Говорящая с призраками

Рейлинн поморщилась от лучей солнца, настойчиво бьющих в лицо, фоном испытыв облегчение: она в своём теле, не волчица. Однако, сил отвернуться не было. Вместо этого она лишь посильнее прижалась щекой к подушке. И замерла. Тук. Тук. Тук. Размеренно, прямо под ухом. А потом она почувствовала тепло. Непривычный жар, совершенно нехарактерный для простыней, которые обычно наоборот приятно холодили кожу. Она лежала на чьей-то груди. Мягко поднимающейся и опускающейся груди под её щекой. Горячие, тяжёлые руки лежали на ней — одна обхватывала плечи, а другая лежала где-то в области талии. Кожа к коже. Рейлинн чуть повернула голову, избегая слишком громкого стука, тем более для её обострённого слуха, и открыла глаза. И, кажется, это было ошибкой. Она поняла, что из-за этого движения уткнулась носом в чужую шею. Она лежала щекой в ложбинке между его плечом и шеей, чувствуя, как под её щекой бьётся пульс. Она лежала на Клаусе. Полностью. Её тело полностью прижималось к его, лишь ноги касались земли у самых ступней, но основная тяжесть приходилась на первородного. Её голова уткнулась в его шею, волосы рассыпались по его плечу, а руки лежали у него на груди. И она была голой. Абсолютно. Превращение не оставило ничего. Кровь прилила к щекам, к шее, к груди. Рейлинн почувовила, как жар разливается по телу, как сердце заходится в бешеном ритме. Мысль о том, в каком положении она находится, повторялась в голове, как заезженная пластинка. Рейлинн отчаянно желала провалиться сквозь землю. Чтобы та разверзлась и поглотила её целиком, пока Клаус не проснулся. Она помнила превращение. Кости ломались, тело горело. Она помнила, как кричала. Помнила, как Клаус держал её, не отпускал, даже когда она ломала его пальцы. Он был там. Он держал её, пока она превращалась в чудовище. Держал её и сейчас. А потом она вспомнила свой собственный жалобный скулёж, от которого ей стало стыдно даже сейчас, в воспоминаниях. Она скулила. Как собака. Прижимала уши и скулила, как брошенный щенок. — О боже, — прошептала она, и голос прозвучал хрипло, чужим. Клаус всё ещё спал. Рейлинн осторожно приподняла голову, чтобы посмотреть на него. Его лицо было расслабленным, без напряжённых скул, сжатых челюстей и нахмуренных бровей. Он выглядел почти мирным. Почти безобидным. Ресницы темнели на бледной коже, губы были чуть приоткрыты, и в свете утреннего солнца, пробивающегося сквозь листву, он был красивым. Как и всегда. Рейлинн поймала себя на этой мысли и тут же отогнала её. Не время. Не место. Не сейчас, когда она лежит на нём голая и не знает, куда деться. Она опустила голову обратно и уткнулась лицом в его шею, чувствуя, как под её щекой бьётся пульс. Волосы рассыпались по его плечу, касались его щеки, и Рейлинн замерла, боясь пошевелиться. Если он проснётся сейчас, то увидит её такой, смущённой, растерянной, голой. Это ужасно. И неизбежно. Нужно было попытаться хоть что-то сделать. Подняться, найти что-нибудь, чтобы прикрыться. Рейлинн закрыла глаза и прислушалась к собственным ощущениям. Тело болело, начиная от мышц до костей, от кончиков пальцев до макушки. Как будто её переехал грузовик. Потом развернулся и переехал снова. Но это была не та боль, что разрывала её на части прошлой ночью. Это была тупая ноющая боль. Как после очень интенсивной тренировки. А потом почувствовала, как Клаус пошевелился. Сначала дрогнули пальцы на её спине. Потом изменилось дыхание. Оно стало более осознанным, менее глубоким. Рейлинн почувствовала, как напрягаются мышцы под её щекой, как учащается пульс. Он просыпался. Она замерла, не дыша, надеясь, что, возможно, он просто перевернётся и уснёт снова. Но Клаус не был из тех, кто долго приходит в себя. Он проснулся резко, как