помню сам. Там у меня появились контакты с другими детьми. Можно сказать, что жизнь на некоторое время наладилась. Правда, хорошего в ней всё равно было мало. Я жил в большом городе, битком забитом машинами. За окном моей комнаты проходила вонючая, вечно грохочущая магистраль, и мне ничего не оставалось, кроме как постоянно всё это слушать и нюхать. Несколько раз мы летали на другие планеты отдыхать, на море типа того, но от этого моё существование становилось ещё невыносимее, так как я видел, что не все в Галактике живут так же убого, как я. Возвращаться домой после месяца в нормальных человеческих условиях было тошно и невыносимо. Забираться после моря с песком в нашу провонявшую городскую квартиру, где даже форточку ночью нельзя держать открытой, иначе не уснёшь от грохота, сигналов и завывания сирен скорой помощи. Всё это вгоняло меня в депрессию и чувство безысходности. Куда-то пойти погулять было особо некуда. Везде было одно и то же, так что я в основном всё время, когда не в школе, просиживал дома, делая уроки и читая.       В школе я не сильно преуспел. Был обычным заурядным середнячком без особых талантов и склонностей. Зубрёжка давалась с трудом, так как память у меня была и есть хреновая. Мне это реально мешает жить. Бывает, кто-нибудь мне скажет своё имя, или адрес, или номер телефона, а у меня это через десять секунд уже из головы выветрится. Я даже не могу так просто запомнить, как человек внешне выглядит. Один раз девчонка, с которой я только что познакомился, назначила мне встречу на следующий день по какому-то там делу. Я на эту встречу пришёл, стою и думаю — А как она выглядела-то? Тупо забыл, на что она вчера была похожа. Такие, блин, дела.       Со сверстниками у меня в школе были в общем нормальные отношения. Кое с кем я дружил, а остальные меня особенно не трогали. Жопу я ни кому не лизал и начинать лизать не собирался, хотя в физическом плане ничего особенного из себя не представлял. Хотелось, конечно, стать по-круче, подкачать мышцы, чтобы другие меня боялись и уважали, но организм мой был к крутизне не склонен. Я тогда много времени проводил каждый день за отжиманиями да за тяганием гантелей, но качком так и не стал. Мой тогдашний единственный большой друг как-то раз метко охарактеризовал меня так - «Задохлик накачанный». По крайней мере, у меня тогда хватило ума не связываться ни с какой химией, и не угробить своё и без того слабое здоровье окончательно.       Худо-бедно, но школу я всё-таки окончил. Потом были пять лет обучения в институте за счёт городского бюджета. За это время я успел начать и кончить пить. Начал я потому, что сидеть трезвому на некоторых лекциях было слишком уж психологически тяжело. Нас учили не какой-то определённой профессии. Нас учили тому, что знали наши институтские преподы, а ничего практически полезного они не знали. Я помню, что у нас там была какая-то продвинутая математика и какая-то продвинутая физика, и я не мог отличить одно от другого. И там, и там препод рисовал на доске формулы, которые для меня все были на одно лицо. Происходило это всегда одинаково. Препод появлялся в аудитории, подходил к какому-нибудь ботанику с первой парты и спрашивал, - «На чём мы в прошлый раз закончили?». Потом он с минуту что-то разглядывал у того в конспекте, кивал головой, поворачивался к доске и начинал молча рисовать формулы. Иногда он при этом произносил что-нибудь в духе, - «Я не буду приводить тут вывод целиком. Это достаточно очевидные действия». Аудитория хранила молчание. Ботаники с первого ряда усердно перерисовывали всю эту мутатень в свои конспекты. Остальные сидели, уткнувшись в датапады и лазали по Голонету. Перед экзаменом или зачётом полагалось скопировать конспект лекций у ботаника. Если студент ходил на все лекции и мог предъявить преподу конспект, он получал свой минимальный бал без особых расспросов и отправлялся с друзьями во двор соседнего с институтом здания отмечать очередную успешную сдачу. Так я начал пить. Закончил же я это дело вместе с институтом, так как почувствовал, что иначе скоро совсем подохну. Здоровье моё меня никогда особо не радовало, хотя я никогда его явным образом и не херил, как некоторые. Наркотиками, например, или запоями. В те времена я начал понемногу снова отходить от общения с людьми, так как видел, что общение это ведёт меня в никуда. Ничего кроме алкоголизма мои школьные / институтские друзья мне дать не могли, и я понемногу обрезал все связывающие меня с ними концы.       Тем временем, пришла пора мне озаботиться поиском работы. Бумажка из института, удостоверяющая, что мозги у меня есть и худо-бедно работают, у меня была. Никаких практически полезных навыков институт мне не дал. Единственное моё реальное достижение за прошедшие пять лет было в том, что я немного освоил программирование. У нас было в институте полгода информатики, но это было практически бесполезное, сто лет назад устаревшее барахло. Современными программными технологиями наш препод не владел и овладевать не собирался. Кое-каким общим принципам он меня научил, но основное обучение я вёл по книжкам в свободное от института время. К этому у меня, что называется, лежала душа. Мне как-то сразу понравилась идея управления компьютером. Понравилась простотой и однозначностью этого управления. Компьютер всё понимал буквально. Он не обижался, не выходил из себя ни с того, ни с сего, не заявлял мне что-нибудь в роде, - «Каким тоном ты разговариваешь со старшими?!». В общем, это было как раз то, чего мне сильно не хватало тогда в семье. Можно сказать, что компьютер оказался единственным психически нормальным существом в моём окружении. Существом, которое я понимал. Я говорил ему просто и ясно, что он должен сделать, и он это делал ровно так, как я ему сказал. С людьми у меня так не получалось.       