Доброй ночи, Коичи

      Говорят, близость к смерти закаляет характер. Страх перед ней заставляет человека пересмотреть взгляды на жизнь и, если повезёт выжить, возвращает обновлённым, готовым реализовать себя во всём, что подвернётся под руку.       Звучит красиво, но Коичи знал, что всё это — полная чушь.       После трёх госпитализаций он не обрёл ни новых амбиций, ни целебного пинка по мотивации. Только изнуряющий, липкий страх перед смертью, который преследовал его до сих пор. Коичи лежал на больничной койке, прислушивался к ровному, механическому ритму кардиомонитора и думал: «А вдруг это мой последний вздох?»       Основания на то были крепкие, ведь по всем законам здравого смысла он давно должен был умереть.       Даже сейчас, глядя на прямоугольные тени от жалюзи на стене, на белый потолок с трещиной в углу, на капельницу и подведённую к его руке прозрачную трубку, он не был уверен, что всё это реально. Может, пропахшая спиртом палата, — просто бред, а сам он лежит у порога своей квартиры, ожидая, когда соседи заметят его и вызовут катафалк? Этот вариант казался правдоподобнее, чем тот, который рассказал врач. — Сакакибара-сан, буду с вами откровенен, — мужчина в выцветшем свитере, поверх которого был накинут докторский халат, заговорил поучая, — если вы и дальше будете так пренебрежительно относиться к своему здоровью, следующий приступ вы не переживёте. Если бы ваша подруга не оказалась рядом...       Коичи усмехнулся. Раньше он не забывал запирать дверь перед сном, но именно в ту ночь его привычка дала осечку и позволила Нозоми попасть в квартиру. Девушка беспокоилась о том, как Коичи чувствует себя после драки с Изаму и Футо, и решила навестить его. Она подоспела как раз вовремя, чтобы услышать, как он падает на пол и задыхается в раздирающем лёгкие кашле.       Нозоми не растерялась. Меньше чем за минуту она нашла телефон и вызвала скорую. Пока ждала — держала его руку и говорила что-то успокаивающее, хотя голос предательски дрожал. Скорая приехала быстро. Коичи помнил только обрывки: сирену, кислородную маску, белый потолок и холодные пальцы, сжимавшие его ладонь.       Так он пережил третий пневмоторакс.       Когда ему разрешили встать с постели, он попытался позвонить Мэй, а потом — укорил себя за то, что позвонил ей раньше, чем отцу или Нозоми. Впрочем, в отличие от них, Мэй не ответила ни в первый, ни во второй, ни в десятый раз.       Коичи старался не осуждать, но в глубине души его злило такое отчуждённое отношение. После всего, что они пережили в Ёмияме, он начал считать Мэй близким человеком. И пускай память о тех событиях непоправимо размылась, эмоциональная привязанность никуда не исчезла — Коичи чувствовал себя так, будто его предали.       По-настоящему он был благодарен Нозоми. Она приходила каждый вечер: приносила книги ужасов Кинга и Кобо Абэ, помогала с пропущенными лекциями, делилась новостями и искренне старалась поднять ему настроение. Когда Коичи набирал её номер, она отвечала и говорила с ним столько, сколько он захочет. А иногда просто рассказывала истории, когда ему было тяжело говорить.       На выздоровление ушли недели. Коичи лежал в постели с мягким матрасом, читал романы, созванивался с Нозоми и размышлял, чем займётся после выписки. На утренней прогулке по коридору медсестра сообщила хорошую новость: его выпишут в следующее воскресенье — аккурат за день до шестнадцатого дня рождения.       С этой новостью Коичи вернулся в палату и позвонил отцу. — Ну уж нет! — заявил Ёскэ, который находился, судя по гитарному фламенко на фоне, где-то в Испании. — Ты не будешь сидеть один на свой день рождения! — Да какая разница? Отпразднуем в другой раз, — безучастно ответил Коичи. — Не нужно отменять командировку из-за меня... Неправильно это. — И как ты себе это представляешь? — перебил Ёскэ. — Коичи, я же ни разу тебя не навестил. Я ведь прилетел бы сразу, если б не ураган! Думаешь, нормально будет, если я даже праздновать не прилечу? — Извини... Я понимаю. — Бабушка с дедушкой тоже приедут. Вот соберёмся за одним столом, и тебе сразу станет легче! Вот увидишь! — Спасибо, — Коичи не решился спорить и устало вздохнул. — Буду ждать.       Он положил трубку и откинулся на подушку. За окном шёл дождь — ровный, спокойный, почти убаюкивающий. Коичи смотрел, как капли стекают по стеклу, и думал: может, ему и правда станет легче. Хотя бы на один вечер.

✱✱✱

      Наступила суббота. Пока Коичи готовился к выписке, ему регулярно звонили отец, бабушка, дедушка и немногие друзья. Даже Тешигавара позвонил — откуда вообще номер узнал? Говорили они, правда, недолго: Тешигавара готовился к каким-то важным соревнованиям, и когда его окликнул тренер, собрался прервать звонок. Напоследок он пообещал позвонить как-нибудь позже.       Не позвонила только Мэй. Коичи и сам пробовал ей дозвониться: сперва никто не отвечал, а потом номер отключили за неуплату. Коичи представил, как Мэй, не изменяя своим привычкам, бросает в реку очередной мобильник. От этой фантазии ему стало так обидно и неприятно, что он сам чуть не швырнул телефон об стену, но в последний момент сдержался.       Пора перестать страдать по давней подруге. С этой мыслью он набрал телефон Нозоми — той, кому действительно было на него не плевать — и пригласил на день рождения.       Воскресенье пришло незаметно — серое утро, запах дождя за окном, лёгкое волнение в груди. Коичи собрал вещи — немного одежды, книги, зарядку. Врач ещё раз осмотрел его, дал последние наставления: никаких нагрузок, никаких стрессов, — и подписал выписку. Коичи вышел из больницы — и тут же увидел отца.       Ёскэ стоял у машины — высокий, загорелый после Испании, в лёгкой куртке и с улыбкой, которая всегда появлялась, когда он видел сына. Он шагнул вперёд и крепко обнял Коичи — так крепко, что тот на секунду задохнулся от неожиданности. — Ну наконец-то, — сказал Ёскэ, отстраняясь и заглядывая сыну в лицо. — Выглядишь лучше, чем я ожидал. Поехали домой, именинник.       В дороге они много говорили о том, какие блюда приготовить и как встретить гостей. — Кстати, — Коичи повернулся к отцу. — Я позвал подругу. Ты не против?       Ёскэ бросил на него быстрый взгляд, потом снова уставился на дорогу. — А меня зачем спрашивать? — он пожал плечами, в его голосе была лёгкая усмешка. — Твой праздник, тебе и приглашать гостей. Что за подруга? — Да со школьных времён, — махнул рукой Коичи. — Приходила, пока я болел. Я подумал, было бы здорово побыть с ней, узнать получше... Это ничего? — Твоё дело, — спокойно ответил Ёскэ. — У тебя достаточно мозгов, чтобы самому искать себе девушку. Я не буду лезть в твои дела, если сам не попросишь. Только обязательно познакомь нас! — добавил он ехидно, улыбаясь краями губ.       Коичи отвёл взгляд в окно. Некоторые вещи действительно не меняются. Ёскэ всегда был таким: погружённым в работу, в командировки, почти не уделял ему времени — и при этом искренне старался быть хорошим отцом, когда всё-таки появлялся рядом. Коичи ценил это, но иногда ему хотелось большего. — Спасибо, — тихо сказал он, когда машина припарковалась у небоскрёба. — Я это ценю.       Они вышли из машины, вдохнули влажный воздух Токио и подошли к подъезду. Остаток дня они провели дома, за уборкой и отдыхом.