будто и не спал. Тысячелетие паранойи давало о себе знать. — Рейлинн, — сказал он, и голос его был хриплым после сна, но в нём уже прорезались знакомые нотки, — Ты проснулась. Она не подняла головы. Не могла. Боялась встретиться с ним глазами. И даже не могла точно ответить самой себе, чего же такого она боится увидеть в его глазах. — Да, — прошептала она в его шею, — Проснулась. — Ты долго спала, — в его голосе появилась лёгкая усмешка, — Я уж думал, ты решила устроить здесь лежбище. Рейлинн почувствовала, как кровь снова приливает к щекам. Он издевается. Конечно, издевается. Даже сейчас, после всего, он не мог удержаться. — Я не планировала, — пробормотала она, — Это… вышло случайно. — Случайно, — повторил он, и усмешка стала отчётливее, — Ты случайно упала на меня и проспала несколько часов? Очаровательно. Она подняла голову. Их взгляды встретились. Его глаза, голубые, ясные, с лёгкой поволокой только что проснувшегося человека, смотрели на неё с тем самым выражением, которое она так хорошо знала. Насмешка. Игривость. И, конечно же, лёгкое превосходство, куда без него. — Ты… — начал он и замолчал. Его взгляд скользнул ниже, к её шее, к плечам, к ключицам, которые виднелись из-под спутанных волос. Рейлинн проследила за его взглядом и только сейчас осознала, что волосы — это всё, что её прикрывает. И то не везде. — Не смотри! Она дёрнулась. Это было инстинктивное движение, совершенно не обдуманное, не контролируемое. Рейлинн просто хотела прикрыться. Или закрыть ему глаза. Или сделать хоть что-то, чтобы он перестал смотреть на неё этим своим насмешливым, прожигающим взглядом. Но она не рассчитала ни силы, ни скорости, ни того, как изменились её мышцы и рефлексы. Она просто оттолкнулась от его груди, чтобы сползти в сторону, и в этом движении её ладонь скользнула выше и встретилась с его челюстью. Звук получился глухим и слишком громким для утреннего леса. Рейлинн замерла. Клаус замер тоже. Его голова дёрнулась в сторону от удара. Не сильно, ему даже больно не было, несмотря на то, что на его щеке проступило лёгкое покраснение, как раз там, где её ладонь соприкоснулась с его кожей. Он медленно, очень медленно повернул голову обратно и посмотрел на неё. В его глазах не было гнева. Только удивление. Чистое, искреннее, почти детское, которое так не вязалось с его обычным выражением лица. И от этого Рейлинн стало ещё хуже. — О боже, — выдохнула она, — Клаус, я… я не хотела. Я просто… ты смотрел, и я… Это вышло случайно. Я просто… — Дорогуша, — перебил он. Рейлинн вздрогнула. Вопреки её опасениям, в уголках его губ уже зарождалась знакомая, ленивая усмешка. Та самая, которая появлялась, когда он находил ситуацию забавной. — Я понял-понял, — он поднял руки, как бы демонстрируя свою обезоруженность, — Твои глаза выше. — Ты… — начала она и замолчала, потому что не знала, что сказать. Сказать, что он наглый? Как будто кто-то этого не знает. Желание извиниться за удар пропало напрочь. Клаус смотрел на неё. Его взгляд задержался на её лице: на раскрасневшихся щеках, на смущённых глазах, на прикушенной губе. Он не смотрел ниже. Ни на шею, ни на плечи, ни туда, где волосы уже не прикрывали то, что должно быть прикрыто. А потом он неожиданно подался вперёд, отрываясь от ствола дерева, на которое опирался всю ночь. Рейлинн вздрогнула, но не отстранилась. Боялась, что потеряет равновесие и кувырком свалится на землю. Едва не столкнувшись лбами с Рейлинн, он повёл плечами, сбрасывая с себя пальто. — Держи, — сказал он, набрасывая тяжёлую ткань ей на плечи, — Простынешь. Пальто, сохранившее тепло его тела и его запах, мягко опустилось на плечи, мгновенно согревая. Рейлинн закуталась в него, чувствуя, как что-то в груди расслабляется. Ей всё ещё было