Говорящая с призраками

Мир изменился. Он стал резче. Краски в нём поблёкли, уступив место серебристо-серым оттенкам, в которых она видела то, чего раньше не замечала. Движение воздуха. Тепло, исходящее от живых существ. Пульсацию крови под тонкой кожей. Рейлинн лежала на чём-то мягком. Вернее, на ком-то. Она чувствовала, как поднимается и опускается грудная клетка под её боком, слышала ровное, сильное и уверенное биение чужого сердца. Это был Клаус. Он так и не ушёл. Рейлинн попыталась поднять голову, но тело не слушалось. Оно было другим. Тяжёлым, сильным, неуклюжим. Она опустила взгляд на собственные руки, но с запоздалым ужасом осознала, что теперь у неё лапы вместо рук. Белоснежные и когтистые. — Рейлинн. Голос пробился сквозь шум в ушах. Низкий, хриплый, знакомый. Она дёрнула ушами, инстинктивно, сама не понимая, как она это сделала, и почувствовала, как они движутся независимо от неё, ловя звук. — Рейлинн, ты меня слышишь? Она слышала. Но не могла ответить. Язык — длинный, чужой не слушался. Горло издало только тихий, гортанный звук, больше похожий на рычание, чем на речь, на которую она теперь была не способна. Клаус под ней напрягся. Рейлинн чувствовала, как его мышцы сократились, как участился пульс. Разница всего в несколько ударов, но она уловила это. Её слух стал острее, как и все остальные органы чувств. Ещё одним открытием стало то, что она чувствовала не только его тело под собой. Она чувствовала его настроение. И Клаус явно был зол. Его челюсти были сжаты, мышцы напряжены, а дыхание прерывистым. Рейлинн дёрнулась. Неосознанно, инстинктивно. Совсем как животное, которое проснулось в незнакомом месте и не понимает, как здесь оказалось. Она рванулась вперёд, срываясь с его колен, и приземлилась на все четыре лапы в нескольких метрах от него. Клаус мгновенно вскочил на ноги. Он смотрел на неё так, словно видел впервые. Изучал. Оценивал. И в его глазах действительно всё ещё была злость. — Рейлинн, — позвал он снова, в его голосе звучала знакомая сталь, — Спокойно. Это я. Клаус. Она знала. Помнила его имя, его лицо, его голос. Но тело не слушалось. Внутри неё боролись две сущности: одна хотела остаться, другая — бежать со всех ног. Или лап. Бежать далеко, в лес, туда, где нет этих резких запахов и ярких звуков, где можно спрятаться, зализать раны, прийти в себя. Она сделала шаг назад. — Не надо, — Клаус шагнул вперёд, и в его голосе прозвучало раздражение, — Не начинай. Я не хочу за тобой бегать. Она оскалилась. Сама не зная зачем. Просто инстинкт, древнее «отойди», которое не контролировалось разумом. Но за этим оскалом был страх. Она не боялась Клауса, Рейлинн боялась себя. Того, что происходит. Клаус остановился. Его челюсти сжались, на скулах заиграли желваки. Он смотрел на неё, и в его взгляде она заметила что-то, от чего ей захотелось прижать уши и зажмуриться. — Ты серьёзно? — спросил он, и его голос стал холоднее, — Ты сейчас собираешься напасть на меня? Или сбежать? Рейлинн не ответила. Не могла. Она стояла, низко пригнувшись к земле, готовая в любой момент сорваться с места. Шерсть на загривке встала дыбом, хвост поджался, уши прижались к голове. Клаус не двигался, не отводил взгляд. — Знаешь что, — сказал Клаус, махнув рукой, — беги. Если тебе так легче. Я не буду тебя останавливать. Он отвернулся. Это движение ударило сильнее, чем любой крик. Он отвернулся от неё. Как тогда, в кафе. Как тогда, когда сказал, что она сделала свой выбор. Рейлинн смотрела на его спину, на его напряжённые плечи, на его руки, сжатые в кулаки, и чувствовала, как что-то внутри неё ломается. Она развернулась и побежала. Лес принял её. Ветки хлестали по морде, лапы скользили по мокрой траве, но она не останавливалась. Бежала, не разбирая дороги, не зная, куда направляется. Просто прочь. Прочь от запаха крови и гари. От всего мира. От этого дня, который не давал ей передышки. А потом она услышала шаги за спиной. Клаус бежал за ней. Она ускорилась. Прыгнула через поваленное дерево, перемахнула через ручей, пролезла под низко нависшими ветками. Но он не отставал. Зачем преследует её? Чего хочет? Она выбежала на поляну. Просторное, открытое место, окружённое старыми дубами. Здесь было тише. Здесь запахи не душили, а звуки не резали слух. Рейлинн остановилась