✱✱✱

      Наступил понедельник. К празднику готовились скромно: ни у Коичи, ни у отца не было настоящего праздничного настроения. Гости были приглашены самые близкие — из родни остались только бабушка с дедушкой в Ёмияме. Нозоми поначалу тоже согласилась прийти, но ранним утром отзвонилась: родители решили забрать её в Осаку на каникулы. Коичи недолго унывал — видеть подругу в такой подавленной атмосфере всё равно не хотелось. Он просто оставил ей сообщение: «Хорошо, удачи. Позвони, когда вернёшься» — и занялся подготовкой к празднику.       Утром он начал готовить — не потому, что очень хотел, а чтобы хоть чем-то занять руки и голову. Игнорируя протесты отца («Давай я сам, ты же только из больницы!»), он нарезал овощи, замариновал курицу, поставил рис. Стоило чем-то заняться, как мысли становились тише, а порядок в голове наводился сам собой. К вечеру на столе стояли блюда: курица терияки с глянцевой корочкой, карри, овощной салат с кунжутной заправкой, мисо-суп, рис и небольшой шоколадный торт — всё ждало гостей.       Гости появились вовремя. Солнце едва скрылось за силуэтами небоскрёбов, когда из такси вышла пожилая пара. Они прошли в здание — медленно, опираясь друг на друга, — и лифт плавно поднял их на верхний этаж.       Дверь открылась — и в квартиру ворвался запах мокрой одежды и холодного уличного воздуха. — Я уже и не помню, когда мы в последний раз были тут, — прощебетала бабушка Коичи, Тамиэ, пока он снимал с неё промокшую куртку и вешал в гардероб. Её голос был высоким, чуть дрожащим от волнения и холода. — Всё так изменилось... Ой, как ты вырос, Коичи-чан!       Следом порог переступил дедушка — Рёхэй. Он опирался на палку и постукивал зубами от холода. Поначалу его хотели оставить в Ёмияме с сиделкой, но старик наотрез отказался пропускать день рождения внука. — Как же ты вырос... — скрип старческого голоса утонул в крепких объятиях: хватка у Рёхэя, несмотря на возраст, была сильной. — И так похож на Рицуко. Эх, бедная моя Рицуко... — Ну, ну, — поспешил вмешаться Ёскэ, мягко кладя руку на его плечо. — У нас и так было достаточно тревог. — Коичи-чан, ты хорошо себя чувствуешь? — вполголоса проговорила бабушка. — Как с тобой обращались в больнице?       Коичи обнял и её — осторожно, но крепко. От объятий сразу стало как-то легче дышать. — Не волнуйтесь за меня, — ответил он, стараясь говорить бодро. — Врач сказал, такого больше не повторится, если буду следить за здоровьем. — Конечно, конечно следи! — Тамиэ всплеснула руками. — Ты молодой, тебе нельзя... — Так, ну-ка все за стол! — не выдержал Ёскэ. — Успеете наговориться, еда остынет. Проходите, проходите!

✱✱✱

      В гостиной царил сладко-солёный аромат курицы терияки и карри с картофелем — густой, обволакивающий и домашний. Праздновали не шумно, но оживлённо: сначала был ужин — все ели с аппетитом, и каждый из гостей по достоинству оценил кулинарные навыки Коичи. Потом начались застольные беседы — неспешные, тёплые, с долгими паузами. Ёскэ в красках пересказывал работу в Испании: узкие улочки Гранады, запах апельсиновых деревьев, гитарное фламенко в маленьких барах. Рёхэй погрузился в меланхолию — тихо, почти шёпотом вспоминал умершую дочь, Рицуко, и иногда бормотал что-то невнятное себе под нос, глядя в пустую чашку, а Тамиэ мягко гладила его по руке и успокаивала.       Коичи поддерживал разговор со всеми, и не заметил как наступил вечер. — Коичи-чан, а ты хорошо учишься? — оставив Рёхэя с порцией карри, Тамиэ повернулась ко внуку. — По телевизору говорят, экзамены усложнили... — Я многое пропустил, теперь навёрстываю, — пожал плечами Коичи. — Хожу к друзьям после занятий, они очень помогают. — Только не засиживайся у них допоздна, — забеспокоилась Тамиэ. — А то снова будешь плохо спать. Ты больше не кричишь во сне?       Коичи замер. Вопрос был совершенно обычным — но внутри от него что-то щёлкнуло.       Вдруг, со скоростью вспышки фотоаппарата, перед глазами Коичи возник нарисованный от руки портрет женщины: её лицо расплывалось в следах карандашного грифеля, не давая себя рассмотреть. Сердце заколотилось чаще, к горлу подступила тошнота — резкая и необъяснимая. — Я... Я нормально сплю... Кажется... — выдавил из себя Коичи.       В этот момент на периферии зрения всё погасло — будто кто-то дёрнул переключатель света. Портрет исчез. Это продлилось долю секунды — словно Коичи просто моргнул. — Ой, — Тамиэ потёрла нахмуренный лоб и помассировала виски. — Я наверно... Перепутала...       Её голос звучал приглушённо, словно пропущенный через плотную губку. Мысли Коичи, отрывистые и рваные, на мгновение добрались до скрытых в глубинах сознания образов: горящая гостиница, две подруги, что скрываются в задымлённых коридорах и прячутся от обезумевших одноклассников. Но тут же — ещё один «щелчок», секундная темнота в глазах — и эти образы исчезли навсегда, подчиняясь силе, что управляет феноменом Северной Ёми.       Когда всё прошло, Коичи подумал, что ему просто вспомнились реальные события — школьный поход к храму, и ничего больше. О сне, через который прошли он и Мэй, он больше ничего не помнил. — Ничего, — сдавленно ответил он, ощущая, будто потерял нечто важное. — Буду следить за собой.       Ужин продолжился, но у Коичи напрочь отбило аппетит. Он больше не говорил с родственниками — сидел молча, разглядывал своё отражение в тёмном экране телевизора и пытался избавиться от ощущения гнетущей пустоты в голове. Ему казалось, будто в его мыслях кто-то покопался, вырвал оттуда кусок и аккуратно зашил, не оставив даже шва.       Это чувство преследовало его, пока вдруг не зазвонил домофон. — Сиди, я подниму, — Ёскэ встал из-за стола и ушёл в коридор. Через несколько секунд оттуда донёсся его оклик: — Коичи, это тебя!       