Остановка

- Ну, споёшь мне что-нибудь, Элли? - А ты зачитаешь то, что прятал с Джисоном? Короткий задорный смешок, царапающий горло несильной, но все же ощутимой хрипотцой, разбавляет бетонную тишину здания: - Плата такая? Что-то настроения нет читать, давай уж как-нибудь в другой раз... - Не плата, а услуга за услугу. Как другу. К тому же, я ни разу не слышала, как вы репетируете. Усталый вздох парня тонет едва различимым шепчущим эхом в пустых, безлюдных коридорах старшей школы. Перед каникулами и экзаменами все ученики бывают слишком заняты: одни - бесконечными прогулками снаружи здания, вызванными взбушевавшимся к весне хорошим настроением, другие, слишком ответственные для подобных шалостей - уходят с головой в учебу, чтобы вовремя всё сдать и, наконец, со спокойной совестью поступить в университет, ни о чем не беспокоясь. Только двое застряли на полпути в столовую, где-то между огромным спортзалом и бесконечными деревянными стенами-лабиринтами, стоят неподвижными истуканами по обе стороны от длинной решетки, отделяющей гардеробную, думают каждый о своём, наболевшем, о том, как скоро все дороги разойдутся, чтобы не сойтись в их быстротечной человеческой жизни уже больше никогда. - Врешь и не краснеешь... Ладно, только за тобой останется песня. - с легкой усмешкой вдруг говорит парень. Он медленно опускается на корточки, сползая спиной по ребристым прутьям и на пару секунд забавно щурится, припоминая в уме не так давно записанные с друзьями готовые тексты. Элли довольно улыбается своей маленькой победе в их вечном дружеском споре, скрещивает руки на груди поудобнее, прикрывает глаза ненадолго, вслушиваясь в необычный мальчишеский голос, впитывая каждый звук навострившимся слухом, своей тонкой, почти прозрачной светлой кожей и стараясь запомнить его как можно ярче, чтобы после легко воспроизводить во всей красе в так некстати нахлынувших воспоминаниях детства, если вдруг станет слишком грустно... В том, что невыносимо грустно рано или поздно станет, она, почему-то, даже уверена. За открытым пыльным окном над головами негромко лепечет на дереве встрепенувшийся соловей, и это, в самом деле, их последние школьные дни, проводимые вот так вот, вместе. Она ни за что не признается, но хотела бы, чтобы они не заканчивались вовсе, в то же время прекрасно отдавая себе отчет о суровом настоящем времени, постепенно разрушающем светлые мечты, которому глубоко наплевать на желания и мысли несмышлёных, наивных детишек, всё ещё верящих в крепкие нерушимые узы.

***

      Элли медленно открывает усталые, слезящиеся от ветра и раздражения глаза, стоя на безлюдной старой остановке в совершенно неизвестном ей городке призрачной тенью себя прежней: расстояние достаточно далекое от родных мест, не позволяющее добраться до дома с привычной легкостью в ближайшие полчаса, как планировалось раннее, на предыдущей станции, а заставляющее опоздать на целых три, что она успешно простояла возле дороги почти до самого позднего вечера. Попуток больше не видать, междугородних автобусов, маршрутных автомобилей давным-давно - тоже, по крайней мере именно тех, что нужны сейчас ей, здесь обитают лишь прохладный сентябрьский ветерок, предвещающий скорую грозу и соседствующий с туманными сумерками, что расстилаются меж близ лежащих жилых домов, а также горстка таких же проезжих лиц в режиме ожидания, ничего толком не смыслящих в столь далекой глухой местности, которые рассасываются с обочины вместе с приездом первого же общественного транспорта, оставив её в гордом одиночестве. Вдоль дороги один за другим зажигаются высокие золотистые фонари, редкие ночные магазинчики вспыхивают световыми рекламными вывесками, покосившимися, кое-где ржавыми, облезлыми под влиянием нещадного времени, в ожидании своих поздних завсегдатаев и незнакомый старый район вскоре погружается во мрак вечера, оживая совсем иными формами жизни, нежели днем. Элли стоит возле тихой дороги еще несколько минут, разглядывая компании шумных молодых людей, собирающихся возле мигающих ларьков: они хохочут, пинают друг друга шутливо, бросаются матерными словами и охотятся за хорошей выпивкой, что обычно не сулит для одиноких путников ничего хорошего, поэтому девушка решает держаться от них подальше. Переходит на другую сторону трассы, ко второй остановке, стоящей прямо напротив, за которой начинается извилистый темный проулок, ведущий к жилым дворам с малоэтажными квартирами, старыми дедовскими домами, от которых веет хоть какой-то безопасностью и продолжает стоять уже там. Чтобы в случае возникновения внезапных проблем было куда убежать и где заручиться человеческой помощью. Сегодняшний мир заметно изменился и теперь уже не пестрит прежней доброжелательностью, хотя не отличался особым милосердием и раньше, но именно сейчас большая часть подростков заметно огрубела, очерствела настолько, что чья-то хрупкая жизнь больше не имеет для них никакого серьезного значения - это одна из важнейших причин, в связи с которой при одиночных путешествиях (особенно если ты вдруг оказался в абсолютно чужом городе посреди ночи) стоит быть более бдительным, чем обычно, если хочешь в итоге остаться целым и вернуться домой. В ожидании злосчастной маршрутки проходит еще около десяти минут, Элли устало вздыхает с мыслью о том, что ждать еще дольше уже нет никакого смысла - транспорта в такое время суток, наверняка, больше не будет; она задумывается над тем, чтобы сходить в глубь неизвестных дворов в незнакомом ей городе, что видит впервые в своей жизни, хотя бы поближе к адекватной цивилизации, чем торчать беспомощной идиоткой на отшибе возле кучки опасных отморозков, которые могут обратить на неё всё своё внимание в любую секунду, и, наконец, разворачивается к заманчиво зеленеющему позади проулку. Вечерняя дорога провожает её запахом пыли и свежескошенной травы где-то на соседних полях, аметистовое широкое небо, усыпанное блестящими звездами - зияющая бездонная червоточина над головой - затягивается грозными свинцовыми тучами, готовыми обрушить на провинциальную местность свой гнев в скором времени, а отголоски веселых выкриков любителей ночной жизни доносятся до ушей обрывками громких фраз вперемешку с непристойными свистками, когда она спускается вниз с импровизированной площадки по потрескавшейся каменной лестнице, ведущей к тропинке. Сердце начинает стучать в два раза сильнее, намереваясь, если не выпрыгнуть из груди, то хотя бы проломить внутри что-нибудь существенное, потому что она боится любого возможного преследования со стороны сомнительных личностей, оставленных позади (вдруг они уже давно её заметили и нашли в этом что-то веселое?), но Элли старательно сосредотачивается на золотом свете пары одиноких фонарей, горящих в приближающемся дворе, успокаивая себя тем, что скоро доберется-таки до нормальных людей, и перехватывает дорожную сумку на плече покрепче... Нет, она не параноик, так, на всякий случай. Старается сохранять дыхание приемлемым, но шагает быстрее, не сбавляя темпа, чтобы, в случае чего, легко перейти на быстрый бег, и чувствует себя в относительной безопасности лишь тогда, когда стоит уже возле скамейки прямо под первым ярким фонарем, разрезающим тьму, перед