посередине, тяжело дыша, и развернулась. Клаус стоял на границе леса. Он не приближался. Просто стоял, прислонившись плечом к стволу дерева, и смотрел на неё. Его грудь вздымалась чаще обычного, но он не выглядел уставшим, несмотря на то, что гонялся за ней в человеческом облике. — Ты закончила? Или планируешь бегать до утра? Рейлинн оскалилась. Шерсть на загривке встала дыбом, уши прижались к голове, хвост низко опустился. Всё её тело кричало о враждебности, о готовности защищаться. Но внутри, глубоко, под слоем страха и злости, что-то дрожало. — Что, хочешь напасть? — Клаус усмехнулся, — Нападай. Посмотрим, что из этого выйдет. Она не нападала. Стояла, глядя на него, и не могла пошевелиться. Ветер шевелил шерсть, где-то в лесу крикнула птица, а они стояли и смотрели друг на друга. И никто не мог отвести взгляд первым. Клаус сделал шаг вперёд. — Скалишься. Я по-твоему враг? Рейлинн молчала. Не могла ответить. Но она слушала, не убегала. — Я пришёл к тебе, — продолжал он, и его голос дрогнул, — Я предложил тебе место в своей жизни. Я доверил тебе то, что не доверял никому. А ты смотрела на меня так, словно я — враг. Тогда в баре. Да и сейчас тоже. Рейлинн замерла. Она смотрела на него. На его напряжённое лицо, на сжатые челюсти, на руки, которые он так и не расслабил. Он был зол. Всё ещё зол. Обида кипела в нём, как лава под коркой остывшей земли. Но он был здесь. Он пришёл ей на помощь. Рейлинн опустила голову. Уши, которые ещё секунду назад были напряжённо подняты, прижались к черепу. Хвост, который она держала низко, поджался ещё сильнее. Всё её волчье тело вдруг стало маленьким и уязвимым. Она смотрела на него снизу вверх, и из её горла вырвался звук, которого она не планировала издавать. Жалобный скулёж. Тихий, протяжный, полный тоски и страха. Рейлинн сама не узнала этот звук — он вырвался из неё помимо воли, как крик, который невозможно сдержать. Она скулила, прижимая уши, и чувствовала, как по морде текут солёные, человеческие слезы. Клаус замер. Его лицо дрогнуло от удивления и растерянности. Клаус смотрел на неё. Его лицо было неподвижным, но Рейлинн чувствовала, как внутри него что-то меняется. Злость не уходила, но что-то другое поднималось на поверхность, заставляя его плечи опускаться, а пальцы — разжиматься. — Рейлинн… — начал он, но замолк на полуслове, потому что она сделала шаг. Маленький, неуверенный, как у детёныша, который впервые выходит из логова. Лапа коснулась мокрой травы, и она замерла, глядя на него. Клаус не двигался. Только смотрел на неё, и в его глазах постепенно таяла ледяная отстранённость. Ещё шаг. Теперь она была ближе, на расстоянии вытянутой руки. Рейлинн чувствовала его запах, а под ним что-то ещё, глубокое, своё. Так пахнет тот, кому можно доверять. Так пахнет стая. Она протянула морду. Клаус не отшатнулся. Не напрягся. Только смотрел на неё, и в его взгляде не было ничего, кроме ожидания. Рейлинн ткнулась носом в его ладонь. Шершавая кожа, тёплая, живая. Она чувствовала биение пульса под тонкой кожей запястья. И снова заскулила — тихо, жалобно, прося то, для чего у неё не было слов. Прости. Пожалуйста, прости. Клаус не шевелился. Его рука замерла в воздухе, не касаясь её, не отстраняясь. Рейлинн чувствовала, как он колеблется. В нём всё ещё кипела обида, не давая расслабиться, не позволяя сделать первый шаг. — Ты… — начал он и замолчал. Она ткнулась носом сильнее, прижимаясь к его ладони, и снова заскулила. Ей было всё равно, что он злится. Всё равно, что они поссорились. Всё равно, что она не может сказать ему то, что нужно. Сейчас, в этом теле, с этим сознанием, она могла только так. Клаус выдохнул. Долго, шумно, с каким-то отчаянием. А потом его пальцы шевельнулись и осторожно, даже бережно, коснулись её морды. — Чёрт бы тебя побрал, — прошептал он, и в его голосе наконец-то не было злости, — Чёрт бы тебя побрал, Рейлинн. Он погладил её по лбу. Провёл пальцами по щеке, по шее, туда, где шерсть была мягче. Рейлинн закрыла глаза, чувствуя, как напряжение уходит, как тело расслабляется, как страх отступает. — Ты невыносима, — сказал он, и в его голосе появилась привычная усмешка, но она была мягче, чем обычно, — Ты знаешь это? Рейлинн открыла глаза. Посмотрела на него снизу вверх, и в её взгляде было