Коичи поднялся — медленно, будто ноги налились свинцом. Разминулся с отцом в коридоре и подошёл к домофону, гадая, кому он мог понадобиться в такое время. Может, кто-то из одногруппников решил поздравить его лично. Или избитые Футо с Изаму передумали молчать и вызвали полицию — и сейчас какой-нибудь служитель правопорядка закончит его день рождения совсем невесёлым допросом.       Коичи нажал кнопку. — Алло?       Незнакомец молчал, только тихое дыхание доносилось через динамик вместе с лёгкими помехами.       А потом Коичи услышал знакомый голос. — Сакакибара-кун?       Теперь пришёл его черёд молчать. Он уставился в стену округлившимися глазами, чувствуя, как сердце пропустило удар, а потом забилось часто-часто. Голос, искажённый электронными помехами, совершенно точно принадлежал Мисаки Мэй. — Сейчас спущусь.       Коичи положил трубку дрожащей рукой. В голове гудело от потока бессвязных мыслей. Он повернулся к отцу — тот стоял в дверях кухни, вопросительно глядя на сына. — Я... спущусь на минуту, — сказал Коичи. — Скоро вернусь.

      ✱✱✱

      Успокаивающий треск счётчика помог привести мысли в порядок, пока Коичи спускался по лестнице, с каждым шагом чувствуя, как ноги подрагивают от волнения. Грудь всё ещё сдавливало ледяным комком, но он держался, не позволяя страху взять верх. Каждый пролёт — десять ступенек, поворот, снова десять — казался бесконечным, но в то же время слишком коротким. Он не знал, что скажет, увидев её. И боялся, что скажет что-то не то.       Он вспомнил, как Мэй попрощалась с ним в Ёмияме: тогда она была настроена порвать с ним отношения окончательно. Со временем Коичи принял это решение — зная о её страхе перед смертью, он считал удачей даже то, что она вообще уделила ему столько внимания. И всё же внутри оставалась горечь, словно его предал самый близкий человек. Он привык к этой горечи, почти сжился с ней — но теперь, когда Мэй стояла внизу, она вдруг вспыхнула с новой силой.       Спустившись, Коичи толкнул тяжёлую дверь подъезда. Освещённый фонарями тротуар блестел лужицами дождя, в воздухе пахло сыростью, мокрым асфальтом и автомобильными выхлопами. Рядом со входом, облокотившись на влажные перила, ждала Мисаки Мэй. — Привет, Сакакибара-кун.       На ней был промокший синий дождевик, весь покрытый блестящими каплями-росинками; коричневая кепка, чуть сдвинутая набок; чёрный плащ-пальто, будто из старого кинодетектива; плотные джинсы и сапоги на высокой подошве без каблуков. Привычной глазной повязки не было: кукольный глаз смотрел на Коичи вместе с живым карим, по зелёной радужке текла одинокая дождевая капля, медленно сползая к щеке.       Мэй почти не изменилась за эти месяцы. Слегка поменялась только копна неухоженных чёрных волос: теперь на её месте было такое же неаккуратное каре, из которого торчали непослушные пряди. В остальном это была всё та же Мисаки Мэй. — Привет... — не найдя что ответить, Коичи повторил за ней. Когда он встретился с Мэй взглядами, его сердце ушло в пятки, а колени предательски вздрогнули. — Я... Рад тебя видеть. — А по тебе не скажешь, — Мэй забавно прищурилась живым глазом и вытерла кукольный от влаги. — Ты будто на призрака смотришь.       Ладони Коичи сами собой сжались в кулаки. Ему захотелось развернуться и уйти, не выслушивая, что она скажет. Но всё-таки было невежливо так поступать, зная, какой путь она проделала из Ёмиямы в Токио. — Очень смешно, — буркнул он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Давай внутрь, тут холодно.       Коичи открыл дверь, пропуская её вперёд. Мэй оттолкнулась от перил и прошла на лестничную клетку, на ходу стряхивая с себя капли. В подъезде протяжной электронной трелью звенел счётчик, а свет запылившейся лампы моргал, создавая почти осязаемое напряжение между ними. — Ты... Сакакибара-кун, ты очень похудел, — задумчиво заметила Мэй, глядя на него сбоку. — В больнице плохо кормили? — Нормально, — махнув рукой, отрезал Коичи. — Ты в Токио по делам? У вас с Кирикой ярмарка? — Да нет... Я сама приехала, — пожала плечами Мэй, будто не замечая лёгкой агрессии в его тоне. Несколько капель сорвались с дождевика на бетонный пол, и глухие хлопки воды смешались с монотонным треском счётчика. — Хотела тебя поздравить. С днём рождения.       Лицо Коичи приняло нечитаемое выражение, которое впору было изобразить на мраморном бюсте. Несколько секунд он молчал, разглядывая следы от капель на полу, пока шестерёнки его мыслей ржаво поскрипывали, не в состоянии подсказать правильную реакцию. — И ради этого ты так далеко поехала? — наконец спросил он. — Могла бы просто позвонить... — Сам знаешь, я не очень дружу с техникой, — Мэй чуть улыбнулась.       «Скорее переводишь её в утиль. В промышленных масштабах», — подумал Коичи, но вслух ничего не сказал. О привычке Мэй выбрасывать телефоны он знал не понаслышке. — Как ты узнала, где я живу? — От твоей бабушки, — ответила она спокойно. — Она ходит в библиотеку памяти Ямамото Гэмпо, где я подрабатываю. Мы часто видимся и говорим.       Правдоподобно. Но странно. Разве не в характере Мэй держаться подальше от людей? Особенно от тех, кто «близок к смерти»?       За этой мыслью Коичи не заметил, как Мэй подошла ближе. От неё пахло дождём и вишнёвым шампунем. — Сакакибара-кун... Прости меня, — в привычном холодном голосе прорезались ноты сожаления, будто Мэй выдавливала их насильно. — Я поступила эгоистично. Было неправильно пытаться от тебя отдалиться. — Я не обижаюсь, — соврал Коичи, глядя в сторону. — У тебя были причины. — Были, — Мэй опустила взгляд ниже. — Но меня они не оправдывают.       