одним из подъездов облезлых квартирных трехэтажек. Она удивляется отсутствию оживленного народа снаружи, ведь в теплое время года люди часто любят погулять семьями до самой ночи, а потом проверяет часы на телефоне с маленьким зарядом, 22:30, и думает, что все, кто имел желание хоть немного пройтись, наверняка уже отгулялись и вернулись к себе домой. К тому же, район не выглядит особо благоприятным для подобных свободных действий, поэтому ничего удивительного в том, что люди здесь внимательны к своей безопасности, на самом деле нет. Так даже лучше. Может, они, благодаря этой причине, поймут её положение, и кто-нибудь позволит-таки остаться на краткий ночлег до спасительного рассвета? Было бы замечательно... С другой стороны, впустила бы она сама незнакомого человека посреди ночи? Возможно, да, если бы интуитивно посчитала, что ему или ей можно доверять. Значит, остаётся надеяться лишь на то, что в глазах местных она будет выглядеть достаточно убедительно и менее подозрительно для того, чтобы ей поверили без излишних негативных реакций. Что ж, была не была... - Эй, красотка, заблудилась? Погоди-ка секунду! - раздается громкий пьяный возглас со стороны скрученного проулка, что она совсем недавно миновала. Прекрасно... Что и ожидалось, доходилась. Элли тут же срывается с места, прибавляя шагу и уверенно двигаясь прямо к первому попавшемуся на пути подъезду, благо на ногах кроссовки - в случае непредвиденных реакций делать ноги будет значительно легче. Осторожная во всём мать еще со школьных лет учила её не разговаривать со всякими странными незнакомцами, даже если те заговорили первыми, причем весьма настойчиво, с тех пор прошло уже 8 с лишним лет, ни самой старшей школы с её совершенно разными, но дружными бывшими одноклассниками, как и постоянных нравоучений гиперопекающей матери больше в помине нет, так как она давно переехала из столицы по работе и живёт вдали от родного дома, однако заложенные с детства задатки базовых правил собственной безопасности никуда не делись, что порой бывает только к лучшему. Чего не скажешь о врожденных способностях разбираться в маршрутах: ей двадцать шесть лет, а выбирать наиболее выгодные, да безопасные способы передвижения, как не умела раннее, так до сих пор и не научилась... Позорище какое-то, а не взрослый, образованный человек... Самой от себя смешно. Элли скрывается в подъезде от наглого индивида, кричащего во дворе ей вслед еще несколько секунд довольно нелицеприятные фразы, пока некий пожилой мужчина, выглянувший из окна одной из квартир, не умудряется прогнать приставучего хулигана прочь, гневно проорав ему длинную тираду о том, что по ночам людям следует давать спать, а не будить всех пьяными воплями прямо под чужими окнами, добавив угрозы немедленно вызвать участкового, если тот сейчас же не избавит их от своего присутствия. Мысленно поблагодарив жильца, она, наконец, вздыхает с искренним облегчением и позволяет себе отлипнуть от холодной стены на первом этаже, к которой прислонилась ранее, чтобы раствориться невесомой тенью в полумраке старого, едва освещенного улицей подъезда. Девушка тихо выдыхает воздух в бетонную тишину, сжимает руки в кулаки на несколько секунд, считая про себя до десяти, старается унять мелкую дрожь в пальцах и угомонить бешено бьющееся загнанной птицей сердце, после чего медленно проводит кончиками пальцев по осыпающейся аквамариновой краске на стенах, чтобы отвлечься от негативных ощущений, чуть принюхивается: в пролетах настежь открыты все окна, но все равно слегка пахнет сыростью и совсем немного - моющими средствами, вероятно, кто-то совсем недавно постарался, вымывая полы. Улыбнувшись своим мыслям, Элли поднимается на второй этаж (подальше от опасной ночной улицы), провожает задумчивым взглядом в окне яркий свет одного из двух единственных подкосившихся фонарей, освещающих весь затихший ночной двор, и останавливается, не сводя с него округлившихся глаз, спиной к площадке, усеянной тремя дверями, потому что света на этаже, в отличие от верхнего, совсем нет, наверняка, лампочка просто-напросто перегорела (или же её ловко выкрутил кто-то особо эгоистичный и любящий заморачиваться по такой ерунде), а заменить её на новую никто не удосужился, как оно частенько бывает, но не сдвигается с места она вовсе не по причине боязни темноты... На площадке, окутанной непроглядным мраком, помимо неё, присутствует кто-то ещё, и его тихое дыхание вперемешку с хаотичными мыслями о всевозможных ужасных предположениях пугает намного больше, чем одиночество в чужом подъезде, чужом районе и в забытом всеми месте, где о её ничтожном существовании никто даже не знает. Не знает ведь? - Простите... - она оборачивается медленно, нарочно без резких движений, так, на всякий случай, окликает черный силуэт несколькими ступеньками выше, сидящий на корточках возле одной из квартир и, не дождавшись внятного ответа, поднимается к тому самому месту, повторяя действие: - Простите, за беспокойство. Мне просто нужна небольшая помощь. Я случайно... - Чего тебе? - вдруг оживает невольный собеседник, тряхнув банкой пива в руке, и Элли, услышав немного сонный, хрипловатый мужской голос, инстинктивно отходит на пару шагов назад, опасаясь того, что данная встреча может плохо для нее закончиться. Еще один ночной тусовщик под кайфом? Нет уж, большое спасибо, она лучше поищет поддержки где-нибудь в другом месте, только вот побыстрее покинет сей мрачный подъезд для начала. Пожалуй, это самое правильное решение, что она может сейчас принять - нужно отсюда немедленно убираться прочь, делать ноги ко всем чертям, как можно скорее. Давай же, трусиха, возьми себя в руки и вали! - Погоди, а договаривать кто будет? - неохотно добавляет парень, поднимаясь с насиженного места во весь высокий рост и отряхивая сбоку футболку, которой прислонялся к потрескавшейся пыльной стене, в то время как Элли, всё для себя решив, уже быстро спускается обратно вниз, на несколько ступенек, обдумывая при этом план удачного побега. Столь странный заспанный голос на секунду кажется девушке подозрительно знакомым, но припомнить сейчас так быстро, где именно она слышала его раньше, не получается от слова совсем, поэтому Элли смело списывает все навязчивые мысли на свою чрезмерную усталость за тяжелый день, с самого утра проведенный в дороге, решает, что неизвестный парень просто пьян, вот и прикапывается к ней со скуки (хотя, на самом деле, первой разговор начала она: думать надо было головой, а не чем попало, чувствовала ведь неладное, но не прислушалась к тревожному чутью). Останавливает их обоих шумный балаган, вдруг развернувшийся на верхнем этаже: раздаются агрессивные хлопки дверей, громкие мужские голоса, словно жители наверху поссорились и вывалились на площадку, чтобы продолжить свои яркие разбирательства уже там. Одни просят других прекратить спорить из-за всякой ерунды, хлопки дверей раздаются с удвоенной частотой, другие же два человека продолжают спорить и осыпать друг друга возмущениями, разобрать которые среди всеобщего шума довольно сложно. - Ах да, значит, опять виноват я, верно? Чуть что они вытворят, так сразу я во всём виноват, потому что не молчал в тряпочку? - Никто не говорил, что