Так вот, я принялся искать работу в надежде, что программисты в моём городе кому-то нужны. Я считал себя не таким уж и плохим начинающим программистом, который мог бы при необходимости освоить любую область. Я готов был браться за что угодно, и я совершенно не настаивал на большой оплате. Фактически, об оплате я речь вообще никогда не заводил. Тем не менее, меня отовсюду посылали. Стандартная фраза в конце собеседования была такой, - «Мы с вами свяжемся, если захотим». Никто со мной потом не связывался. Потратив несколько месяцев на бесплодные поиски, я понял, что нахер не нужен этому миру.       Время, отпущенное мне на поиски работы, однако же, было ограничено.       - Ты ведь не думаешь, что мама с папой будут содержать тебя до конца жизни? - поинтересовался мой папаша после очередной моей неудачи с собеседованием.       Надо отметить, что отец мой раздражал меня больше, чем кто бы то ни было на свете. Он считал, что оказывает мне огромное одолжение тем, что содержит меня. То, что я в детстве не умер с голоду, он записал в свои основные заслуги на семейном фронте и считал, что я теперь должен быть по гроб жизни у него в неоплатном долгу. Меня это злило, и не только это.       Вот, знаете, есть на свете такая категория идиотов. Они сначала заводят собаку, а потом они начинают её наказывать, как только она что-то делает не так, как им хочется. То, что собака не понимает причины, по которой над ней издеваются, до этих идиотов не доходит. Скорее всего, собака думает, что двуногий над ней издевается потому, что он сильнее её, и ни по какой другой причине. Ей остаётся только печалиться о своей несчастливой собачьей судьбе, и никакой пользы кроме вреда подобное собачье воспитание принести не может. Тем не менее, подобный идиотизм продолжается. Вот и я в каком-то смысле оказался в детстве в роли такой несчастливой собаки. Точно помню, что мне не раз случалось неприятно удивляться идиотской, неадекватной реакции моего папаши на какие-то мои действия. Тогда я понял, что с этим типом следует быть поосторожнее. Лучше держать рот закрытым, а свои мысли и чувства держать при себе. Мой отец не считал моё постоянное молчание чем-то ненормальным. Наверное думал, что это я от большого к нему уважения молчу.       Так вот, мои непрекращающиеся неудачи с трудоустройством создали реальную угрозу, что отец сделает мне ещё одно одолжение — пристроит меня на свою дурацкую электростанцию, которой он к тому времени успел уже отдать двадцать лет жизни, и стал там типа авторитетным работником. Электростанция находилась за пределами городской черты на юге, а мы жили на севере. Добираться туда на общественном транспорте с пересадками приходилось два часа, и за временем прихода / ухода там жёстко следили. Отец вставал в пять утра, завтракал и уходил из дома ещё до моего подъёма. Возвращался он уже совсем вечером, после того, как я успевал поужинать и убраться в свою комнату. Фактически, мы почти и не видели друг друга, что меня вполне устраивало. Если бы он пристроил меня к себе, мне пришлось бы начать жить по такому же уродскому расписанию, и к тому же видеть его постоянно. Я понял, что для меня это была бы просто медленная смерть. У меня херовое здоровье, я не потяну каждый день по четыре часа толкаться в поезде надземки, нюхая выхлопные газы от дорог, над которыми этот поезд проползает, останавливаясь через каждые полкилометра. И, как на зло, на проклятой электростанции как раз появилась возможность устроиться оператором. Один из них недавно заработал себе не допуск к работе по результатам очередного проф-осмотра. В течение месяца он должен был освободить рабочее место, и меня вполне могли воткнуть туда. Это была офигенно интересная работа. Просиживать дневную смену и таращиться на табло управления реактором, отмечать происшествия и заносить их в журнал. Занятие как раз для такого неудачника, как я! Ну, и зарплата, конечно, соответствующая, но ведь дарёному коню в зубы не смотрят. Я и за эти гроши должен был бы быть пожизненно благодарен отцу.       