Она подошла ближе, крепко стиснула зубы и волевым усилием подняла голову, встретившись взглядом с Коичи. — Я боялась увидеть на тебе тот цвет, — произнесла она, стараясь говорить твёрдо. — Когда мы познакомились, всё в тебе говорило о твоей близости к смерти. Твоя фамилия, болезнь, феномен класса... Я потеряла сестру, и очень больно это переживала. Не хотела терять ещё и друга. — Я же сказал, всё в порядке, — теперь уже решительнее ответил Коичи. — Но почему ты передумала? — Узнала про твой приступ. Тамиэ-сан рассказала.       Мэй нервно переступила с ноги на ногу. Она смотрела то на стену, то на пыльную лампу — куда угодно, только не на него. — Когда ты уехал, я решила, что смогу жить как раньше. Без привязанностей и страха потерять ещё кого-то.       Она усмехнулась — коротко, сдавленно. Плечи чуть дрогнули, ладони сжались в кулаки. Она наконец подняла глаза — живой карий блестел от слёз, которые она упрямо сдерживала. — Ты чуть не умер, а я думала только о себе. Боялась приехать, снова увидеть на тебе этот проклятый цвет...       Рука Мэй потянулась к карману. Повязка легла на место, скрыв искусственный глаз. — Я даже не подумала, что тебе может быть нужна моя поддержка.       Коичи молчал. Упрёки, которые копились месяцами, вдруг стали ненужными. Мэй и так винила себя сильнее, чем он мог бы.       Он сделал шаг и осторожно обнял её за плечи. А потом, немного помешкав, обнял крепче, не оставив между ними ни сантиметра дистанции. Дождевик под ладонями был мокрый, но приятно тёплый. — Я понимаю, — прошептал Коичи и слегка покраснел. — Друзья?       Мэй кивнула — коротко, почти незаметно. На бледном лице показалась едва заметная улыбка. — Друзья... Отпусти, промокнешь же.

✱✱✱

      Обратно поднимались на лифте.       Коичи привёл Мэй домой и помог снять дождевик, пока та разглядывала интерьер квартиры. Гардероб украшали иностранные сувениры: репродукции картин Ван Гога, маленькие расписные тарелки из Испании, глиняная фигурка матадора, пара ярких вееров. На полке рядом стояла хрустальная ваза — тонкая, прозрачная, с лёгким радужным переливом по краю. — Отец привёз, — пояснил Коичи, заметив, как Мэй задержала на ней взгляд. — Из Чехии. — Твой папа увлекается живописью? — удивилась Мэй, чуть наклонив голову. — Он? Ни в жизнь, — Коичи помотал головой и аккуратно повесил куртку в шкаф. — Мне говорили, что мама таким увлекалась. Коллекционировала глиняные вазы и фарфор. — О... Поняла, — чуть улыбнулась Мэй. — Ты поэтому увлекаешься гончарным...       Мысль прервал громкий смех Ёскэ из гостиной — такой заразительный и громкий, что у Коичи на миг заложило уши. Смех перешёл в пересказ какого-то испанского анекдота — в неумелом, но очень эмоциональном переводе на японский. — Это твой папа? — с интересом спросила Мэй.       Коичи кивнул — слегка сконфуженно. — Он... Своеобразный. Могу представить тебя ему, если хочешь. — Всё нормально, я сама, — Мэй приподняла руки в знак протеста. — Ты же не говорил ему... про феномен?       Коичи поспешно мотнул головой, и Мэй облегчённо вздохнула. — Значит, ничего сложного. Отведёшь меня?       Мэй протянула руку, Коичи с удовольствием её принял.       Пока они шли по коридору, Коичи всё глубже погружался в этот тёплый, почти осязаемый момент. Горечь расставания, которая ещё недавно сжимала грудь, растворялась с каждым шагом — будто осторожно разжимала пальцы. Даже дышать стало легче: пневмоторакс, который обычно напоминал о себе тянущей болью при вдохе, сейчас словно отступил, спрятался где-то далеко.       Когда они вошли в гостиную, их встретили сразу два взгляда. Тамиэ подняла голову от чашки и замерла с приоткрытым ртом — удивление быстро сменилось искренней, чуть детской радостью. Ёскэ же лишь прищурился, уголки губ дрогнули в лукавой, но доброй улыбке — он явно уже всё понял. Рёхэй на секунду оторвался от своей кружки чая, бросил короткий, оценивающий взгляд и тут же вернулся к чаепитию, словно ничего особенного не произошло.       Мэй сделала несколько шагов вперёд и остановилась у середины стола. — Меня зовут Мисаки Мэй. Приятно познакомиться, — она выполнила неглубокий, но идеально выверенный поклон и опустила взгляд. — Я подруга Коичи-куна. Прошу прощения, что пришла без приглашения.       Тамиэ тут же всплеснула руками, едва не опрокинув чашку. — Мэй-чан! Откуда ты здесь?! — воскликнула она, и в её голосе смешались удивление и неподдельная радость. — Коичи не говорил, что ты придёшь!       Ёскэ мягко улыбнулся, отодвигая стул. — Коичи много о тебе рассказывал, Мисаки-сан. Присаживайся, мы очень тебе рады.       Он указал на свободное место рядом с Коичи — и тот почувствовал, как щёки слегка теплеют. Мэй ответила обоим лёгкой улыбкой — не той холодной, отстранённой, к которой Коичи привык в школе, а другой: мягкой, почти домашней. Она села, и только тогда позволила себе оглядеть всех за столом.       Её взгляд — спокойный, внимательный, чуть оценивающий — прошёлся по каждому. По Тамиэ, которая уже начала суетиться, пододвигая тарелки поближе. По Ёскэ, который смотрел на неё с тёплым интересом. По Рёхэю, который молча пил чай, но уголком глаза следил за происходящим. И наконец — остановился на Коичи.       Он уже успел незаметно положить в её тарелку понемногу от всех блюд: кусочек курицы терияки, немного овощей, рис, маленькую порцию салата. Мэй посмотрела на тарелку, потом на него — и попробовала. — Это очень вкусно, — сказала она после первых кусочков. Голос был искренним, без тени дежурной вежливости. — Ты и правда чудесно готовишь, Сакакибара-кун.       За окном зажигались всё новые фонари, и на улицу опускалась безлунная ночь — густая, бархатная. Ветер тихо постукивал ветками по стеклу, а дождь, который шёл с середины дня, наконец решил, что пора прекращать — сначала робко, роняя последние капли, а потом остановился, окончательно превратив асфальт в зеркало, где отражались жёлтые пятна уличных ламп.       