ты всему виной, Джисон-а, прекрати, пожалуйста, хватит ругаться с мелкими! - Но это вы так решили, потому и ходили с каменными лицами, особенно ты! Разве нет, хён? Ну, скажи им, Минхо, сами ведь затронули не ту тему и спровоцировали меня на весь этот кошмар! Джинни вон, взбесился и вообще свалил от вас подальше к бабуле! - долетают до них куски брошенных недовольных фраз, пока шумящие вновь не возвращаются вовнутрь квартиры на несколько недолгих минут, продолжая спор уже там, за закрытыми дверями. Упомянутые "Минхо-хён", "Джисон-а", слишком знакомые голоса и имена парней мгновенно запускают в голове целую бешеную карусель далеких школьных воспоминаний, транслируемых в мыслях одно за другим, словно неумело снятое кем-то домашнее кино - картинки, улыбки, задорный звонкий смех и постоянно неумолкающий уличный галдеж, неужели это... действительно, те самые Ли Минхо и Хан Джисон? Неужто они и правда находятся здесь, именно в этом старом трехэтажном доме? Может ли это всё быть просто банальным совпадением в её ужасно скучной, размеренной взрослой жизни, а лица наверху - всего лишь иметь схожие имена и больше ничего общего с бывшими шумными одноклассниками, которых она не видела уже достаточно давно? Может ли невидимый во тьме человек со знакомым голосом, все ещё стоящий перед ней, быть никем иным, как... Нет, не может быть... Не может! - Хёнджин? Ты... что здесь делаешь? Элли поворачивается полностью и замирает на несколько секунд, вперившись взглядом в едва различимые блестящие глаза на площадке напротив, однако не намеревается спускаться дальше, пока не услышит столь необходимого ответа. Она всей душой надеется, что всё это окажется обычными временными галлюцинациями, возникшими на почве переутомления и нестабильных двух-трех часов беспокойного сна в течение недели - большего от ее множественных проектов с постоянно горящими сроками, можно и не ожидать, однако прохладный ветерок, дующий из окна через рубашку, прямо в спину, пуская по ней множество мелких мурашек, говорит совсем о противоположном. - Лучше скажи, что здесь делаешь ты, Плакса? - вновь царапает сердце до боли знакомый голос из мрака, и девушка пораженно выдыхает, понимая, наконец, что это вовсе не глюки и не затянувшийся реалистичный сон. Всё происходит взаправду, Хван и ребята действительно здесь, настоящие, живые, спустя столько лет полнейшего неведения, в месте, о котором она даже не задумывалась ни разу в жизни, пока не попала сюда сама, просто пытаясь вернуться в столицу спустя очередные рабочие полгода, проведенные в чужом городе... Безумие... О небеса, она находится в какой-то провинциальной глухомани и встречает здесь своих бывших одноклассников, одного за другим, в том самом доме, в котором по счастливой случайности решила спрятаться от уличных хулиганов, она действительно сейчас не сходит с ума и не спит?! Это просто невероятно... - А я... Я... - в горле становится нервный ком, не позволяющий нормально говорить. Элли судорожно вдыхает, старается всеми силами сдержать предательские слезы, стремительно заполняющие глаза и выдающие её многолетнее беспокойство со всеми потрохами, но тем не менее поднимается по ступеням обратно вверх, уже более уверенно становясь перед парнем. Глаза немного привыкают к полумраку, разбавляемому лишь слабо достающим до площадки желтым светом сверху и фонарём, наполовину виднеющемся в большом окне, тишину снаружи нарушает громкое цыканье сверчков, а новый порыв вечернего ветра так некстати подхватывает её короткие по плечи вьющиеся волосы, постоянно норовя закрыть весь обзор. Ситуация максимально неловкая и дурацкая, но легче от понимания ничуть не становится. Она способна легко узнать эти блестящие обсидиановые глаза, нос, губы и слегка взъерошенные смолисто-черные пряди из тысячи других, даже если во тьме ночной при плохом освещении ткнуть в незнакомца пальцем, вопрошая, просто дайте ей совсем немного дополнительного времени, чтобы привыкнуть, совсем чуточку лишних мгновений, пожалуйста, дабы получше рассмотреть, что именно сотворило с родным человеком столь беспощадное время, стремительно движущееся вперед и уносящее с собою в мутную воду всё самое ценное... Элли еще тогда, в старшей школе, знала, что рано или поздно от этой глупой, но такой желанной привязанности ей вскоре будет невыносимо, нет, даже не грустно, скорее больно, но вовсе не предполагала, что настолько сильно: Хёнджина быстротечная река жизни внешне почти что не потрепала, так, разве что невесомым прикосновением нежно огладила по макушке, словно любящая родная мать, придала заметной мужественности, крепкости в мышцах и значительно добавила росту, в сравнении с которым она теперь настоящая коротышка, а вот что такого значимого могло измениться у него внутри? Вопрос, ответ на который она вряд ли сейчас узнает. - Я здесь проездом, застряла... Ночью общественный транспорт не поймать. - наконец, выдавливает из себя гостья, вглядываясь с отчаянием в столь знакомое с детства и одновременно совершенно незнакомое взрослое лицо; Хван сначала щурит глаза слегка, словно пытается увидеть её насквозь, понять, настоящая она или всего лишь осенний мираж, который вот-вот рассеется на ветру, затем тихо выдыхает и отходит на шаг назад, когда взгляд невольно упирается в увлажнившиеся зрачки подруги. Поправка: бывшей подруги, не так ли? Голоса сверху ненадолго затихают, отходят на второй план, доносятся до них словно сквозь толщу мутной дождевой воды, уютное верещание сверчков и мягкие золотые блики уличного света, падающие на лестницу сверху и со двора вместе с единственным темным этажом в придачу, создают эффект временной отчужденности от всего внешнего суетливого мира, словно они находятся не на старой площадке сырого подъезда, а в отдельной глухой Вселенной, замкнувшейся по швам и пока что не выпускающей никого наружу. Вот только безопасной или нет - она пока понять не в состоянии. Кто знает, какие именно сети расставило коварное время за все те года, которые она провела почти что в беспамятстве. - Если хочешь, посажу на такси до ближайшей станции. - вдруг спокойно говорит парень, резко нарушив секундное молчание. Вот и всё, приехали. Элли горько усмехается, мнется на месте некоторое время, затем подходит чуть ближе, заметив что-то неладное, и осторожно тянет за запястье, чуть приподнимая руку вверх под внимательным цепким взглядом равнодушных глаз, лениво следящих за её движениями. Разжимает пальцы, от которых исходит ощутимый жар, один за другим, и почти что забирает банку, уже полупустую, пока в самый последний момент они вдруг снова не сжимаются, не выпуская из захвата и её руку. Хван слабо усмехается, словно открыто смеется над ней, глупой и потерянной, но взгляда все же не отводит - по-прежнему серьезного, задумчивого и по-своему острого... Режущего не хуже остро заточенного ржавого железа, которым в этом затхлом районе покрыта большая часть поверхностей. - Ты пьяный? - А ты по-прежнему занудничаешь? - Я не... Это не ответ... Они говорят тихо, но достаточно для того, чтобы слышать друг друга на расстоянии в пару метров; Элли оставляет попытки избавиться от треклятой бутылки, устало вздыхает, поражаясь его вечному упрямству из-за