всё, что она не могла сказать. Клаус убрал руку. — Ладно, — сказал он, отступая на шаг, — Ладно. Я понял. Ты не хочешь бежать. Клаус отошёл к дереву, прислонился спиной к шершавому стволу и скрестил руки на груди. Его лицо снова стало непроницаемым, но Рейлинн чувствовала, что он уже не злится на неё. По крайней мере, не так сильно. И, возможно, её это радовало даже больше, чем должно. Рейлинн отошла на несколько шагов туда, где трава была выше и приятно пахла чабрецом. В лесу было тихо, слишком тихо для обычного утра. Птицы молчали, звери затаились. Только ветер шуршал листвой да где-то далеко шумела дорога. Она прошлась по поляне. Лапа за лапой, медленно, без цели. Она не знала, зачем двигалась, возможно, просто новое тело требовало движения. Требовало исследовать, изучить, привыкнуть к новым ощущениям. Земля под подушечками лап была мягкой, влажной. Трава щекотала живот. Ветер шевелил шерсть. Клаус следил за ней. Она чувствовала его взгляд. Он был тяжёлым внимательным, не отступающим ни на минуту. Но в этом взгляде не было угрозы. Скорее обычное наблюдение. Она так смотрела на подруг на студентческих вечеринках, когда точно знала, что они собираются напиться, и ей придётся следить, чтобы они не наделали глупостей. А потом ещё и домой на себе тащить. — Знаешь, — сказал Клаус, и его голос нарушил тишину, — я никогда не думал, что буду сидеть в лесу и смотреть, как волчица изучает поляну. Она остановилась. Повернула голову, глядя на него. Он не смотрел на неё. Вместо этого его взгляд упал куда-то вдаль, туда, где лес встречался с небом. Но она чувствовала, что его слова обращены к ней. — Ты — самая прекрасная волчица из всех, что я видел, — сказал он, и в его голосе не было насмешки. Только тихая, почти грустная нежность, — А я видел многих. Рейлинн замерла. Слова пробились сквозь пелену звериного сознания и зацепились за что-то глубоко внутри. Она запомнит их. Даже сейчас, когда мир сузился до запахов и звуков, до инстинктов и древних позывов, она запомнит. Его голос. Его слова. То, как он смотрел на неё. Она продолжила бродить. Теперь медленнее, задумчивее, никуда не торопясь и не убегая. Лапа за лапой, она обходила поляну, чувствуя, как тепло разливается по телу. Как оно становится таким же своим и привычным, как человеческое. Клаус больше не проронил ни слова. Может, просто не хотел, может, понимал, что её сознание всё равно сейчас ей не принадлежит. Как минимум, наполовину. Он просто молча наблюдал, и его глаза в ночной мгле, казалось, тоже отливают золотом. А потом он сделал то, чего Рейлинн не ожидала. Он сел. Прямо на землю, прислонившись спиной к старому дубу. Вытянул ноги, расслабил плечи. Его поза кричала об обманчивой беззащитности. Видимо, даже тысячелетний гибрид устаёт от ночных пробежек по лесу. Рейлинн только сейчас заметила, как устало смотрят его глаза. Совсем без привычных чёртиков. Она подошла к нему. Не спеша, не боясь. Как к своему. Как к тому, кто не представляет угрозы. Клаус смотрел на неё, не двигаясь. Только когда она остановилась в шаге от него, он лениво приподнял бровь, словно спрашивая, что она задумала. Она легла. Прямо на него. Тяжёлое волчье тело опустилось на его колени, морда уткнулась в грудь. Клаус замер. На одно короткое и одновременно бесконечно длинное мгновение его дыхание остановилось, а потом он шумно выдохнул. Его рука легла ей на загривок. Пальцы осторожно коснулись шерсти, замерли, а потом начали медленно, успокаивающе гладить. Рейлинн не знала, уместно ли это слово по отношению к Клаусу, но его движения были ласковыми. Доверчиво прижавшись ближе, она закрыла глаза. — Ты тяжелая, — сказал он тихо, и в его голосе не было жалобы. Только констатация факта, — Ты знаешь это, Рейлинн? Она не пошевелилась. Только глубоко и шумно вздохнула, заставив Клауса усмехнуться. — Ладно, — сказал он, — Я потерплю. Он молчал. Долго. Так долго, что Рейлинн начала забывать, где они находятся, что произошло, почему она здесь. Она чувствовала, как усталость наваливается на неё. Всё тело тяжелело, веки слипались, дыхание становилось глубже и ровнее. Она боролась со сном, но силы покидали её. Рейлинн не заметила, как провалилась в темноту. Остались только ощущения: тепло его тела, мягкие движения пальцев, шум леса. И покой.