Словно спасаясь от сгущающегося мрака за стенами, просторная гостиная утопала в мягком, тёплом свете люстры. Свет был таким уютным, что при одном взгляде на него хотелось взять большую кружку с новогодними оленями, налить горячего молока с мёдом, прилечь на диван под плед и сладко уснуть, забыв про всё. К моменту, когда Ёскэ торжественно вынес на стол шоколадный торт и начал разрезать его ровными кусками, всех в разной степени уже немного клонило ко сну. Бодрыми оставались только Коичи — после выписки из больницы в нём скопился огромный запас нерастраченной энергии, и Мэй, чей привычный режим давно сдвинулся в сторону ночных бдений у мольберта, альбома или вещей сестры. Теперь эти две ночные совы активно тратили накопленную энергию друг на друга, изредка подпитываясь тортом и горьким чаем без сахара.       Мэй расспрашивала Коичи с вполне искренним, почти жадным интересом — о том, чем он занимался после отъезда из Ёмиямы: в какой университет поступил, на какую специальность. В ответ она рассказывала о бывших одноклассниках — коротко, без лишних эмоций, но с той внимательной точностью, с какой она всегда наблюдала за людьми. Оказалось, Тешигавара поступил в один университет с ней и быстро стал восходящей звездой местной баскетбольной команды. Они сохранили связь — редкие сообщения, иногда встречи в коридорах или кафе, — но, по словам Мэй, после трагедии на горе Ёми он очень сильно изменился. Беззаботность и лёгкость характера, которые когда-то делали его центром любой компании, сменились отстранённостью и замкнутостью. Теперь Тешигавара почти не был похож на самого себя.       Коичи слушал, кивая, и охотно делился подробностями своей жизни — о лекциях, о новых друзьях, о том, как первое время боялся, что опять окажется чужим, и его засмеют из-за фамилии. А потом вдруг спросил: — Как дела в кружке? Выставишь на фестиваль свои работы?       Мэй посмотрела на него удивлённо. — Как ты узнал? — В Северной Ёми ты посещала только библиотеку и художественный класс. Ну, кроме уроков, конечно. Про первое ты уже рассказала.       Она чуть улыбнулась — уголком губ, почти незаметно. — Хм... Нет. Я рисую для себя и для пары хороших знакомых. К тому же у меня проблемы с учёбой. Так что, наверное, нет. — Жалко, — искренне сказал Коичи. — Мне нравились твои рисунки.       Мэй помолчала секунду, потом достала из сумки небольшой альбом тёмно-зелёного цвета — тоньше её обычных, без привычной пометки с годом на корешке. Она протянула его Коичи. — С днём рождения, Сакакибара-кун, — сказала она тихо. — Только не открывай пока. — Спасибо... — Коичи принял подарок, пальцы невольно сжались на твёрдой обложке. — А когда открыть? — Когда я уеду. И рядом никого не будет. Это очень личное.       Лёгкий румянец тронул её щёки — такое с Мэй случалось редко и только по самым щекотливым поводам. Коичи сразу принял её слова всерьёз и отложил альбом подальше, на край стола, чтобы ни секунды не чувствовать соблазна. Со стороны такая неловкость выглядела довольно потешно, но на этот раз смолчал даже Ёскэ — видимо, понимая, к чему идёт дело.       Тамиэ, которая уже допивала вторую чашку чая, вдруг хлопнула в ладоши. — Так может, вам сходить куда-нибудь вдвоём? — предложила она с энтузиазмом. — Коичи, покажи город подружке! — Так поздно? — засомневался Коичи. — А если снова дождь пойдёт? — Я не против, — вдруг поддержала Мэй, глядя на него спокойно. — Не знаю, когда я ещё смогу приехать. А город посмотреть очень хочется.       Коичи подумал секунду, потом кивнул. — Ну... Хорошо. Пойдём.       Они попрощались с родственниками Коичи и вышли в гостиную. Собрались быстро, и через несколько минут уже спускались в лифте — вдвоём, в тесной кабине, где было слышно только тихое гудение механизма.       Мэй намотала на палец прядь волос — жест, который появлялся у неё, когда она нервничала или задумывалась. — У тебя интересный отец, — сказала она вполголоса. — Даже странно. Ты совсем на него не похож. — Ну, ты тоже не похожа на Кирику... — Коичи осёкся, слишком поздно вспомнив, что Кирика не родная мать Мэй. — В общем, мы редко видимся. Скорее всего он опять скоро уедет. — Тебе не одиноко без семьи?       Коичи усмехнулся — чуть горько, но честно. — У меня много друзей, так что справляюсь. Хотя... Если честно, без тебя мне было трудно найти себе место. Наверно, я слишком к тебе привязался.       Мэй посмотрела на него — долго, внимательно. Потом тихо сказала: — Я тоже.       Уголки губ Мэй опустились вниз, а взгляд из-под полузакрытого века ушёл куда-то в пол кабины лифта — туда, где отражались их смутные силуэты в металлической стене. — Этот глаз... — наконец произнесла она тихо, почти шёпотом. — Иногда я ненавижу Кирику за него. Я могла бы жить как нормальные люди, если бы не получила его.       Коичи почувствовал, как внутри что-то болезненно сжалось. Он открыл рот, чтобы ответить, но слова будто застряли внутри. — Поменяй его, — всё-таки выдавил он. — Вставь обычный протез. Кирика поймёт.       Мэй нервно скрипнула подошвой по грязному полу лифта — звук получился резким, почти чужим в тесном пространстве. — Думаешь, я могу? — она подняла на него взгляд. — А что будет с теми, кто попадёт в класс 3-3 после нас? А вдруг существуют и другие такие феномены?       Коичи стыдливо отвернулся, глядя в своё отражение в стене. Он понял, какую глупость сказал. Мэй выглядела ещё более подавленной, чем обычно — плечи опущены, пальцы сжимают края дождевика так сильно, что побелели костяшки. — Видеть цвет смерти неприятно, — добавила она почти без интонации. — Но я должна это делать. Подумай сам. Если бы я решила его поменять ещё тогда, до Северной Ёми... ты был бы уже мёртв.       Слова повисли в воздухе. Тем временем лифт тихо дзынькнул, створки разъехались, и оба вышли на улицу.       