стыдно, всё ещё хотелось провалиться сквозь землю, но уже не так сильно, как несколько минут назад. — Спасибо, — прошептала она. Клаус усмехнулся. — Не за что, — сказал он, — Хотя должен признать, вид был впечатляющий. — Клаус! — Что? — он поднял брови, изображая невинность, — Тебе следует научиться принимать комплименты. Рейлинн толкнула его в грудь, но на этот раз легонько, не прикладывая силы. Просто так, чтобы обозначить границу. Чтобы он понял, что его шутки не уместны. Но, кажется, Клаус был другого мнения. Как всегда. Он театрально откинулся назад, прикладывая руку к груди, и издал болезненный стон, которому позавидовали бы лучшие актёры Бродвея. — Ты жестока, — сказал он, и в его голосе звучала такая неподдельная, почти детская обида, что Рейлинн невольно закатила глаза, — Сначала бьёшь меня по лицу, теперь толкаешь. И это после того, как я дал тебе своё пальто. — Ты дал мне пальто, потому что я голая, — возразила она, чувствуя, как краска снова заливает щёки, — Это базовый минимум для джентельмена, коим ты себя называл. — Базовый минимум, — повторил он, прижимая руку к груди, словно она только что проткнула его кинжалом, — Я спас тебе жизнь. Держал тебя, пока ты превращалась в волчицу. Сидел с тобой всю ночь в лесу. И это базовый минимум? Ты ранишь моё сердце, Рейлинн. Рейлинн открыла рот, чтобы ответить, и закрыла. Потому что он был прав. Он действительно был здесь. Не ушёл, не бросил, не сказал «сама разбирайся». Сидел с ней, пока она билась в агонии, держал, даже когда ломала ему пальцы. И это всё несмотря на то, что его явно обидели сказанные ею слова. Тогда в баре. Она опустила глаза, плотнее кутаясь в его пальто. Что дальше? Они разговаривали как ни в чем не бывало, но Рейлинн знала, что Клаус не из тех, кто так легко отпускает обиду. И уж тем более, забывает её. Она не хотела, чтобы эта ссора висела над ними дамокловым мечом. А значит, придётся об этом поговорить. — Клаус, — сказала она, и голос дрогнул, — Я хочу извиниться. За тот разговор. Клаус молчал. Его лицо было непроницаемым, но он не перебивал. По крайней мере, он был готов слушать, а не скинул её, чтобы уйти, или не перевёл тему. — Ты был прав, — продолжила она, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, — Я сомневалась. Я сомневаюсь во всём. В тебе, в себе, в том, что мы делаем. Это часть меня. А ведь когда-то это было не так. Она умела доверять без оглядки, не искала скрытых мотивов. Она шмыгнула носом, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. Рейлинн не знала, по кому лились эти слезы — только ли по ссоре с Клаусом или по прошлой себе? — Я не должна была говорить тебе, что не знаю, кому верить. Не должна была заставлять тебя думать, что я выбрала Элайджу. Я испугалась. Испугалась того, что не вижу всей ситуации. Вы тысячу лет участвуете в интригах и заговорах. Знаете, как всё устроено. Но я — нет. Клаус всё также молчал. Не торопил её, давал перевести дыхание, собраться с мыслями и продолжить. — Я знаю, это не оправдание, — продолжила она, — Но в моём прошлом случилось кое-что. Это сломало меня. Надломило моё доверие к людям. Я не хочу говорить, что именно, но… это было больно. Поэтому мне сложно было полностью довериться только твоим словам и опыту, пока я сама не научусь разбираться. Она замолчала, чувствуя, как слёзы текут быстрее. — Но у меня было время всё обдумать, посмотреть на ситуацию с разных сторон. Дать кольца оборотням — правильное решение. И я понимаю, почему ты хочешь их верности. Это не станет провокацией к войне, к ней и так все готовы. Но это станет гарантией защиты. Хэйли, ребёнка. Нас всех. Мне жаль, что я всё обдумала после того, как обидела тебя. Мне не стоило сомневаться, не стоило думать, что ты хочешь начать