В общем, ситуация складывалась критическая. Я находился на грани полного отчаяния, и готов был броситься в ноги практически любому, лишь бы он только дал мне работу. Хоть какую-нибудь! Хоть бы и за гроши! И тут мне наконец-то повезло. Слава всевышнему! Меня взяли в одну контору, как я и хотел, программистом. Какое же я тогда испытал облегчение! С моей замученной души свалилась целая гора. Теперь у меня был заработок, хоть и маленький, но свой собственный. Моя зависимость от родителей поубавилась и, главное, я не обязан был никому из них за это кланяться в ноги. Я продолжал жить с ними, так как деться мне было больше некуда, но я обрёл некоторую уверенность в жизни и стал наконец ощущать себя человеком, у которого могут быть собственные интересы. Можно сказать, что я зажил вполне неплохо. До работы было не долго добираться, так что вставал я как и раньше, уже после ухода отца, и имел возможность не портить себе с утра настроение лицезрея этого человека. Я продолжал обращаться с ним по принципу «Не трожь говно, оно не воняет», и единственное, что меня тогда тревожило, так это то, что я буду делать, когда этот тип уйдёт на пенсию. Но моим опасениям на сей счёт не суждено было сбыться. Возможно, это было связано с тем, что я нашёл работу и стал более-менее независим. До этого я, что называется, цементировал семью и старался не допускать полного разрыва между родителями. Я боялся последствий для себя. Теперь же я перестал бояться и перестал вообще принимать участие в их разборках друг с другом. Возможно, это повлияло, возможно, что-то ещё. Так или иначе, родители окончательно разругались и развелись. Свою трехкомнатную квартиру они сменяли на две однокомнатные. Я, естественно, выбрал жить с матерью, а отца просто послал подальше и прекратил всякие контакты с ним. Его дальнейшая судьба мне не известна.       Мы зажили с матерью вдвоём в маленькой квартирке. Места там было, конечно, мало, но в этом были и плюсы. На мне лежала уборка ковров и мягкой мебели от пыли, и на то, на что в старой квартире у меня уходил час, в новой мне стало хватать пятнадцати минут. Пустячок, а приятно. Кроме того, мой новый дом стоял не прямо у магистрали, а на некотором отдалении от неё. Перед моим окном тут был пятачок земли с деревьями, и можно было смело открывать форточку не рискуя оглохнуть от пердежа автомобилей за окном. Наконец, этот дом был ближе к моей работе. Теперь я мог добираться до неё вообще пешком, что было офигенно круто, экономило деньги и приносило пользу здоровью. Я немного погоревал по поводу своего первого и последнего полноценного выяснения отношений с отцом. До этого я ничего подобного себе позволить не мог, а тут из меня как попёрло! Да, это выглядело отвратительно и совершенно не интеллигентно. Я припомнил ему тогда много чего. Наверное, следовало бы мне быть по сдержаннее, но я себя не контролировал. Просто излил всё, что накопилось в душе за тридцать лет. Излил, и слава богу. Я не собираюсь теперь всю жизнь терзаться по этому поводу угрызениями совести. Жизнь можно потратить и на что-то более осмысленное.       ***       Года четыре прошло без особых перемен. Я усиленно вкалывал на работе, пытаясь доказать своему начальству, что я полезный для них сотрудник, и меня не следует увольнять. Кажется, удалось убедить их в этом. Мне в итоге даже немного подняли зарплату. Деньги я старался тратить по минимуму, так как не был ни в чём уверен. В любой момент могло произойти непредвиденное, и я мог снова оказаться безработным. К тому же нагрузки и стресс стали понемногу давать о себе знать. Я изрядно посадил зрение, так что работать приходилось сидя в очках. Хуже того, у меня начал портиться сон. Теперь мне не удавалось спать больше пяти — шести часов за ночь, а, будучи не выспавшимся, тяжело много суметь сделать за день. Эта тенденция меня начинала беспокоить, так как мой недосып медленно, но верно прогрессировал. Я пытался вести насколько возможно здоровый образ жизни — не пил, не курил, делал зарядку по утрам и довольно много ходил пешком. К сожалению, переломить негативную тенденцию не получалось.       В конечном счёте непредвиденное случилось, но оно оказалось совсем не тем, о чём я мог помыслить. В Галактике началась очередная война, которая позже получила название — Клоническая. Началось всё вроде безобидно с выяснения каких-то экономических интересов между Торговой Федерацией и одной из республиканских планет. Потом внезапно этот экономический спор превратился в драку стенка на стенку между двумя половинами Республики. Мы в своей глухомани слегка офигели от такого, но понадеялись, что нас это всё не коснётся. Напрямую война мою планету не затронула, но мы ощутили экономический эффект. Всё сразу подорожало, а много народу лишилось своей работы. Лично мне на работе срезали в три раза зарплату, оставив от неё один голый оклад. Это было серьёзным ударом по моему финансовому благополучию, хотя и не катастрофическим. Мы жили в маленькой квартире, к тому же у матери была льгота, как у пенсионерки. Более того, мы оба работали и имели накопления, так что лишение жилья нам пока не грозило. Тем не менее, такой поворот дел оказался весьма неприятен. Того, что мы вдвоём получали хватало только на удовлетворение самых минимальных потребностей. Расходовать накопления мы не хотели, так как не знали, сколько всё это может продлиться. Все свои деньги с банковского счёта я снял, как только стало понятно, что происходит что-то серьёзное. За шесть лет усиленного вкалывания мне удалось скопить чуть более двух тысяч республиканских кредитов. Хотел перевести их в хаттские динарии, не дожидаясь пока инфляция их обесценит, но в моём городе легального способа это сделать не оказалось. Пришлось хранить под матрасом горсть республиканских железок. Была опасность, что воры влезут и всё стащат. Их стало тогда до хрена после массовых увольнений. Всё-таки банку я верил ещё меньше.       ***       Прошло несколько месяцев полных страха и ожиданий дальнейшего ухудшения ситуации. В один из безрадостных осенних вечеров я и мой приятель с работы возвращались домой. Шли по сырой и сумрачной улице, вдоль которой вполсилы светились жёлтые фонари. Мимо проносились спидеры и прочие машины, подымая с дороги тучи мелкой водяной пыли, которая лезла нам в лицо и за воротник. Над головой темнел сплошной облачный покров. Моё душевное состояние ему соответствовало. Моросить перестало, но в любой момент могло начать снова. Я брёл понурый, ни о чём особенно не думая. Мой друг, который обычно всегда находил повод по болтать языком, на этот раз тоже сосредоточенно молчал, погруженный в свои мысли. Мы дошли почти до того места, где мы обычно с ним расстаёмся, когда он наконец собрался с мыслями и заговорил.       - Слушай, - сказал он и тяжело вздохнул, - Надо как-то выбираться уже из этой жопы.       Я повернул голову в его сторону и продолжил идти молча. Я знал, что у моего приятеля ситуация с деньгами ещё хуже чем у меня, и что его это сильно напрягает. Он собирался жениться, снял квартиру. Когда дела пошли плохо, пришлось оставить и квартиру, и планы насчёт женитьбы. Теперь он был на мели, а на работе никто его поддерживать деньгами не собирался. В отличие от меня, он не пользовался там особым авторитетом у начальства, и с родителями ему повезло не намного больше, чем мне. Они были не бедные, но расставаться с накопленным желанием не горели. Я знал, что приятель день и ночь придумывает, как бы ему выбраться из нищеты, и готов был послушать, что он там такого надумал на сей раз.       - Я имею в виду эту работу, - пояснил друг, - Это бесперспективно, ты же видишь.       Мы подошли к перекрёстку, на котором ему предстояло поворачивать направо, а мне идти дальше прямо.       - У тебя есть мысли, чем ещё заняться? - спросил я останавливаясь.       - Да, у меня есть мысли, - ответил друг, напряжённо глядя мне в лицо, - Мы можем стать скавенджерами.       Я почувствовал некоторое раздражение, поняв, что он и меня уже включил в свои планы. Я не просил его заботиться о моём будущем и, честно говоря, не ожидал от него чего-то кроме безумных, бредовых идей.       - Мы? - недовольно переспросил я, - Может быть, сначала ты станешь этим скавенджером? Что это вообще такое? Я пока нормально себя чувствую там, где я есть.       На лице друга отразился момент раздражения, но он быстро взял себя в руки и продолжил вещать с видом знатока.       - Скавенджер — это сборщик космического хлама, - сказал он, - После космических боёв в космосе остаётся куча всяких обломков и много ценного, того что можно потом продать за хорошие деньги. Ты просто собираешь то, что там летает бесхозное, и получаешь за это деньги. Вот и всё. Не надо ни мозги напрягать, ни глаза портить.       Друг замолчал, а я попытался понять для себя, какая может быть связь между программистом и хламом, летающим по космосу? В итоге, так ничего и не понял.       - Но мы-то с тобой не летаем по космосу, а ходим ножками по земле, - сказал я наконец, - У нас даже сраного спидера нет, не то что космического корабля.       - А вот тут мне есть, что тебе предложить, - оживился друг, - Я сегодня лазил по Голонету и раскопал одно классное предложеньице. Есть подходящий корабль, и нам готовы его продать всего за две тысячи кредитов! Ты прикинь! Платишь всего две тысячи и получаешь корабль, с которым мы можем столько наварить, сколько тебе не снилось никогда. Это, конечно, только первый платёж — эти две тысячи. Потом надо раз в три месяца платить ещё по тысяче, и так десять лет. Но нам ведь главное начать. Потом деньжата пойдут.       - Ты ненормальный, - заключил я, отворачиваясь, - Ты предлагаешь чёрт знает что. Мы же не пилоты, у нас прав нет летать на кораблях. Мы с этими кораблями никаких дел не имели. Как им управлять? А если он сломается в космосе, что мы будем делать?       Друг, однако, не собирался сдаваться так просто.       - И эту проблему я тоже беру на себя, - уверенно сказал он, - Тебе не надо об этом беспокоиться. Я пойду на курсы и получу пилотскую лицензию. Я всё уже просчитал. На это у меня хватит денег. Насчёт ремонта корабля, это мы можем осваивать по ходу дела. Ничего особенного в этом нет. Мы же инженеры. Воспользуемся нашим инженерным мышлением. От тебя мне нужно только одно — деньги на первый взнос. У тебя ведь найдётся пара тысчонок кредитов?       Это было смелое предложение. Приятель вознамерился лишить меня практически всего, что у меня тогда было. Я сделал строгое лицо, сложил руки на груди и посмотрел ему прямо в глаза.       - Вот ты чего надумал! - сказал я, - Значит, я покупаю корабль, а ты потом на нём улетаешь?       Друг вытаращил на меня глаза в искреннем недоумении.       - Я вовсе не это имел в виду, - с жаром возразил он, - Мы полетим вдвоём. Ты думаешь, это так просто — торчать одному в космосе месяцами? Я бы там один с ума сошёл. Мы будем работать вместе. Я думаю, там для нас обоих найдётся работа. Ты мне скажи, ты можешь наскрести две тысячи кредитов?       - Ну, допустим, могу, - уклончиво ответил я, - Но это значит, что мне надо будет с этой работы уходить, а гарантий, что мы что-то ценное найдём там в космосе, по-моему никаких. Не один же ты такой умный. Другие, небось, тоже уже догадались.       