Ночной Токио встретил их холодным ветром и запахом мокрого асфальта. Тучи заволокли беззвёздное небо ещё плотнее, но тьму разгоняли фонари, вывески, фары автомобилей — тысячи точек света, которые отражались в лужах и делали город похожим на перевёрнутое звёздное небо. Коичи вёл Мэй по знакомым кварталам — мимо закрытых кафе, мимо витрин с неоновыми вывесками, мимо редких прохожих под зонтами.       С чисто прагматической точки зрения Мэй была абсолютно права: её личные переживания не шли ни в какое сравнение с человеческими жизнями. Но поддержать её решение, зная, как она страдает из-за этой особенности, Коичи не мог. И врать ей он тоже не хотел. — Расслабься, — тихо сказала Мэй, глядя куда-то вверх, сквозь тучи, будто пытаясь разглядеть хотя бы одну звезду. — Может быть, это не навсегда. Может, когда-нибудь феномен просто... прекратится. Это ведь и происходит с каждым катаклизмом, правильно? Они приходят и уходят. Как люди. Как всё в этом мире.       Её голос звучал почти мечтательно — но в нём была такая усталость, что Коичи почувствовал укол в груди. Он хотел сказать что-то воодушевляющее, поддержать её, может, даже снова предложить вместе бороться с феноменом. Но как поддержать того, чью боль ты не можешь понять до конца? Как предложить быть рядом, если заранее знаешь, что она откажется — из тех же самых соображений?       Он так и не нашёл подходящих слов. Только подавленный вздох растворился в топоте сапог по мокрому тротуару.       Фонари сменялись один за другим. От света множества автомобильных фар хотелось зажмуриться и идти вслепую, держась за руки. За очередным поворотом показался Эбису Гарден Плейс — огромный торговый комплекс, сияющий огнями даже ночью, — но Коичи прошёл мимо. Он вёл Мэй дальше, пока за следующим поворотом не послышался низкий грохот поезда по рельсам.       Кольцевая линия Яманотэ гудела даже в такое время — поезда приходили каждые пять-семь минут. В вагоне было почти пусто: несколько сонных офисных работников, пара студентов с наушниками, турист с огромным рюкзаком. Коичи и Мэй заняли места в конце вагона — у окна, подальше от дверей. Поезд тронулся, и за стеклом началось настоящее световое шоу: билборды, неоновые вывески, огромные экраны с рекламой косметики и аниме. Цвета переливались, отражались в мокром стекле, создавая иллюзию, будто поезд летит сквозь калейдоскоп.       Мэй заворожённо смотрела в окно, не отрываясь. Её глаза — обычный и тот, зелёный — отражали огни, и в этот момент она казалась обычной девушкой, впервые увидевшей ночной Токио. — Тут так красиво... — прошептала она почти неслышно. — Разве ты раньше не была в Токио? — спросил Коичи так же тихо, чтобы не спугнуть момент. — Была, но не ночью. Не думала, что тут столько огней. В других городах тоже так? — Наверно. Я редко выезжаю куда-то из Токио. — А куда мы едем? — Ну... — Коичи чуть замялся. — Помнишь, я обещал показать тебе музей? — Помню, — она улыбнулась лёгкой, почти незаметной улыбкой. — Думала, ты давно об этом забыл. — В общем, мы едем в музей западного искусства. Там очень много картин и скульптур от разных авторов. — Вот как? — в глазах Мэй мелькнул живой интерес. — Ты часто ходишь в такие места? — В этот музей — часто. Мне нравится рассматривать скульптуры известных авторов, вроде Огюста Родена — это помогает набраться вдохновения. Но я почти не был в новом крыле. Слышал, там выставлены картины Ван Гога и Клода Моне. — Хм... Не то чтобы у меня были любимые авторы... — Мэй задумчиво провела пальцем по стеклу, оставляя тонкий след. — Но я тоже так делаю, когда мне трудно рисовать. Ищу в домашних книгах картины. Мне нравится, как Моне работает с мягкими цветами и светом. Когда я рисовала свою сестру, я вдохновлялась им. — По правде говоря, я не знаю, кто это. Не видел его картин. — Значит, посмотрим вместе, — она улыбнулась шире и легонько накрыла его ладонь своей.       Коичи сплёлся с ней пальцами. Остаток пути они проехали молча, рассматривая переливы огней ночного Токио — будто весь город светился только для них двоих.       Когда сошли на нужной остановке, поспешили к музею. Коичи хорошо знал дорогу и вёл Мэй кратчайшими путями — через узкие улочки, мимо закрытых кафе и освещённых витрин. Он надеялся успеть до закрытия.       Но не успел.       Они вошли в сад скульптур Родена перед входом. Высокие, монолитные фигуры — «Мыслитель», «Врата ада», «Граждане Кале» — стояли в полумраке, подсвеченные снизу холодным светом прожекторов. Их бронзовые тела казались живыми — тяжёлыми, давящими, полными безмолвной силы. Дождь стекал по ним тонкими струйками, и в этом было что-то почти трагическое.       Под бетонным навесом у стеклянных дверей Коичи остановился и разочарованно выдохнул. Табличка гласила: «Закрыто на технические работы». — Извини, — виновато сказал он, опуская взгляд. — Думал, они ещё работают...       Мэй посмотрела на табличку, потом на него. И вдруг — едва уловимо — рассмеялась. Тихо, почти беззвучно, но искренне. — Не страшно, — сказала она мягко. — Мы всё равно хорошо провели время, Коичи-кун.       Она задумчиво смотрела на Коичи, не говоря ни слова. Затем развернулась и легонько попрыгала по мокрым скамейкам вниз — с дождевика обильно посыпались капли, оставляя за ней звенящий след. Мэй остановилась у подножия ступеней, развернулась и бодро указала пальцем на место прямо перед дверью в музей. — Встань, пожалуйста, там, — попросила она, и Коичи послушно подошёл к стеклянным дверям, чуть отступив назад, чтобы не касаться стекла. — Теперь замри. Вот так...       