Перепутье

      Раз. Два. Три.       Нене падает в омут.       Здесь вода под ногами и мёртвая тишина, тишина загробная. У Нене с собой — разбитый фонарь и жгучий страх, от которого колени слабеют. Нене хочет упасть и проснуться; Нене хочет себя укусить и идти, идти, идти, пока можно, пока время есть.       Здесь совсем нет света. Он был, возможно, когда миры мёртвых и живых существовали неразделимо, но теперь Нене даже нет до этого дела. Зачем думать о чём-то таком мелком, неважном, когда ты падаешь из-за всего, на что натыкаешься, когда всё твоё тело — еле движущийся механизм, когда в голове ни одной мысли, и только нервы откликаются в каждой клеточке тела остро, ненормально. Это всё ненормально, и она, и Амане, и мир. И её желание разъедающее всё починить, когда она сама переломанная на ногах пытается устоять, отыскать, исправить.       Движение её еле передвигающихся ног слышно лишь из-за воды, что достаёт до икр, струится вокруг Нене кругами. Звук этот оглушающий, противный. Лишний. Только горе вода не смывает, не уносит с собой в какую-нибудь новую жизнь, жизнь получше. В этой жизни Нене не пришлось бы идти на тот свет.       Но нужна ей она? Может, там, где получше бывает и хуже?       У Нене нет ни вопросов, ни ответов; всё, что есть, — разбитый фонарь, прокушенная губа и мигрень. Усталость накатывает, и шаг становится ещё медленнее, отчаяннее, а руки и вовсе вдоль тела висят, будто ненужные рукава. Голова Нене — наполненная камнями коробка. Голова-безделушка, она ничем сейчас не поможет. И Нене тоже сейчас ничем никому не поможет, только идёт зачем-то в пустоту, страдает, ещё больше ломается. Почти плачет. Себе помочь хочет, может, себя спасти?       Раз. Два. Три.       Нене хочет, чтобы Ханако нашёл её и спас, вытащил, но Ханако нет больше. Вот так — раз — и не существует. Теперь только Амане есть, такой же разбитый и сломленный, если не больше. Теперь только Амане, которого самого спасать надо, и Нене идёт спасать, правда старается, да не получается, не выходит. И слёзы льются, в воду мёртвую капают, превращая её в воду горькую.       Плачь, Нене. Тебе, может, легче станет. Вода, говорят, жизнетворна. Что она тут делает тогда, вода эта?       Нене делает следующий шаг, через себе переступая, в себя же впиваясь пальцами уставшими, и падает. Тут не глубоко совсем, а ощущений — будто тонет. В голове звенит, под ногами обломки — в ступни впиваются. Действительно мир мёртвых — даже мёртвого не встретишь, только сама станешь. Сама станешь, сама себя погубишь. А ради чего, ради кого?       Ради мёртвого мальчика, который за тебя повторно умер бы.       Раз. Два. Три.