неизменных принципов, но сдаваться так просто тоже не собирается. Похоже на всё те же попытки беззлобно над ней посмеяться, что в восьмилетнем прошлом - обрызгать водой на общем классовом дежурстве, незаметно стащить сумку из гардеробной, заставляя искать её половину дня, склеить двухсторонним скотчем шкафчик на физ-ре или оригинально изрисовать цветными фломастерами кроссовки, пока подруга ходит на уроки в сменной обуви, что сегодня - с удовольствием наблюдать за тем, как она всеми силами не может отобрать у него обычную алюминиевую банку просто потому, что это всегда было чем-то забавным в его глазах: видеть её значительно слабой в сравнении с собой, но всё еще трепыхающейся в упрямых попытках казаться хоть немного сильнее, словно смотреть на несчастную рыбёшку, задыхающуюся на суше без спасительного источника воды. Она даже не знает, имела ли для него когда-нибудь хотя бы каплю приближенного значения к тому, какое придавала ему сама, и задумываться об этом сейчас, честно говоря, не самое подходящее время, просто иначе в столь идиотской ситуации пока что не получается... - Отпусти её, я выброшу. Тебе это ни к чему. - Элли просит уже не так настойчиво, но глаза напротив остаются неизменными. - Нет. - Давай мы избавимся от данного вредителя твоему здоровью, и ты поднимешься наверх, обратно ко всем ребятам, а завтра утром мы спокойно обо всем поговорим, когда ты будешь чувствовать себя намного лучше? - Я прекрасно себя чувствую, просто устал. - Тогда дай её сюда. Вы с Джисоном опять поругались, или с Бан Чаном? Что у вас стряслось в этот раз? Парень раздраженно качает головой, жмурит глаза, давая понять, что быстрый поток её бесконечных вопросов заметно утомляет его без того измученный за день мозг, но пальцев не разжимает: - Да какая разница? Обычная будничная ссора, одна из тысячи других, сами разберутся. Лучше давай уже вызову тебе это долбаное такси и провожу до... - В таком состоянии? - Мое состояние в полном порядке. Сколько времени прошло со школы? - Восемь лет... - Восемь? Надо же... Ты всё так же невыносима. - Хёнджин без зазрения совести тянет болезненные слова с завидной серьезностью, а потом вдруг коротко смеется, обнажая белоснежные зубы, но скорее обреченно, чем по-настоящему весело; шагает из стороны в сторону, будто мается, не зная, как правильно поступить, когда за плечами целых восемь лет долгой разлуки, которые почему-то совсем не ощущаются в весе именно сейчас. Словно за один обычный вечер стремительно происходит что-то, чего он уже не в силах предотвратить, как бы ни пытался, но при этом обязательно вынужден смотреть и быть соучастником в организации взрыва от так называемой "бомбы замедленного действия". Неужели так сильно не хотел её больше видеть? Эта встреча нарушила какие-то важные планы? Стала последней каплей в испорченном на всю ночь настроении? Вызвала лишь дополнительное раздражение? Как ей вообще на всё реагировать? Она и раньше не понимала его даже на семьдесят процентов, чего уж говорить сейчас, когда между ними физически всего пара метров, а по факту - целая временная пропасть под названием "взрослая жизнь". Возможно ли такой пробел хоть чем-нибудь легко заполнить? Даже не так... Нужно ли это кому-либо из них вообще? Элли взвешивает все за и против, вдруг с уверенностью понимая, что ей определенно - нужно. Особенно сейчас, когда видит настоящего друга детства прямо перед собой, а вот за других отвечать она в таком случае не имеет никакого права. Они оба уже давным-давно не маленькие дети, в конце концов, а потому должны знать, чего именно хотят от жизни, играющей в свои собственные грязные правила, не так ли? Или всё же нет? - Я уеду сама, но только если ты отдашь эту чертову бутылку. - тихо говорит девушка, вновь мимолетно ткнув ему в руку пальцем. - Обещаю... - И как ты собираешься это сделать? - невозмутимо перебивает её Хван, вновь смотря в глаза, но уже безо всякой прежней тени веселья. Девушке кажется, что в глубоких зрачках напротив таится весь сгустившийся мрак прохладной сентябрьской ночи, дышащей ей в спину, окутавшей маленький дом невесомой дымчатой субстанцией со всех возможных сторон, то ли защищая, то ли суля им скорую беду, но она их больше не боится. В детстве, хорошо помнит, всегда боялась, потому что не знала, чего ожидать от человека, показывающего даже самым близким лишь одну из сторон своей душевной монеты, сейчас же - нет, ибо понимание простейших важных вещей, когда-то не свойственное несмышлёным подросткам, приходит к нам всем постепенно, по мере взросления, лишь со временем. - Сам же сказал про такси... Выберусь сама, у меня есть деньги. И всё будет как раньше, вот увидишь. Будто и не было никакой случайной встречи, сможешь спокойно забить на всё и... - Ты серьезно? Объясни, что в твоем понимании означает "всё будет как раньше, сможешь спокойно забить"? То есть, ты снова не оставляешь никаких контактных данных о себе ни одному из наших общих знакомых и скрываешься с лица земли, словно гребаное привидение, в неизвестном направлении, помахав на прощание ручкой, верно? Еще на восемь долгих лет или уже на десять с лишним? Это ты называешь решением всех проблем? У тебя совесть вообще есть, Эл, или её отшибло вместе с последними мозгами в твоем хвалёном универе для богачей? - он воспламеняется в считанные секунды, словно резко зажженная в темноте спичка, в глазах - чистый угольный гнев с откровенным непониманием всего происходящего, по напряженным, выступающим сквозь светлую кожу жилам - сплошное раскаленное железо, но даже тогда, когда со злостью швыряет банку куда-то в сторону окна, не пугает её. Сердце подпрыгивает на месте от слишком неожиданного резкого движения и грохота, но Ли столь же быстро возвращает себе прежние остатки самообладания, потому что Хёнджину, как и всем ее старым друзьям, все же есть на что злиться, более того, он имеет право даже ненавидеть её за подобное предательство, за её трусливый побег и банальную неспособность отстаивать свои права; он почти не изменился со времен старшей школы, всё такой же импульсивный, порывистый и живущий в своем собственном мире, каким был ещё далеким подростком, а она по-прежнему мучается грызущими изнутри сожалениями, просто никто из них не виноват в том, что её деловитой эгоистичной матери внезапно захотелось с концами переехать в другой город, сменить работу, обрубив все существующие связи, а через семь лет вдруг решить вернуться назад в столицу, но уже одной. Без дочери, оставив её в прежнем месте на обучение и сделав хороший вуз своим весомым аргументом в ответном давлении на все возможные неудобные вопросы в свой адрес касательно долгожданного возвращения домой, где осталось всё её счастливое детство... Где осталась бездумно брошенная часть её самой. Стоит лишь вспомнить о том, как мать на дух не переносила всех её тогдашних друзей, постоянно тыкая в их "безответственность", "разгильдяйство" и прочие нелицеприятные эпитеты, которыми она каждый раз обзывала искреннее желание школьников хоть капельку проводить время вместе, тусоваться, как подобало их возрасту, и просто быть самими собой, даже после отличной сдачи всех существовавших тогда экзаменов, не дававших им вдохнуть свежего