Друг согласно кивнул головой.       - Ты прав, - согласился он и закашлялся, потом продолжил, - Это рискованно, и нет никаких гарантий, что мы разбогатеем и вообще останемся живы. Космос — это тебе не штаны перед компом просиживать. Там много опасностей, но кто не рискует, тот не выигрывает.       Я глубоко вздохнул и погрузился в раздумья. Откровенность моего друга меня тронула, но я не был готов очертя голову кидаться в новое и неизвестное предприятие. Тем более такое необычное.       Что ты теряешь? - задал мне вопрос друг после небольшой паузы, - Ты ведь сам говорил, как тебе тут всё осточертело. На что ты тут рассчитываешь? Думаешь, когда ты совсем ослепнешь, тебе тут кто-то пенсию назначит? Тебя просто выкинут за ворота, как Энди. И что ты тогда будешь делать? Сейчас у нас есть реальный шанс изменить свою жизнь, выбраться из этого поганого болота.       Я кивнул головой в раздумьях, соглашаясь с его рассуждениями. Терять мне действительно было почти нечего. У меня не было ни жены, ни детей. Только мать, но она, я думаю, без меня проживёт. Я только не был уверен на счёт шансов на успех предлагаемого предприятия, а если оно не выгорит ... дальнейшую свою судьбу мне было сложно себе представить.       - Дай мне время подумать, - попросил я, - В общем-то я согласен, что из этого болота надо выбираться чем скорее тем лучше, но ... то, что ты предлагаешь звучит весьма радикально. Мне надо подумать и посоветоваться с матерью. Всё-таки она для меня не чужой человек, и всё это её тоже касается.       - Постарайся не думать слишком долго, - ответил друг, - Предложение, о котором я тебе рассказал, не будет доступно вечно. Как ты верно заметил, я не единственный такой умный.       Мы пожали друг другу на прощание руки и пошли по домам каждый своей дорогой.       ***       Я пришёл к себе домой. Мать уже была дома, так что я не удержался и сразу пересказал ей вкратце суть своего разговора с приятелем. Как я и предполагал, у неё идея покупки космического корабля вызвала резко отрицательную реакцию.       - Ты с ума сошёл! - заявила она мне, едва я закончил говорить, - Пусть этот твой друг делает что хочет. Убьётся — его трудности. У тебя есть работа и ни в какой космос тебе лететь не надо. Тем более, ишь чего придумал, ты платишь, а он летать будет. Нашёл дурачка!       Я в целом понимал такую её реакцию, но чрезмерная категоричность суждений моей матери меня напрягла.       - У него с деньгами всё вообще плохо, - вступился я за друга, - К тому же, он тоже вносит свой посильный вклад — получает пилотскую лицензию. Она же не задаром даётся. А летать мы будем вместе. Я ему доверяю. Это не тот человек, чтобы кинуть того, кто ему помогает.       - Даже думать забудь! - заявила мне мать, - Ты что ненормальный? Какой космос? Какие ещё корабли? Ты должен тут на работу ходить. Или ты с работы уйти собрался?       - Конечно, я должен буду уйти с работы, - спокойно ответил я, - Весь смысл в том, что это будет моя с ним новая работа. И мы надеемся, что это окажется нормальная работа, приносящая хороший доход и не слишком напряжная. Программистом я больше работать не хочу. Я устал уже насиловать свой мозг с утра до вечера, и моя теперешняя зарплата меня совершенно не устраивает.       - Устал он! - фыркнула мать, - Ты думаешь, я не устала от своей работы? Я тоже устала, но я работаю, а не страдаю каким-то идиотизмом как ты, хоть я вообще уже пенсионерка. Сейчас время для всех тяжёлое. Где-то ещё хуже живут чем здесь. Где-то вообще стреляют, людей убивают, дома взрывают! Дай бог, чтобы здесь такое не началось, а то узнаешь, что это такое, когда действительно плохо. Выбрось эту муть из головы, а друг твой пусть свои проблемы решает сам.       Все эти разговоры про то, что надо терпеть, и что где-то в Галактике живут ещё хуже чем у нас, мне доводилось слушать уже не раз. Раньше я это воспринимал спокойно, поскольку не видел другого выхода. Сейчас меня эта, так сказать, житейская мудрость только ещё больше разозлила.       - Меня мало волнует, что кто-то где-то живёт хуже чем я, - заговорил я, постепенно закипая, - Я не собираюсь терпеть дерьмо от того, что где-то существует ещё большее дерьмо! Я собираюсь сделать свою жизнь такой, какой я хочу её видеть, и мне плевать, что где-то стреляют и убивают. Я не собираюсь подыхать на дерьмовой работе в ожидании, что всё вдруг станет хорошо. Меня и до войны не устраивало, как я живу. Я не хочу подохнуть ради того, чтобы кто-то на мне обогатился. Я и так уже чёрти на что похож! Полуживая развалина!       - А там в космосе ты не подохнешь?! - закричала на меня мать, - Ты знаешь, что там вообще в этом космосе? Там пираты! Там война идёт! Знаешь, сколько там народу гибнет каждый день? А я что тут должна буду делать? Ты улетишь, а я? Ты знаешь, сколько твоя мать тогда проживёт? У меня и так сердце плохое. Ты мать в могилу свести собрался?!       Должен сказать, что вот этот тезис о том, что я не имею права что-то делать потому, что мои родители будут переживать, я слышал от них начиная с самого детства. Когда я был мелким и от них зависел, мне было бессмысленно пытаться возражать, но с тех пор кое-что изменилось.       - Чего ты будешь делать — это твоё личное дело, - холодно ответил я, - Я не указываю тебе, как тебе жить, и никогда не указывал. Делай, что хочешь, а у меня своя жизнь. Я собираюсь жить, как я хочу. Ты мне не будешь указывать, что я имею права делать, а что нет. Вы достаточно испоганили мне детство своими указаниями, эгоисты! Вас только это и заботило всегда, чтобы вам волноваться не пришлось из-за меня, а что я чувствую, на это вам было насрать! С меня хватит!       Мать вскочила с кровати и с демонстративным видом кинулась к комоду доставать таблетки из коробки. Это чтобы я устыдился, что я её типа убиваю своим неповиновением. Мне же от этого представления просто захотелось блевать. Разумеется, я уже принял твёрдое решение, что не останусь тут больше. Я надеялся, что расставание с матерью пройдёт в более дружеской атмосфере, но чуда не случилось. Трясясь внутри от сдерживаемой злости я схватил сумку и стал кидать в неё свои шмотки, какие попадались мне на глаза.       - Значит, мать твоя эгоист, - раздалось шипение у меня за спиной, - А ты у нас хороший мальчик, над которым плохие родители в детстве издевались! А что эти родители для тебя в детстве сделали, это ты уже забыл! Как они спину гнули, чтобы тебя прокормить, этого ты не помнишь!       Дальше последовали хлюпанье соплей и отвратительный вой. Всё это я проигнорировал, не собираясь продолжать бессмысленный теперь спор. Я достал из тайника все свои деньги и сунул их в сумку. Туда же отправил паспорт. Остановился на несколько секунд, чтобы попытаться вспомнить, не забыл ли я чего. Вроде всё взял. Я набросил куртку, повесил на плечо сумку и пошёл к двери. Ключи от квартиры я бросил на тумбочку возле двери. Намерения возвращаться обратно при любом дальнейшем стечении обстоятельств у меня не было. Я молча вышел и закрыл за собой дверь.       ***       Я прошёлся немного по улице чтобы успокоиться и перестать трястись. Потом набрал номер своего приятеля. Тот откликнулся сразу.       - Пошли покупать этот твой корабль, - без лишних слов заявил ему я, - Я принял решение.       Друг издал торжествующий возглас и назначил мне встречу на том перекрёстке, на котором мы с ним беседовали незадолго до этого. Вскоре он там появился и повёл меня, но не к космопорту, как я предполагал, а в банк. Мы торопились изо всех сил, чтобы успеть до его закрытия. Обоим хотелось обделать это дельце как можно скорее. К счастью, успели вовремя.       В банке нами занялась девушка в униформе и с дежурной улыбкой на лице. Она провела нас в отдельную комнату и усадила за стол. Сама села напротив нас и стала ковыряться в компьютере. Потом протянула мне датапад.       - Заполните пожалуйста анкету, - попросила она.       Я принялся заполнять, а она молча взирала на меня со своей стороны стола. В анкете было несколько пунктов: ФИО, паспортные данные, номер коммуникатора, место работы и форма занятости — полная / неполная. Потом пошла медицинская информация — в каких диспансерах состою на учете. Слава богу, ни в каких. Вот и последний пункт. Опа!       - Перечислите ценное движимое и недвижимое имущество, которым Вы обладаете, - озвучил я этот пункт своему другу.       Мы оба склонились над датападом и принялись рассматривать поле ввода, в котором я должен был перечислить свои владения. Поле это было самым большим из всех, почти на пол экрана датапада.       - Ставь прочерк, - наконец предложил мой друг.       Я поставил прочерк и возвратил датапад банкирше. Она подключила его к своему компу и принялась в нём шуровать. Мы сидели, затаив дыхание, ожидая какую-нибудь её реакцию. Наконец, она отвлеклась от своего компа и обратилась ко мне.       - Ваше предложение будет рассмотрено в течение нескольких дней. После этого мы с вами свяжемся по оставленному вами номеру, - сказала банкирша, потом натянула на лицо ещё одну дежурную улыбку и поднялась из за стола, - Вы можете идти. Большое спасибо за визит.       Мы поняли, что разговор окончен, поднялись и вышли из комнаты.       Оказавшись на улице я с силой пнул попавшуюся под ногу пластиковую бутылку.       - Дьявол! - вырвалось у меня из горла.       - Ммм? - отреагировал друг.       - Нихуя нам тут не продадут, - пояснил я свою реакцию, - Пидорасы испугаются, что в случае чего, им нечего будет с нас содрать. Я как чувствовал, что какая-нибудь хуйня со мной сегодня ещё случится!       - Может, и не продадут, - задумчиво согласился друг, - По крайней мере мы ничего не потеряем от попытки.       - Так я ж уже с матерью разругался, - воскликнул я, - К ней я уже больше не вернусь. Куда мне теперь, блядь, податься?!       Друг понимающе на меня поглядел.       - Да, дела, - признал он.       Мы прошли с минуту молча. Я раздражённо высматривал ещё что-нибудь, что можно пнуть ногой, но ничего, как на зло, на дороге не валялось.       - Ну, со своими родоками я тебе связываться не советую, - принялся вслух рассуждать друг, - Они тебя сейчас дальше порога не пустят. Слушай, а может нам к Альфёне завалиться?       Альфёной звали ту девчонку, на которой он собирался жениться.       - Она живёт с бабкой, - продолжил мой друг, - Может, удастся нам у неё как-то переночевать?       