войну, а не защитить ребёнка. Прости меня. Она замолчала, не в силах продолжать. Слёзы текли по щекам, капали на его пальто, оставляя тёмные пятна. Клаус смотрел на неё. Смотрел так долго, что Рейлинн уже начала думать, что он не ответит. Его молчание пугало больше, чем крики. Она не знала, куда себя деть, куда сбежать от бесконечного ожидания. А потом вздрогнула от неожиданного прикосновения. Пальцы Клауса коснулись её щеки, чтобы вытереть слезу. Потом другую. Он не говорил ничего. Не говорил, что прощает. Не говорил, что понимает. Он просто вытирал её слёзы. И этого было достаточно. Рейлинн закрыла глаза и прижалась щекой к его ладони. Неосознанно. Инстинктивно. Как тогда, в облике волка, когда она тыкалась носом в его руку, прося прощения. — Клаус? — голос Рейлинн прозвучал тихо, неуверенно. Он убрал руку. — Всё в порядке, — сказал он, и его голос был таким спокойным и ровным, что в нём не было слышно ничего. Ни гнева, ни насмешки, ни обиды, — Ты сказала то, что хотела. Я услышал. — И? — спросила она, глядя на него с надеждой и страхом одновременно. — И, — повторил он, — Посмотрим. Не «я прощаю». Не «всё хорошо». Не «забудем». «Посмотрим». Рейлинн кивнула. Этого достаточно. Она вытерла остатки слёз, глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. Тело всё ещё болело, ноги дрожали, но в груди стало легче. — Ты наверное хочешь знать, что вчера произошло? — Не особо. Пока ты разминала лапы, я дозвонился как до Элайджи, так и до Хэйли. Марсель не при чем, и она уже вернулась на болота. В безопасности. Ну, не считая того, что они с твоим братом на пару с ума сходят из-за факта твоего превращения, — он хмыкнул, но это было похоже на смешок, — Ты хороша в том, чтобы сводить людей с ума, Рейлинн. Рейлинн не заметила, как под конец его речи, снова уткнулась в его плечо. Бедный Томми. Он ведь так отчаянно просил её не уезжать, остаться с ним. Хэйли и впрямь в порядке, вся её затея оказалась такой бессмысленной и глупой, что вновь хотелось выть. Но сначала увидеть родных. — Нам нужно возвращаться, — сказала она, — Томми, наверное, с ума сходит. — Наверное, — согласился Клаус. Она попыталась подняться. Опираясь на дерево позади Клауса одной рукой, другой придерживая его пальто, которая всё норовила соскользнуть с плеча, она встала на колени. Мир качнулся, голова закружилась, перед глазами поплыли тёмные пятна. — Всё в порядке, — сказала она, скорее себе, чем ему. Она попробовала встать на ноги. И тут же чуть не упала. Ноги подкосились. Слишком ватные, непослушные, не способные сейчас выдержать даже собственный вес. Рейлинн дёрнулась, пытаясь ухватиться за дерево, но промахнулась. Она уже летела вниз, когда сильные руки подхватили её. — Осторожнее, — сказал Клаус, и в его голосе не было насмешки. Только усталость и, Рейлинн надеялась, что ей не показалось, переживание, — Ты ещё слаба. Он подхватил её под колени и за спину с такой лёгкостью и небрежно, как будто она ничего не весила. Что впрочем наверное и было таковым для первородного гибрида. Рейлинн вскрикнула от неожиданности и обхватила его за шею, боясь упасть. — Клаус! — выдохнула она, — Ты… что ты делаешь? — Несу тебя, — ответил он, — Что, не видно? — Я могу идти сама! — Не можешь, — сказал он спокойно, — Ты только что чуть не упала. Рейлинн хотела возразить, но слова застряли в горле. Потому что он был прав. Ноги не слушались, голова кружилась, и если бы он не подхватил её, она бы точно рухнула на землю. Она замолчала, чувствуя, как жар заливает щёки. Его пальто в этом положении почти ничего не прикрывала. Оно сползло, обнажая плечи, ключицы, и Рейлинн отчаянно пыталась натянуть его повыше, не выпуская его шеи. Клаус, естественно, заметил. — Не стоит так стараться, — сказал