воздуха полной грудью на протяжении двух лет старшей школы - всё запутанное мигом становится на свои места... Эта женщина попросту никогда не хотела видеть её счастливой. Печальная правда действительности, обычная история тотального взаимного недопонимания, творящаяся почти в каждой второй-третьей семье, настоящее отвращение родителей к тем, с кем водит дружбу их "драгоценный" ребенок, банальная неприязнь к единственному человеку, которым её чадо искренне дорожило, сотня упрямых способов покончить с этим родительским ночным кошмаром, в котором дочь и её одноклассник ("Не приведи Господь! Только не этот неотесанный оборванец!" - возмущенным, истеричным криком её матери) вдруг оказываются в итоге вместе. Чьи-то разрушенные в один момент цели, мечты, планы, разошедшиеся в разные стороны дальние дороги, которые в конце концов, неожиданно для всех, сошлись именно здесь и именно сегодня. Старая добрая тетушка судьба, какой бы она ни была, всё-таки, иногда та ещё оригинальная шутница - стоит отметить сей небезызвестный всем факт, прежде чем начинать думать, что делать с этим странным подарком (или же проклятьем) дальше. Элли не знает, в какой именно момент она перестаёт воспринимать окружающую реальность такой, какая она есть, просто проваливается в свои собственные воспоминания о слишком неприятном угнетающем прошлом, которое с таким трудом забыла, мысленно благодарит отсутствие нормального местного освещения за то, что оно искусно скрывает стекающие по щекам истеричные слезы, пока Хёнджин с кривой ухмылкой во всех красках и тональностях расписывает ей то, как он, "словно конченный безмозглый идиот, обведенный вокруг пальца", после того злополучного отъезда обзванивал по нескольку раз в год всех их общих знакомых, всех учителей до единого, даже бывших одноклассников, мимолетных девчонок, с которыми она какое-то время ходила на дополнительные занятия, расспрашивал соседей со всего района, подруг её матери и всех-всех, кто хоть немного был связан с их маленькой семьей из двух скрытных человек, которые внезапно решили провалиться сквозь землю; как он привлекал к поискам даже ребят, к концу первого года уже беспокоящихся за состояние своего друга, без конца твердящих о том, что Хван медленно, но верно сходит с ума, словно в какой-то момент помешался на всём этом дерьме и не видит никакого смысла в простом смирении с действительностью. О каком смирении вообще могла идти речь после того, как они искренне обещали держаться друг друга даже после поступления?! Девушка молча наблюдает за тем, как он взмахивает руками, то повышая голос, то, наоборот, говоря намного тише прежнего, хрипло и надломлено, натренировано скрывает простую душевную боль от ссадин, хладнокровно нанесенных подлым поступком некогда дорогого сердцу человека, под масками саркастичных улыбок и битого черного стекла, застывшего за радужками печальных глаз, обрамленных густыми ресницами. Тараторит всеми накопившимися в кипящих котлах эмоциями, не заботясь о том, услышат их здесь посторонние или же нет (хотя, какое это сейчас имеет значение?) в своей прежней манере речи, так похожей на ту, что применял когда-то для треков, записываемых на клочках салфеток вместе с другом Джисоном в шумной школьной столовой, где никому ни до кого не было дела, как если бы зачитывал их вслух, а вовсе не ловко прятал в карманах толстовок от слишком любопытных глаз в лице одной неугомонной особы, вечно сующей свой вздернутый нос куда не следует... На середине гневной тирады, ведущей к её постепенному разрушению, сверху высовывается никто иной, как взлохмаченный, недовольно насупившийся на шум Ли Минхо, вероятно, предпринимавший бесполезные попытки заснуть, и требует от него немедленно заткнуться, потому что на часах уже полночь, а они поставили на уши чуть ли не весь подъезд не хуже тех самых крикливых алкашей, шаставших по дворам часом раннее. На недовольный резкий взгляд Хвана, смело брошенный исподлобья, парень грозит, что сейчас спустится разукрасить ему лицо или, того хуже, вызовёт к ним на ссору Бан Чана, который без того с утра не блещет хорошим настроением, и тогда разбираться негоднику придется уже со старшими, после чего на лестницу сбегает уже изнывающий от любопытства Джисон, а следом за ним и неловко улыбающийся Чонин. Надо же... Осталось всего несколько человек, и они снова будут все в сборе, прямо как тогда. - Так, а я-то думал, он к бабуле отправился, а это ещё кто? Стоп-стоп-стоп, погодите, это же не... Это же... Вот черт, это же! - не успевает договорить взбудораженный новостью Хан, в то время как Ли разворачивает обоих в обратную сторону и толкает наверх, не слушая никаких ответных препирательств: - Быстро спать. Завтра всем вставать рано, забыли уже? Развели тут настоящий балаган, стыда нет никакого... Что этот полоумный внизу разорался, теперь вы туда же? Свалили отсюда, живо! - Лино, блин, да подожди ты, всего минуту, там же... - Завтра наболтаетесь, сейчас не время. - он одаривает Хана многозначительным серьезным взглядом, говорящим о том, что им лучше не вмешиваться, на что тот издаёт длинное догадливое "ааааа", приподняв одну бровь, и, гадко усмехнувшись, поднимается обратно наверх, утаскивая за собой ничего не понимающего Чонина, удивленно хлопающего глазами. Минхо одаривает двоих с пролета напоследок задумчивым взглядом, после чего скрещивает руки на груди, но просит их как-то по-дедовски обеспокоенно: - Давайте только без выноса мозгов хоть раз? Всё-таки, столько времени прошло... Не правильно это, понимаете? - Без тебя разберемся, хён, ты уж прости. - не так злостно, но по-прежнему не особо довольно бросают в ответ, на что старший лишь устало машет рукой, фыркнув: "Детский сад какой-то вечный." - и тоже возвращается к себе. Хлопок металлической двери сверху уступает место гробовой тишине, нарушаемой лишь теми же энергичными сверчками, с энтузиазмом поющими в дворовых кустарниках, Хёнджин устало замолкает, расслабляет стянутые доселе, словно жалобно скрипящие струны, нервным напряжением широкие плечи, прикладывает ладонь к лицу, протирая его так, словно пытается стереть с себя всё неприятное и липкое, что прицепилось за сегодняшний сумасшедший день, да и вообще, за всю дурацкую жизнь. Возможно, хочет проснуться, наконец, и понять, что всё это неправда? Всего лишь дурацкий сон? Кто знает, что вообще таится в этой позарез забитой всевозможными мыслями смолистой голове... - Прости, что всё так обернулось. - наконец, проговаривает безо всякой надежды опустошенная гостья, кое-как взяв себя в руки и проглотив весь негатив, полившийся на неё не без веской причины, чувствуя себя всё же... невероятно паршиво? Слова, на самом деле, прямо как заточенные кинжалы, порой человеку даже не требуется оружие, чтобы кого-то ударить, достаточно лишь открыть рот, когда мозгом завладевают негативные эмоции, и вот - ты уже кого-то ранил, сам того не заметив. Опасные игры, слишком сложные правила и неприятные осадочные последствия, не имеющие срока давности. Хотя, быть может, только этого она сейчас и достойна... - Почему ни разу никому не позвонила за восемь лет? Никому из ребят и знакомых... Что тебе помешало? - холодный вопрос, брошенный в лоб и