У меня никаких идей не было, так что я просто пожал плечами и последовал за другом. Далеко идти было не надо. Мы добрались до обшарпанной панельной многоэтажки и успели скрыться внутри прежде, чем нас промочил снова начавшийся дождь.       - Ты своим родокам рассказал, что собираешься сделать? - поинтересовался я у друга, пока мы подымались по лестнице.       - Чтобы меня отъимели во все щели? - удивился он, - Нахуя мне это надо?       Квартира подружки моего друга встретила нас ужасной духотой и каким-то специфическим запахом, к которому я не был привычен. Сама Альфёна выглядела довольно симпатичной. Где-то на троечку с плюсом по пятибалльной шкале. Может быть, даже на четыре с минусом. А вот её бабка мне сразу не понравилась. Старая, сморщенная и отвратительно жирная карга в выцветшем халате вылезла из комнаты в прихожую и уставилась на меня молча своими маленькими, заплывшими глазками. Другу уже приходилось тут бывать. Он вежливо поздоровался с бабкой, которая, впрочем, не обратила на него никакого внимания, продолжая сверлить меня недовольным взглядом. Я взглянул на её опухшую рожу, и у меня не нашлось для неё ни одного доброго слова. Молча я последовал за девушкой, которая пригласила нас с другом на кухню. К счастью, бабка её туда за нами не пошла.       Часа два мы мирно пили чай на кухне и беседовали во вполне мирной обстановке. Я всё больше молчал, так как настроение моё оставалось где-то на уровне плинтуса. Друг болтал не умолкая. Рассказал своей подруге про всё, что мы в тот день замутили, и принялся фантазировать на тему нашего с ним светлого будущего, если, конечно, жмоты из банка согласятся продать нам заветный корабль. Девушка слушала, развесив уши, и под конец робко поинтересовалась, не согласимся ли мы взять её с собой, чтобы она нам там готовила, убирала и вообще создавала уют. Друг, не спрашивая меня, сразу обнадёжил её, что не оставит её тут прозябать. Он заберёт её отсюда, но не прямо сейчас, а когда мы немного поднакопим деньжат. Первое время, как он выразился, нас ждут суровые условия существования, так как лишних денег у нас не будет ни кредита. Может быть, даже придётся голодать. Девушка посмотрела на него как на героя и принялась уверять, что не боится никаких испытаний и готова разделить с нами все тяготы. Друг на это начал с пафосом вещать про опасности, подстерегающие путешественников в открытом космосе. Даже я заслушался его речами, девушка и подавно. Наконец, я дождался, когда эта парочка умолкла, и спросил друга, видел ли он вообще тот корабль, который мы пытались сегодня купить. Друг немного смутился, но сказал, что видел его на картинке в Голонете и даже смог вспомнить его название — KDY-1650.       - Детище Куата, - важно заметил друг, - Слышал про такую планету? Прочный как утюг, надёжный, может приземляться на планеты и с атмосферой, и без. Вместительный, имеет на борту гипердрайв четвёртого класса. Ещё имеет металлическую руку-манипулятор в хвосте с дистанционным управлением для хватания и затаскивания внутрь всяких полезных вещей. То, что нам с тобою надо.       Я удовлетворённо кивнул, потом подумал ещё об одном.       - А он на ходу? - озадачил я друга новым вопросом.       - Ты что, издеваешься? - воскликнул тот, - Как он может быть не на ходу? Это за сорок две тысячи кредитов-то?       - Откуда я знаю? - ответил я, - Может, его на металлолом продают? Может, это развалина, валяющаяся на свалке? А мы её купим. Что тогда?       Друг осуждающе покачал головой.       - Ты как-то очень уж негативно сегодня мыслишь, - сказал он, - Не может же всё быть настолько плохо? Ладно, завтра я приду на работу, полезу в Голонет и всё там выясню. А то ты уже и меня заставил сомневаться.       Мы ещё немного посидели, поболтали, погоревали, что Голонет и прочие высокие технологии сейчас не всем по карману. Потом дверь на кухню со скрипом отворилась и к нам вползла бабка, шаркая по полу рваными тапками.       - Вы чего, всю мою квартиру заморозить решили? - прошамкала она, уставившись на приоткрытую форточку, - Вы домой вообще собираетесь, молодые люди?       - Бабуль, можно мы тут у вас сегодня переночуем? - невинно поинтересовался мой друг.       Бабка сразу напряглась.       - У меня тут что, ночлежка? - проворчала она, - Ты кого сюда привёл? Я этого тут раньше не видела.       - Да это друг мой, - пояснил приятель и глянул на меня, как бы приглашая присоединиться к беседе.       Бабка тоже уставилась на меня своими злыми глазками. Я понял, что друг ждёт, что я представлюсь бабке. Может быть даже встану и раскланяюсь перед ней. Да вот только дело в том, что спина у меня плохо гнётся, особенно перед теми, кто мне с первого взгляда не нравится, как эта старая карга. А ещё я не люблю сообщать своё имя каждому встречному и поперечному. Моё имя — это моё личное дело. Тем более, если человек не торопится сам мне представляться. Короче, я промолчал. Бабка пялилась на меня, пялилась, я же просто опустил взгляд к полу и ждал, чем это всё закончится.       - Его мать сегодня из дому выгнала, - продолжил наконец мой друг, - Ему переночевать негде. Можно, мы тут у вас на полу переночуем сегодня?       - Это не моё дело, кто его откуда выгнал, - запыхтела бабка, - Освобождайте фатеру, я спать ложиться буду!       - Бабуль ... - начал было друг.       - Освобождайте, я сказала, пока я полицию не вызвала! - завопила старая ведьма.       - Бабуль, ему пойти некуда, - попытался её разжалобить друг.       - Пусть идёт, куда хочет! - продолжала вопить бабка, - Откуда я знаю? Может, он убийца, или наркоман?       Бабка развернулась ко мне всей своей разбухшей от жира тушей.       - Вон дверь! Чё расселся? Щас полицию вызову! - завопила она на меня.       Меня снова всего пробила внутри дрожь. С трудом сдерживаясь, я молча встал и пошёл к двери. Набросил куртку, повесил на плечо сумку с вещами, открыл дверь и вышел вон, никому ничего не сказав. На лестнице меня нагнал друг.       - Старая пизда! - выплюнул он, - Это ж надо!       На улице мы снова попали под моросящий дождь, но на этот раз я был ему даже рад. Водяные капельки приятно холодили лицо, помогая успокоиться. Я шёл, не понимая, куда и зачем я иду. Друг молча шёл рядом.       - Что думаешь делать? - наконец спросил он.       - Не знаю, - ответил я и глубоко вздохнул, - Мне надо сейчас побыть одному. Спасибо, что попытался мне помочь. Иди к себе. Завтра на работе встретимся.       Друг немного ещё постоял, не нашёл, что сказать, попрощался и пошёл дальше по улице. Я проводил его взглядом. Ощущение внутри было такое, будто я с этим человеком стою против целого мира, который собирается нас прожевать и выплюнуть. Других людей, от которых можно было бы ожидать помощи у меня не было. Вокруг меня громоздились уродливые бетонные коробки, полные людей, сновали машины с включёнными фарами, а я чувствовал себя абсолютно одиноким и никому тут не нужным. Хотелось найти место, где меня по крайней мере никто не увидит. Я решил выйти за городскую черту. Там меня хотя бы полиция ночью не заграбастает. Я ещё ничего противозаконного сделать не успел, но уже чувствовал себя вне закона. Кругом враги, мать их! Надо хотя бы скрыться с их глаз подальше.       Магистраль довела меня до кольцевой автодороги, опоясывающей широким кольцом город. За ней начинались пустыри. Я отошёл подальше от дороги, чтобы не привлекать внимания, и пробирался дальше по высокой нехоженой траве, мокрой от дождя. Естественно, ноги сразу промокли. Я уже давно успокоился, наплевал на всё слюнями и теперь понемногу начинал замерзать. Хотелось поскорее найти какое-нибудь укрытие, чтобы там было сухо и можно было бы хотя бы присесть, на намочив жопу. Ничего подходящего на пути не попадалось. Справа от меня высился бетонный глухой забор, наверху которого в неверном свете далёких фар я различал колючую проволоку. Что там, за забором, я не знал, и его вид не вселял в меня желания это выяснять. Я долго шёл вдоль этого проклятого забора, не имея возможности никуда свернуть. Наконец забор кончился, и на смену ему пришли другие заборы — заборы вокруг участков, принадлежащих городским толстосумам. Они были ещё выше, такие же глухие, только без колючки наверху, и терялись где-то во тьме бесконечности. За заборами высились загородные дома. В большинстве из них горел свет. Я почувствовал опасность, исходившую от этих заборов, и остановился. Дальше идти не хотелось. Интуиция подсказывала, что участки тщательно охраняются. Окажись я рядом с ними, и меня там точно примут за вора. Тогда отделения полиции не миновать. Значит идти мне некуда. Выхода из западни нет. Я угрюмо повернул обратно к городу.       Потеряв надежду найти хоть какое-то пристанище, я опустился на мокрую траву рядом с зарослями кустов. Сумку с вещами засунул под один из них, чтобы она поменьше намокала под дождём. Для самого меня там места не нашлось, но хотя бы кусты загораживали меня от дороги. Я облокотился на бетонное основание забора и предался невесёлым раздумьям. Дождь то начинал, то переставал моросить. Хорошо, что я догадался захватить с собой куртку. Хотя бы выше пояса остался почти сухой, но ноги и волосы промокли. Сидеть было невыносимо холодно. Я то и дело вставал с земли и начинал ходить туда-сюда, чтобы хоть немного согреться. Есть хотелось нещадно, но ещё больше выматывало одиночество. Больше всего на свете мне тогда хотелось встретить собаку. Такую, чтобы можно было бы сидеть с ней обнявшись и всю ночь рассказывать ей про свою паршивую жизнь. Но бездомных собак в городе почти не было. Двуногие позаботились о том, чтобы оградить себя от такой опасности. Полиция зорко следила и пресекала всякие попытки выброшенных на улицу друзей человека продолжить своё жалкое существование. А теперь и я чувствовал себя такой же бездомной собакой, чьё существование следует поскорее пресечь.       Понятное дело, той ночью я не спал. Под утро силы оставили меня настолько, что я как-то совсем успокоился и совершенно на полном серьёзе выработал простой план. Пока из банка не позвонят и не скажут, что они там решили, буду ждать. Если позвонят и скажут «да», плачу им деньги и переселяюсь жить на корабль. Если скажут «нет», прихожу ночью сюда, снимаю куртку, ложусь на землю и лежу, пока холод не отделит мою душу от тела. Говорят, смерть от холода — одна из наименее болезненных. Немного помучаюсь, и прощай все эти работы, банки, машины, полиция, злые старухи и прочая хуйня. Вооружившись таким замечательным планом, я немного воспрянул духом. Дождавшись раннего утра, пошёл в город к работе, рассчитывая позавтракать в соседней забегаловке.