он, и в его голосе появилась знакомая усмешка, — Я уже всё видел. — Клаус! — Что? — он посмотрел на неё с самым невинным видом, — Ты сама вроде хотела, чтобы я был откровенен, говорил честно и прямо. Или я что-то не так понял? Она хотела сказать что-то колкое, язвительное, то, что поставило бы его на место. Но слова не шли. Только смущение и какая-то странная, почти глупая благодарность за то, что он пытается вернуть их прежний стиль общения. — Ты невыносим, — сказала она наконец. — А ты — прекрасна. Рейлинн замолчала, не зная, что на это ответить. Да и нужно ли? Обычно, когда доходило до того, что они бросали в сторону друг друга этими двумя прилагательными, то на этом разговор и обрывался. Либо они начинали говорить о чём-то другом, но сейчас в голову ничего не шло. Поэтому Рейлинн просто позволила себе прижалась щекой к его плечу, закрыть глаза и задремать. Слабость, проснувшаяся вместе с ней утром, и не думала отступать, а она устала ей сопротивляться. Сквозь дрëму она почувствовала, как Клаус прижал её крепче, словно напоминая, что она в безопасности, что может не бояться, ведь ей не позволят упасть. И это отчего-то вызвало улыбку. Его руки были надёжными, не настолько горячими, чтобы обжигать, но достаточно, чтобы согреть. Она прижималась к нему, чувствуя, как под щекой бьётся пульс, как движутся мышцы под кожей, когда он перешагивает через корни или обходит кусты. Ей было немного стыдно за свою беспомощность, но сил на споры или новые попытки самостоятельного передвижения не было. — Скоро придём, — сказал Клаус, Рейлинн кивнула, не поднимая головы. Она боялась увидеть то место. Ту дорогу. Тот асфальт, на котором остался убитый ею мужчина. Она не хотела вспоминать. Не хотела думать о том, что произошло несколько часов назад. О том, как она ехала за Хэйли, как на дорогу выскочил мужчина, как раздался удар. Как она убила человека. Рейлинн зажмурилась, прогоняя воспоминание. Оно было слишком свежим, слишком болезненным. Но в глубине души она знала, что не сможет от него убежать. Лес кончился внезапно, как будто кто-то провёл невидимую черту, за которой деревья расступились, уступая место серому асфальту и бледному небу. Либо это Рейлинн слишком глубоко ушла в собственные мысли. Клаус остановился. Рейлинн подняла голову и посмотрела вперёд. Дорога была пуста. Ни тела, ни крови, ни осколков. Только её разбитый форд, который достался от отца, стоял на обочине, смятый, искорежённый, с выбитыми стёклами и вмятым капотом. И никого больше. — Где… — начала она и замолкла, потому что голос сорвался. — Я распорядился, — спокойно сказал Клаус, словно речь шла о выборе того, чем они будут ужинать — китайская или французская кухня, — Пока ты спала, я связался с Элайджей. Он всё убрал. — Убрал? — переспросила она, чувствуя, как внутри поднимается тошнота, — Как… как можно убрать человека? Он же… он был… — Мёртв, — закончил за неё Клаус, — И его тело не должно было оставаться на дороге до утра. Он поставил её на ноги, осторожно придерживая за плечи, пока она не обрела равновесие. Рейлинн пошатнулась, но устояла. Вцепилась в его руку, боясь отпустить. — Его звали… Боже, Клаус, я не знаю, как его звали, — прошептала она, — Я даже не знаю, кем он был. Слёзы снова подступили к глазам. Рейлинн не сдерживала их, они текли по щекам, скрывались в складках пальто. Она чувствовала, как внутри поднимается волна вины, стыда, отчаяния. Она убила человека. Не вампира, не оборотня, не ведьму. Человека. Обычного, живого человека, у которого, возможно, была семья, дети, кто-то, кто ждал его дома. — Рейлинн, — голос Клауса вырвал её из водоворота мыслей, — Посмотри на меня. Она подняла голову. Его лицо было серьёзным, без привычной игривой или язвительной