задумчивый взгляд, устремленный уже не в глаза, а в потрескавшийся бетонный пол, как единственное, чего она пока заслуживает. - Всё? Я правда не знаю... Это... долгая и не особо приятная история. - хрипло произносит девушка со слезами, застывшими в глазах, сама толком не зная, как ответить правильно, чтобы не испортить всё пуще прежнего. Хёнджин усмехается в своей привычной саркастичной манере, качает головой удрученно, суёт руки в карманы спортивок, прислоняясь спиной к стене позади и откинув голову. Несколько секунд молча смотрит в серый потолок на то самое отверстие, где по идее должна находиться единственная лампочка, словно обдумывает что-то важное; они стоят неподвижно на всё том же тихом пролете - два темных силуэта в полумраке ночи, два призрака прошлого, столкнувшиеся в запутанном настоящем, и оба молчат, погрузившись в свои хаотичные мысли, боясь нарушить столь хрупкую, сугубо личную тишину, поделенную на двоих, прямо как целую бесполезно прошедшую до этого жизнь. - Тебе есть где остановиться? - вдруг интересуется парень заметно изменившимся тоном, напоминающим скорее себя прежнего, того, нормального, адекватного Хёнджина, а вовсе не огрубевшего от злости человека, встретившего её в чужом подъезде полчаса назад. - Если нет, то оставайся у Ба*, поедешь домой утром. После семи в городе ничего не ходит, время сейчас неспокойное. Тети и Йеджи сейчас нет дома, уехали на выходные в столицу, так что... в квартире полно свободного места... Да и бабуле будет не так скучно, что скажешь? Снаружи угрожающе громыхают небеса и через минуту двор заливает прохладной дождевой водой, словно из бездонной лейки, щедро используемой кем-то сверху по известному лишь ему таинственному замыслу; Хван непонимающе опускает голову, быстро выискивая глазами знакомый силуэт перед собой, так и не дождавшись никакого ответа, и вскоре срывается с места вниз по лестнице, словно ужаленный, потому что на втором этаже, кроме него одного, уже никого нет. Выбегает на улицу под проливной дождь, обрушившийся нещадной серой пеленой на сонный городок, в одной черной футболке, осмотревшись по сторонам, ругается вслух и целеустремленно бежит в сторону извилистого змеиного проулка, ведущего к главной трассе. Только бы успеть... Только бы успеть перехватить вовремя и снова всё не потерять... Что за безмозглый идиот? Какой придурок будет тыкать миновавшим прошлым человеку, с которым так долго ждал встречи, когда, наконец, прогнившая серостью жизнь снизошла до того, чтобы улыбнуться в ответ, и решила сделать столь неожиданный подарок? Какой идиот будет собственными руками хладнокровно всё разрушать? Только такой, как он, никак иначе. - Элли! Ли! Черт... На бесполезные оклики, что эхо проливного дождя сеет шепотом по району вместе с запахами влажной древесины, озоновой свежести и травы, естественно, никто не отзывается; Хван, промокший до нитки, останавливается лишь на секунду, чтобы сбросить очередной трещащий звонок от Джисона, уперто названивающего ему уже в пятый раз подряд - так просто он не сдастся, поэтому, прикинув в уме иной маршрут, по которому мог бы пойти человек, совершенно не знающий местности и не желающий попадаться подозрительным личностям, он отправляется на поиски по самому безопасному на вид известному пути. Короткое смс: "Тут Феликс с Чанбином вышли вас искать." - прилетевшее с того же номера Хана, остаётся прочитанным, но не отвеченным. Хёнджин упрямо проверяет каждый заброшенный угол, каждый скрытый закоулок, темный проход между домами, даже все чужие подъезды, один за другим, но так никого и не находит. Дождь жестоко заливает глаза, мешая всякой видимости, и он со злостью пинает мусорный бак, хватаясь за голову, потому что попросту не знает, что делать. Он вовсе не такого добивался, когда начинал говорить о прошлом, снова проваливаясь в этот беспросветный липкий омут воспоминаний, затягивающий с головой, который и детством-то нормальным не назовёшь, если исключить все школьные дни: его собственная мать тогда мучилась от страшной болезни, в то время как мать Элли медленно, но верно сходила с ума на почве громкого развода со своим богатым мужем, считая дочь лишь своей собственностью, вещью, которой можно смело манипулировать, бросать, куда ей вздумается, но никак не живым человеком со своим мнением или мечтами о нормальном, светлом будущем, а теперь они взрослые люди, застрявшие в безвыходной ловушке из собственных искалеченных характеров, заставляющих их творить ужасные, необдуманные вещи. Он тупо сорвался, как последний придурок, нашел способ выплеснуть наружу всё накопившееся не днями - целыми годами, добился того, чтобы раздробить едва зарождающееся начало чего-то совершенно иного и безжалостно растоптал ботинками, словно битое стекло, столь хрупкое душевное равновесие того, кому это совершенно противопоказано, и вот результат: Ли сейчас неизвестно где, бродит посреди ночи в опасном районе, где ей могут навредить по воле случайного выбора за каждым неудачным поворотом, и всё потому, что у него попросту не хватило элементарного терпения всё выслушать? Дать хотя бы маленький шанс объясниться? Это просто немыслимо... То, в каких монстров их превратили в итоге все эти самоуверенные, эгоистичные и жестокие взрослые, переложившие когда-то на маленькие плечи родных детей все свои личные, совершенно нерешаемые, устрашающие проблемы, затаённые глубинные страхи и отвратительные комплексы, которые они до смерти отказывались признавать и принимать в своей жизни сами? Почему кто-то из них теперь должен расплачиваться за всё это дерьмо?! Телефон в кармане спортивок разрывается, теперь уже от повторяющихся звонков Чанбина, Хёнджин всё сбрасывает и сбрасывает их, бездумно шагая по длинной ночной аллее за домом, обрамляемой по обеим сторонам пушистыми деревьями из некогда цветущих акаций, всё ещё источающих едва уловимый, но свежий запах под воздействием непрекращающегося ливня, и редкими тусклыми фонарями, освещающими старую тропинку из стершейся плитки, усыпанной опавшими мокрыми листьями, а потом от Хана прилетает твердое: "Чанбин сказал, что набьёт тебе морду при встрече, если ты ему сейчас же не перезвонишь." - и Хван закатывает глаза, усмехается ядовито, подставляя лицо гневным небесам, омывающим кожу холодной водой, представляя себе, как бы оно в итоге забавно выглядело в глазах Бан Чана: его идиоты-лучшие друзья (уже почти что семья, нет, даже не "почти") и коллеги по долгосрочной работе в одних лицах вдруг взяли да передрались на улице посреди ночи, непонятно из-за чего... Настоящий цирк. Чан бы сказал, что они точно все разом рехнулись из-за вмешательства всего лишь одного человека, своим внезапным появлением напомнившего им о том, кем именно они когда-то давно являлись, а потом орал бы, словно обезумел сам, на пару с предельно разочарованным Минхо до самого утра... И, наверное, был бы в своём гневе совершенно прав. Люди рано или поздно от всего вокруг устают, это тоже заложено в их природе. Невозможно оставаться железным до самого конца, когда сучья жизнь всё бьёт и бьёт тебя под дых из-за каждого нового угла, не позволяя спокойно ступить даже одного шагу. Люди просто выдыхаются. Всем когда-то бывает невыносимо