Мэй сложила указательными и большими пальцами прямоугольник, глядя через него на Коичи, будто через видоискатель фотоаппарата. Она делала маленькие шаги то назад, то вперёд, то чуть в сторону — подстраивая кадр, ловя свет прожекторов на его лице, на мокрых волосах, на фоне тёмных бронзовых фигур Родена. Дождь барабанил по навесу над ним, создавая ровный, успокаивающий шум. — Всё, можешь двигаться, — наконец сказала она и пошла по ступенькам обратно к нему, улыбаясь уголками губ. — И... Что это было? — спросил Коичи с искренним интересом, чувствуя, как внутри разливается тепло от её взгляда. — Я хотела запомнить, как ты выглядишь на этом фоне, — ответила Мэй просто, без тени смущения. — Когда вернусь в Ёмияму, попробую тебя нарисовать. Ты же не против? — Конечно не против! — воодушевился Коичи, и голос его стал чуть громче от радости. — Только покажи мне, когда закончишь! — Обязательно, — кивнула Мэй, и улыбка стала чуть шире. — Считай это моим вторым подарком.       На мгновение она замерла перед ним. Тихий стук её сердца словно пытался проломить ту ледяную корку, которой Мэй окружила себя из бессознательного страха привязаться к нему слишком сильно. Пристально, с вниманием художника она рассматривала черты его лица — мокрые от дождя волосы, чуть прищуренные глаза, лёгкую улыбку, которая появлялась только для неё. Трудно представить, о чём она думала в этот момент, но вскоре она отбросила размышления, вспомнив, как однажды тревоги уже заставили её отдалиться от Коичи. Повторять эту ошибку она не собиралась.       Мэй встала на носочки, наклонилась вперёд и накрыла губы Коичи своими — решительно, почти отчаянно, будто пыталась вложить в один поцелуй всю привязанность, надежды и тревоги, которыми он наполнил её сердце. Целовалась она неумело и порывисто, но так искренне, что Коичи почувствовал, как внутри всё переворачивается. В её горячем взгляде он видел непреодолимую тягу и желание поделиться своими чувствами, подарить ему частичку самой себя. Он ответил — бережно, осторожно прижал губы к её губам, а руки наконец обвили её талию, удерживая их в бесконечно тёплом и искреннем моменте нежности.       Наконец Коичи отпустил её: на губах остался вкус холодной вишни и дождя. Они держались за руки, смотрели друг другу в глаза и не отводили взгляд ни на секунду. — Мэй...       Она накрыла его губы ладонью. Хватило одного красноречивого взгляда, чтобы Коичи понял: слова сейчас излишни.       Вокруг снова начал накрапывать дождик, быстро превращаясь в ливень. Под просторным навесом им хватало места, чтобы переждать. Мэй и Коичи стояли рядом в обнимку и смотрели на звёзды, которые постепенно пробивались сквозь тучи — редкие, но яркие. — Говорил же, он снова пойдёт, — Коичи со вздохом разглядывал лужицы на тротуаре, по которым барабанил дождь. — Влажный воздух полезен для лёгких, — задумчиво ответила Мэй. — Знаешь... До станции ведь недалеко. Дойдём за пять минут. Так может быть... — А знаешь... Давай. ***       Обратно вернулись через час — промокшие до нитки, но счастливые. Повесили куртки и дождевик сушиться в прихожей и вернулись в гостиную. Там их дожидалась всё та же компания: Ёскэ, Тамиэ и Рёхэй. На столе стояли кружки с горячим чаем и остатки торта. — Долго вы, молодёжь, — усмехнулся Ёскэ, окидывая их взглядом. — Мэй-сан так сильно понравился город?       Коичи уже собирался ответить что-то нейтральное, но Мэй, в своём фирменном стиле «не в бровь, а в глаз», выдала спокойно и без тени смущения: — Коичи-кун повёл меня в музей. Мы смотрели город. Потом мы целовались.       Коичи замер от неожиданности. Тамиэ неловко поперхнулась чаем и закашлялась, прикрыв рот ладонью. Ёскэ же лишь приподнял бровь — кажется, нисколько не удивился. Наоборот, он посмотрел на Коичи и Мэй с тёплым одобрением. — Ну вы даёте, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Садитесь уже, чего стоите? Чай стынет.       Празднование растянулось ещё почти на час — уже не шумное, а тихое, уютное, когда все разговоры становятся медленнее, а смех — мягче. Ёскэ разлил по кружкам остатки чая, Тамиэ принесла из кухни маленькую вазочку с засахаренными мандариновыми дольками, Рёхэй, как всегда немногословный, просто сидел, подперев щёку ладонью, и изредка кивал, когда кто-то обращался к нему.       Тамиэ рассказывала какую-то смешную историю из детства Коичи — про то, как он однажды пытался «вылечить» сломанного игрушечного робота с помощью её духов, — и все смеялись, даже Рёхэй чуть заметно улыбнулся уголком рта. Мэй слушала внимательно, иногда бросая быстрые взгляды на Коичи, и её улыбка становилась всё теплее, всё естественнее. Ёскэ подливал чай, подкладывал остатки торта и шутил что-то своё. Атмосфера была такой лёгкой и домашней, что время будто замедлилось — никто не смотрел на часы, никто не торопился.       Но в какой-то момент пришло время заканчивать. Мэй аккуратно отодвинула стул, поднялась и сказала тихо, почти виновато: — Уже поздно... Мне пора.       Тамиэ тут же всполошилась: — Как поздно? Оставайся, Мэй-чан! Тут полно места! — А тебе есть на чём возвращаться? — спросил Коичи, чтобы убедиться. — Может, и правда останешься на ночь? — Спасибо, правда. Но я купила билет на ночной рейс... и мне нужно вернуться к Кирике.       Коичи встал следом за ней, пытаясь придумать хоть какой-то аргумент, чтобы она осталась хотя бы до утра, но слова не шли. Он проводил её до веранды. Мэй одевалась неторопливо, будто тянула время: сначала куртка, потом сумка через плечо, потом дождевик. Каждое движение было размеренным, словно она давала себе (и ему) ещё несколько секунд. — Не забудь посмотреть мой подарок, — сказала она серьёзно, глядя ему в глаза. — Обязательно, — кивнул Коичи.       Мэй шагнула к нему, непринуждённо прильнула и обняла. Они поцеловались — тихо, нежно, без спешки. — Счастливой дороги, — прошептал Коичи, отпуская её. — Ещё увидимся, — улыбнулась Мэй. Вышла за порог, ещё раз обернулась, улыбнулась шире и закрыла дверь.       