ухмылки. Только спокойствие и какая-то холодная решимость. С такой либо говорят что-то, что спасёт человека, либо окончательно добивают. Рейлинн отчаянно надеялась на первый вариант, но готовилась ко второму. — Я навёл справки, — сказал он, — Пока ты спала. Она моргнула, не понимая. — О нём, — пояснил Клаус, кивнув на пустую дорогу, — О том мужчине. Я попросил своих людей проверить, кто он и откуда. — И? — спросила она, чувствуя, как сердце забилось быстрее. Клаус помолчал секунду, видимо, подбирая слова. И эта секунда показалась ей безумно длинной. Она длилась в разы больше, чем те часы, когда ломались её кости. Рейлинн спасал лишь взгляд Клауса. Он был прямым, спокойным, без тени сомнения. Несомненно честный. — Его звали Уолтер, — сказал он, — Тридцать восемь лет. Безработный. Наркоман со стажем. Рейлинн слушала, задержав дыхание, и даже не замечая этого за собой. — Трижды судим, — продолжил Клаус, и его голос стал жёстче, — За насилие. Над женщинами. Первый раз — в двадцать три, избил свою девушку до полусмерти. Второй — в двадцать девять, напал на женщину в подворотне и изнасиловал её. Третий — в тридцать пять, снова избиение. Она почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Он вышел по УДО за три месяца до этого, — Клаус смотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде не было ни капли сомнения, — Соседи говорили, что он снова начал употреблять. Что слышали крики из его квартиры по ночам. Что боялись, что он снова сорвётся. Рейлинн молчала. — В ту ночь он был под кайфом, — сказал Клаус, — Сбежал из реабилитационного центра, куда его отправили по решению суда. Шёл по дороге, потому что не знал, куда идти. Не соображал, что творит. Он замолчал, давая ей время переварить услышанное. Рейлинн смотрела на него, впитывая каждое слово. Она верила ему. Полностью, безоговорочно, не задавая вопросов. Потому что он был здесь. Потому что он держал её, когда она превращалась в чудовище. Потому что он нёс её на руках, укрывал своим пальто, вытирал её слёзы. Потому что она решила, что теперь она будет доверять ему. Не сомневаться. Не искать подвох. Не ждать удара в спину. Просто верить. Иначе её извинения ничего бы не стоили. — Ты не виновата, — сказал Клаус, и в его голосе появилась твёрдость, которой Рейлинн сейчас отчаянно не хватало, — Ты не могла знать. Ты не могла предотвратить это. Он выскочил на дорогу, а ты не успела затормозить. Это не твоя вина. Она кивнула, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Но я… — начала она и замолкла, потому что голос дрогнул. — Ты спасла мир от ещё одного насильника, — сказал Клаус, и в его голосе прозвучала твёрдая уверенность, — Это не делает тебя убийцей. Это просто случайность, которая, возможно, была не такой уж ужасной. Рейлинн посмотрела на него. — Что? — Он был ничтожеством. Я бы даже сказал, ты выступила, в некотором роде, санитаром. Он бы умер от дозы рано или поздно, но, возможно, перед этим успел бы снова над кем-нибудь надругаться. Не стоит тебе переживать из-за этого мусора. Она закрыла глаза и глубоко вздохнула. Воздух был холодным, пахло утренней росой и гарью, которая не успела выветрится за ночь. Или Рейлинн этот запах мерещится? Но в груди стало легче. Не полностью, конечно, вина никуда не делась, она всё ещё была там, глубокая, острая. Но теперь к ней примешивалось что-то ещё. Облегчение. — Спасибо, — прошептала она, — Спасибо, что узнал. Спасибо, что сказал. Клаус молча кивнул. Он не сказал ей, что правда была лишь в наркотиках. Что мужчина был обычным человеком, который просто шёл по дороге. Что он не был насильником, не был судим, не избивал женщин. Он не сказал ей этого, потому что знал — эта ложь стоила того. Она была нужна. Она помогала ей дышать. Она