больно и однажды они просто теряют самих себя без каких-либо шансов выбраться из темной пучины беспросветной воды, сомкнувшейся над головой... Хван, на самом деле, до смерти боится потерять всех, кто ему дорог, а вот на себя ему уже давным-давно плевать. Редкие, но громкие раскаты грозы в тяжелом, темном сентябрьском небе пугают своим могуществом, заставляя съежиться на месте ничтожным маленьким наблюдателем, не способным противостоять подобной разрушительной силе; Элли на другом конце аллеи стоит точно так же потерянно, подставив лицо дождевой воде, щедро заливающей всю её похолодевшую кожу, только осторожно раскидывает руки по сторонам, словно принадлежащая небу птица, готовящаяся вот-вот взлететь (или же к тому, что её, наконец, поразит насмерть первый же разряд молнии, навеки покончив со всем накопившимся внутри ядом). Но дождь лишь ломает ржавые оковы, некогда сковавшие людские души, одну за другой, освобождая их для совершенно другой жизни, новых эмоций, новых чувств и очередных испытаний, никогда прежде не пройденных, позволяет ощутить то, как многолетний тяжелый груз, с каждым днем всё больше и больше придавливающий тело к холодной сырой земле, спадает с плеч, осыпается крошевом, раскалывается на мелкие части, словно толстое темное стекло, пробитое насквозь множеством пуль одновременно, растекаясь повсюду эхом того самого оглушительно звенящего грома. Грохот... и свободны отныне их руки, за которые теперь, возможно, получится держаться без разъедающего все внутренности, подобно кислоте, страха снова быть отвергнутым... Грохот... и свободны сбитые ноги, вольные вести их теперь туда, куда велит идти опустошенный очищающийся разум вместе с раскрытыми для новых ярких переживаний сердцами... Грохот... и отпускает их сдавленное дыхание, позволяя вдохнуть, наконец, чистого, влажного воздуха полной грудью, не боясь того, что осколки не сбывшихся надежд, опадающие с понурых плеч, смертельно изрежут твои легкие, оказавшись хотя бы разок внутри. Всё рано или поздно меняется, не так ли? Стоя посреди длинной широкой тропы, Элли устало поднимает ладони вверх, протягивая их прямо к грохочущим небесам, словно пытается впитать в себя всю воду, стекающую по лицу и телу мелкими резвыми ручейками, смывающими горькие слезы с опухших, покрасневших глаз, испещренных ниточками полопавшихся капилляров. Вода хоть немного остужает заметно покрасневшую кожу лица, шеи и плеч, воспламенившихся от сильного напряжения в бесполезных попытках спокойно пережить столь не вовремя обрушившийся ей на голову приступ. Вдохнуть пока что с болью пополам получается лишь нечто, похожее на обжигающий пар, исходящий от раскаленного железа. Организм всеми силами пытается впустить в легкие хоть немного чистого воздуха, но получается только через раз, и то, с большим трудом, поэтому она медленно опускает мокрые руки, отражающие блики ночных фонарей, как только окончательно выдыхается бороться с тем, чего ей вовсе сейчас не победить: она, на самом деле, виновата во всём сама. И всё, что Хёнджин поведал там, в темном пролете, чистейшей воды правда, только вот как это всё теперь исправить? Как и с чьей помощью, если полагаться в таких сложных ситуациях обычно принято только на самого себя, потерянного и никому больше ненужного? Может, она даже не заслуживает повторного возвращения в его жизнь из-за того, что оказалась слишком слабой именно тогда, когда больше всего на свете нужно было собрать все свои силы и действовать? Что если то был последний оплаченный билет в один конец, без каких-либо новых ожиданий, а появилась она здесь сейчас лишь для того, чтобы наглядно увидеть, как ужасно её существование влияет на его с трудом восстановившуюся жизнь, в качестве бесплатного практического урока, который должен заставить её в итоге отказаться от всего этого добровольно, ради блага дорогого ей человека, и исчезнуть с концами точно так же, как в прошлый раз, просто потому, что так будет... правильнее? Будет лучше для всех? Дрожащие от напряжения руки опускаются вниз, лихорадочно ощупывают карманы ветровки в поисках, туманный взгляд вдруг застывает в направлении человека, стоящего с испуганными глазами прямо напротив нее, в нескольких метрах, и промокшего с головы до ног точно так же, как она сама. Растерянные глаза, блестящие влагой в золотистом свете фонарей, глядят будто в самую душу сквозь её покрасневшие, слезящиеся зрачки, слишком быстро теряющие прямую связь с реальностью; дождь продолжает стучать по уязвимой до боли коже, по рыхлой старой плитке на земле, гасит фитили всех существующих бомб замедленного действия и медленно погребает под собою все прежние беды. Хван Хёнджин, с угольно-черных волос которого стекают тонкие струйки воды, что-то выкрикивает, но ей абсолютно ничего не слышно из-за громких звуков дождя, образовавших какой-то закрытый вакуум в ушах; на секунду она пытается позвать его в ответ, но вместо голоса, издаёт лишь нечто похожее на сиплый, предсмертный хрип вперемешку со свистом в легких, и прислоняет ладонь к груди, наконец, догадываясь, в чем дело. Элли тут же оседает на колени подкосившимся срубленным деревом, словно является одной из многочисленных акаций, растущих вокруг, после чего всё вокруг меняется так быстро, что её вконец лишенный кислорода мозг уже не в силах ничего нормально воспринимать: вот Хёнджин бросается к ней, слегка встряхивает за плечи, пытаясь привести в сознание, вовремя перехватывает, не давая коснуться земли головой, держит в мозолистых ладонях лицо, почти что кричит: - Посмотри на меня! Смотри на меня, слышишь? Где сейчас твой ингалятор? Где, черт возьми, этот проклятый ингалятор, Элли?! - ей даже удается расслышать его в какой-то момент, на высоких отчаянных тональностях, с долей облегчения осознавая, что еще не до конца оглохла, а потом девушка резко вспоминает про дорожную сумку с вещами и лекарствами, забытую в треклятом подъезде, на той самой дурацкой площадке, перевернувшей их привычную жизнь с ног на голову. Ли не помнит, когда окончательно перестаёт воспринимать всё происходящее в режиме реального времени, просто в какой-то миг на голос Хвана прибегают мутные в её глазах, но всё равно немного узнаваемые, запыхавшиеся Феликс и Чанбин вместе со знакомой сумкой у второго на плече, а потом мир вокруг отключается, погрузившись в кромешный мрак, заботливо принимающий её в свои крепкие, теплые объятия. Или же они принадлежали живому человеку? Этого она тоже, к сожалению, толком не помнит... Сквозь мутную пелену сна, вдруг перенесшего её во времени в старшую школу, Элли открывает глаза, отчетливо различая возле себя гигантский зеленый дуб с раскидистыми ветвями на переднем дворе здания, громкие голоса ребят, играющих в футбол где-то на заднем плане, рассмотреть который толком не удаётся из-за слепящего глаза жаркого августовского солнца. Это их последнее учебное полугодие, проводимое совместно, и от осознания столь простой истины где-то в районе желудка болезненно щемит, отдаваясь тупым нытьем в ключицах. Она не хотела снова здесь оказаться. - Споёшь мне что-нибудь? - вдруг раздается до боли знакомый голос с другой стороны дерева. - Опять прогуливаешь физ-ру? - укоризненно интересуется