Только сейчас, слушая её удаляющиеся шаги по лестнице, Коичи подумал, что ему стоило бы её проводить до станции. Но догонять он не решился — просто стоял у двери, прижавшись лбом к косяку и надеясь, что всё это — не сон.       Потом вернулся в гостиную. Пока гости устраивались на ночёвку — Тамиэ раскладывала диван, Рёхэй молча помогал ей с подушками и одеялами, — Коичи и Ёскэ вместе убирали со стола. Они складывали оставшуюся еду в контейнеры и ставили в холодильник, мыли грязные тарелки под тихий шум воды и редкие реплики из гостиной. В воздухе ещё витал запах шоколадного торта, чая и мокрой одежды.       Ёскэ вдруг заговорил — спокойно, без нажима, вытирая руки полотенцем. — У тебя отличный вкус, знаешь? — сказал он, глядя на сына с лёгкой улыбкой. — Она хорошая, эта Мэй.       Коичи замер с мокрой тарелкой в руках. Щёки мгновенно вспыхнули. — Я... Спасибо, — пробормотал он, опуская взгляд в раковину. — Если честно, я сам не думал, что до этого дойдёт.       Ёскэ кивнул — коротко, понимающе. — Иногда жизнь сама расставляет всё по местам. Главное — не упустить момент, когда она это делает.       Он похлопал Коичи по плечу — не сильно, но тепло — и вернулся в гостиную, оставив сына наедине с его мыслями.       Коичи вытер руки, забрал подаренный альбом и тихо прошёл в свою комнату. Закрыл дверь, включил настольную лампу — мягкий жёлтый свет разлился по столу и кровати. Он лёг, не раздеваясь, подтянул колени к груди и с интересом, смешанным с трепетом, открыл альбом.       Первая страница встретила его аккуратным почерком: «Для моего лучшего друга. Сакакибаре Коичи от Мисаки Мэй».       Коичи почувствовал, как внутри всё сжимается. Он перевернул страницу.       Дальше шли рисунки и зарисовки. Библиотека Северной Ёми, где они часто проводили время вместе. Детская игровая площадка и качели с облупившейся краской. Застроенный берег реки Ёми — тот самый, где они когда-то гуляли после школы. Мэй избегала мест, которые могли вызвать тяжёлые воспоминания — школьного класса, больничного коридора, — но зато здесь был рисунок школьной крыши: серое небо, ржавые перила и два силуэта, едва различимые на фоне горизонта. Коичи узнал себя и Мэй — они стояли плечом к плечу, глядя вниз.       Следующая страница — ещё один рисунок. Мэй и Коичи на фоне реки Ёми яркой лунной ночью. Они стоят на берегу, держатся за руки. Вода отражает луну, вокруг — лёгкий туман, а в воздухе будто висит тишина той самой ночи, когда они пообещали друг другу держаться вместе, как «несуществующие». Коичи сразу вспомнил всё: холодный ветер, её холодную ладонь в своей, слова, которые тогда казались такими важными. С тех пор, кажется, прошла целая вечность.       Дальше шли ещё рисунки — один за другим, как страницы дневника. Копия портрета Фудзиоки Мисаки — её сестры, — но с ангельскими крыльями за спиной. Первая встреча Коичи и Мэй в больничном лифте. Каждый рисунок был подписан датой и короткой фразой: «Я обещала показать тебе её портрет», «День, когда мы познакомились», «Ночь, когда ты тоже стал несуществующим», «Когда ты нашёл подвальную галерею Кирики».       Коичи перелистывал страницы медленно, почти боясь дышать. Он не понимал, как Мэй успела нарисовать всё это за такой короткий срок — или, может, она рисовала давно, хранила, ждала момента. Каждый штрих был полон внимания, каждый взгляд на рисунках — почти живой.       Последние страницы занимало письмо. Рукописное, с несколькими зачёркнутыми словами, немного неровное. Решила написать без черновика. Так будет честнее. С днём рождения, Сакакибара-кун. Желаю тебе побороть болезнь, прожить долгую жизнь и всегда быть таким же решительным, каким я тебя запомнила. Видишь, у меня плохо получается поздравлять. Редко это делаю. Раньше я не видела в этом смысла — думаю, ты сам догадываешься, почему. Решила написать поздравление в последнюю очередь. Вернее, мне пришлось так сделать. Пока я готовилась к поездке, у меня не получалось подобрать нужные слова, и теперь я пишу прямо в поезде. Не знаю, примешь ли ты мой подарок. Станешь ли читать письмо. Не знаю даже, захочешь ли ты говорить со мной. Я очень волнуюсь, но понимаю, что заслужила это. Я хочу извиниться перед тобой. Рассказать, как мне стыдно за тот глупый поступок. И поделиться кое-чем личным. Чувствами, которые и вдохновляют, и пугают меня. Я себя знаю, я не смогу признаться в этом, глядя тебе в глаза. Поэтому напишу всё здесь. Ты мне нравишься, Сакакибара-кун. Стыдно признаться, но у меня нет человека ближе. Наверно, тебе будет неприятно читать это... Но мне кажется, что я люблю тебя. Я с теплотой вспоминаю те дни, что мы провели вместе, когда были несуществующими. Я благодарна тебе за всё, через что мы прошли вместе. Надеюсь, мы помиримся. И скоро снова встретимся. Мисаки Мэй. P.S. Мой новый номер: 0Х0-XXX-XXХХ. Можешь звонить. Только не слишком часто.       Коичи дочитал письмо и долго сидел неподвижно. Слёзы сами собой скатились по щекам — он даже не заметил, когда начал плакать. Он прижал альбом к груди, закрыл глаза и просто дышал — глубоко, прерывисто, будто боялся, что этот момент исчезнет, если он сделает слишком резкое движение.       В комнате было тихо. Только шум дождя за окном и далёкий гул города.       Коичи достал телефон, открыл контакты и медленно ввёл новый номер Мэй. Сохранил его и написал короткое сообщение: «Спасибо за альбом. И за письмо. Я тоже тебя люблю. Очень жду нашей встречи. Коичи»       Он нажал «отправить» и лёг на подушку, не выпуская альбом из рук. Дождь всё стучал по стеклу, но теперь в этом звуке было что-то успокаивающее, почти ласковое.       Коичи закрыл глаза и улыбнулся — впервые за долгое время по-настоящему спокойно и счастливо.