давала ей возможность смотреть вперёд, а не оглядываться назад с ужасом. И ради неё он был готов врать. Бесстыже, не моргнув глазом, смотреть ей прямо в глаза и говорить то, что она хотела услышать. Потому что её покой стоил больше, чем правда о мертвеце, которого уже не вернуть. В конце концов, он совершал поступки и похуже этого. Рейлинн перевела взгляд на свою машину. «Форд» стоял на обочине, смятый, искореженный, с выбитыми стёклами и вмятым капотом. Когда-то он был единственным, что связывало её с отцом — старый, надёжный автомобиль, который они вместе чинили в гараже. Теперь он был грудой металла. — А машина… — начала она и замолкла, потому что голос снова дрогнул. — Всё, — сказал Клаус, — Не подлежит восстановлению. Она кивнула, чувствуя, как внутри что-то обрывается. — Жаль, — прошептала она, — Очень жаль. — Это просто машина, — сказал Клаус, и в его голосе прозвучало лёгкое недоумение, — Таких много. — Таких больше нет, — ответила она, не глядя на него, — Эта была… от отца. Он замолчал. — Мы вместе её чинили, — продолжила она, и слова лились сами, без её воли, — Когда я была маленькой. Он учил меня, всегда шутил, что я прирождённый механик. Он был смешной. Старомодный. Но он любил меня. И эту машину. Он говорил, что она переживёт нас всех. Рейлинн замолчала, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — И вот, — сказала она, — Не пережила. Клаус смотрел на неё. Долго. Внимательно. А потом сделал то, чего она не ожидала. Он подошёл к разбитой машине и положил руку на капот. И прикосновение было таким осторожным, почти нежным, как будто он прощался с живым существом. — Твой отец был прав, — сказал он, не оборачиваясь, — Эта машина пережила многое. Она привезла тебя в Новый Орлеан. Она была с тобой, когда ты встретила Хэйли. Когда ты узнала правду о себе. Она была частью твоей истории. Он повернулся к ней. — Но история не заканчивается на этом, Рейлинн, — сказал он, и в его глазах было что-то, от чего у неё перехватило дыхание, — Машина сломалась. Ты — нет. Ты здесь. Ты жива. И это главное. Она смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Клаус подошёл к ней, взял за руку и повёл к своей машине, которая стояла в нескольких метрах, скрытая ветвями деревьев. — Садись, — сказал Клаус, открывая перед ней дверцу, — Поехали. Рейлинн послушно забралась на сиденье. Кожаное кресло было мягким, тёплым, и она почувствовала, как усталость снова наваливается, прижимая к подголовнику. Клаус же обошёл машину, сел за руль. Завёл мотор и повернулся к ней: — Пристегнись. Рейлинн потянулась к ремню, но пальцы не слушались. Они дрожали, скользили по пряжке. Клаус вздохнул, перегнулся через неё и пристегнул сам. — Ты сегодня бесполезна, — сказал он, но в голосе не было злости. — Прости, — прошептала она. — Не извиняйся, — ответил он, выруливая на дорогу, — Ты имеешь право быть слабой. По крайней мере, сегодня. Она хотела ответить, но слова застряли в горле. Она смотрела в окно на проплывающие мимо деревья, на серое утреннее небо, и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё вчера она была ведьмой. Сегодня же она ещё и оборотень. Ещё несколько дней назад она ссорилась с Клаусом, и казалось, что добиться перемирия будет сложно. Сегодня она лежала на нём голая, плакала в его пальто и чувствовала, как внутри неё что-то меняется. — Клаус? — Ммм? — Спасибо. — Всегда пожалуйста, дорогуша, — он бросил на неё быстрый взгляд, — Поспи. Я отвезу тебя на болота, ещё пара часов у тебя есть. Рейлинн не стала спорить, не стала спрашивать, с чего он взял, что ей нужен сон. Видимо, по ней всё было очевидно. Она отвернулась к окну и наблюдала за сменяющимися пейзажами, пока веки окончательно не потяжелели, и она не провалилась в темноту.