девочка, скрестив руки на груди, но дерево возле высокого забора по кругу всё же не обходит, лишь прислоняется к ребристому стволу спиной: это его личное убежище, прибереженное для случаев, когда он устаёт от людей во всех известных смыслах и в очередной раз ненадолго исчезает с уроков, чтобы просто посидеть здесь, под шуршащими зелеными листьями, отдаваясь на заботу теплому ветерку и веселым возгласам друзей, бесящихся на ближайшем поле под крики учителя, тщетно просящего их перестать сходить с ума и заняться делом, предусмотренным программой. Хван коротко смеется в ответ, произносит: - Зануда ты, Эл... Тебе стоит научиться веселиться. - Да брось, я от физ-ры освобождена, но да... Что-то совсем не чувствую себя счастливой. Скучновато как-то, не думаешь? - Тогда побесись вон с Джисоном, он для кого угодно найдет сумасшедшее занятие. Уверен, ему тоже постоянно скучно. - Это ты настоящий зануда, Хван Хёнджин, а еще мне чем-то тыкаешь. - девочка устало вздыхает и откидывает голову назад, рассматривая пушистые облака на ясном голубом небе, проступающем сквозь извилистые, переплетенные ветки. - Когда я захочу побеситься с Джисоном, то просто пойду и сделаю это, иначе зачем мне сейчас торчать здесь? - Любишь меня доставать? - Ты мой шкафчик заклеил... хотела узнать, зачем? - Он же всё равно тебе не требуется. Сама говорила про освобождение от физ-ры, разве нет? - Значит, даже извиняться не станешь? - О, погоди-ка, дай секунду подумаю... Определенно, нет! - мальчишка, довольный собой, бесстыдно насмехается над ней, но тут же подпрыгивает на месте с характерным: "А-яй! Что за...!", сваливаясь на землю с толстых древесных корней, на которых деловито восседал секундой раннее, потому что Элли, тихонько просунув тонкую руку меж двух раздвоенных стволов, больно щипает его за бок в качестве маленькой мести за все безнаказанные шалости. Девочка звонко смеется, хватаясь за живот, и обойдя, наконец, всё дерево, со снисходительной улыбкой смотрит на него, лежащего на спине, сверху-вниз, так, что её длинные вьющиеся волосы, упавшие вперед, щекочут недовольное лицо с хмуро сдвинутыми темными бровями. - Очень смешно. - ворчит Хван, быстро возвращаясь в сидячее положение и вынуждая её отпрянуть. - Нашла, значит, чем себя развлечь? - О, дай-ка подумаю секунду... Определенно, да! - весело возвращает ему должок девчонка, отдышавшись от смеха. - Ладно тебе дуться, давай помогу. - и протягивает ладонь. Хван на мгновение задумывается над странным предложением, прищурив глаза и пытаясь прикинуть, есть ли в этом какой-то скрытый подвох, но помощь все же принимает... чтобы тут же плеснуть в неё водой из бутылки, ловко выуженной с кармана собственного рюкзака. Укатывается на землю, громко хохоча над её возмущенными репликами и угрозами жестоко ему отомстить, но в последний момент подрывается с места с ошалелыми глазами и убегает прочь, продолжая смеяться, через всё поле, мешая ребятам играть под гневные выкрики Джисона и Чанбина, требующих от них немедленно свалить отсюда вон со своими дебильными выходками, потому что девчонка несется за ним уже с включенным шлангом, попутно обливая ледяной водой всех вокруг, кого не лень (и кого лень - тоже), который черт знает откуда успела достать. - Ты мне спеть обещала, зануда, забыла? - напоминает запыхавшийся Хван, нарезая круги вокруг деревьев, но всё равно вскоре оказывается хорошенько облитым, потому что прячется Элли, в отличие от него, намного лучше, чем бегает. Как говорится, шах и мат, негодник. - А ты мне - зачитать, так что вот тебе, попей холодной водички, лжец! - победно смеется сначала та, но секунду спустя бросает извивающееся змеей оружие к чертям с виноватым: "О-оу", когда замечает мимолетную злость, исказившую мирные черты лица друга, затем собирается побыстрее убраться прочь, пока не получила чем-нибудь похуже в ответ, но отчего-то останавливается на полпути, лихорадочно закашлявшись, возле того же старого дуба, и медленно сползает вниз, устраиваясь на траве в попытках преодолеть приступ астмы, решивший не вовремя дать о себе знать. Она пропускает мимо внимания тот момент, когда Хёнджин, вместо того, чтобы справедливо отомстить за свой позор, устраивается с ней рядом, и замечает его лишь тогда, когда мальчишка протягивает её ингалятор: - Вот... Надеюсь, он у тебя был только один и я там ничего не напутал. - взлохмаченный, мокрый Хван непонимающе заглядывает в её раскрытый рюкзак, откуда секунду назад его выудил, и, убедившись в отсутствии каких-либо дополнительных лекарств, закрывает замок, собираясь вернуть сумку на своё законное место в общей свалке вещей класса. Девочка благодарно кивает, возвращает себе способность нормально дышать и просит передать рюкзак лучше ей. Хёнджин с любопытством наблюдает за тем, как она усердно пытается в нем что-то нашарить руками, словно упрямый енот, ковыряющийся в чужих пожитках, и уже хочет отпустить заманчиво вертящуюся на языке шутку про вечный хламовник в женских сумочках, в которых ногу сломает даже сам чёрт, но удивленно застывает, ничего не промолвив, в тот момент, когда на голову ему внезапно опускается мягкое махровое полотенце. - Зачем тебе полотенце, если ты освобождена от физ-ры? - спрашивает спокойно, с искренним интересом, сквозящим в голосе, уже совершенно беззлобно и даже с немой благодарностью, невольно проступающей в блестящих темных глазах, на что Элли коротко хихикает и тихонько натягивает одну сторону полотенца ему на нагловатое лицо со словами: - Для таких вот чрезвычайных случаев, идиота кусок. - ощущает под рукой мелкую вибрацию от того, что мальчишка почему-то вновь беззвучно посмеивается над ней и, мгновенно вспыхнув щеками, то ли от стыда, то ли от раздражения, с каменным выражением лица снова от души щипает его за бок, вынуждая кубарем укатиться по траве в сторону с возмущенным возгласом о том, как же он её все-таки ненавидит. Элли с теплой улыбкой наблюдает за одноклассниками, играющими на поле, за тем, как они в считанные минуты перегруппировались уже в баскетбол, игнорируя громкие крики недовольного замученного учителя, размахивающего руками, за ветром, мягко перебирающим пряди волос на голове друга, потирающего многострадальное мягкое место под ребрами с насупившимся выражением лица, и медленно теряет оптимистичные эмоции, сменяющиеся на грусть, потому что вспоминает о том, как утром на кухне громко ругалась мать, твердо решившая покинуть эти "отвратительные, бесперспективные" места, постоянно напоминающие ей о бывшем муже, если не навсегда, то уж точно надолго. Она раздумывает над тем, сказать ли об этом друзьям сейчас или все же лучше потом, почти что открывает рот, чтобы заговорить обо всём случившемся, может, даже спросить у кого-нибудь, как ей теперь быть, потому что уезжать никуда совершенно точно не хочется (она слишком сильно привязалась к ребятам и родному дому), но натыкается на загадочную улыбку друга и мгновенно передумывает: - У Феликса скоро день рождения... Соберемся все вместе, как прежде? Йеджи тоже будет с нами. - предлагает он, смотря куда-то вдаль, да надеясь в душе на положительный ответ, и Элли молча соглашается, не в силах сейчас отказать и испортить ему настроение на весь день.