Пятьдесят оттенков Демона

            Небесный пожар полыхал над городом — опершись подбородком об острое колено, смуглокожий мальчик неподвижно сидел на подоконнике светленькой, относительно чистой и столь же относительно уютной мансарды. Вдалеке, за разномастными крышами, а кое-где и их традиционным отсутствием (в связи со странной налоговой ситуацией египтяне предпочитают надстраивать дополнительный нежилой этаж вместо нормальной крыши — вроде как что-то им там это помогает сэкономить. Хотя не знаю. Может быть они отказываются от крыш только потому, что не хотят в последствии ими ехать. Но утверждать не стану. В конце концов это исключительно моё предвзятое предположение). Так вот, вдалеке, почти у самого края видимости призывно поблёскивал лазоревый клаптик моря. И мальчик-египтянин смотрел на море; возможно, точно так же, как много веков назад смотрел на него настоящий мальчик — тот самый, облик которого я день ото дня до мельчайшей детали воспроизвожу снова и снова, бередя незаживающую рану в своей душе.       Воздух пах как-то по-особенному резко, пряно. Насыщенный неумолимым пустынным жаром, он за минувшее время, казалось, почти и не изменился. И мальчик-египтянин вдыхал его, несмотря на то, что дышать мне было вовсе не обязательно.       Сколько уже так просидел — не знаю. Замерев без движения, я размышлял — мысли мои мухами вились только лишь вокруг одного вопроса: что, африт меня дери, я вообще наделал?       Хотелось постучать головой о стену. Но это мне конечно вряд ли поможет.       Что ж, будем честны и разберём по порядку — я умыкнул волшебника. Отвратительного, невыносимого, мерзкого волшебника. Я умыкнул волшебника. Чтобы… что? Зачем? И во что я вообще ввязался?       Одинокий голубь с чёрно-рыжими крыльями и белым хвостом, стремительной тенью взвившись со всё ещё раскалённого тротуара, пронёсся аккурат под моим окном, чтобы исчезнуть где-то далеко-далеко — проводить закат, вольно паря в безграничном небе. Мальчик-египтянин вздохнул. Вот она, свобода — свобода парить, где хочется, мчаться за ветром, ни к чему не стремясь и ниоткуда не убегая. Как же мне её не хватало, этой свободы. И как же глупо я лишился её, насколько бездарно потратил…       Повернув голову, Птолемей задумчиво и печально посмотрел на криво застеленную постель, где, прикрытый тонким льняным покрывалом, лежал волшебник.       И глядел на меня широко распахнутыми глазами.       Я встрепенулся. Быстро же он оклемался, учитывая, как долго я держал его во сне посредством одного заклинания, в детальное описание которого мне вдаваться сейчас откровенно лень. (Крайне полезная, но энергоёмкая штука это заклинание сна, если хотите знать. Опытный дух вполне мог с его помощью избавиться от часовых-людей, захватить заложника или сотворить ещё что-то не менее интересное. Правда использовать его правильно очень непросто, и зачастую попытки приводят к необратимым последствиям — люди засыпают, скажем так, качественно. Навечно. Потому этот приём особой популярностью не пользуется и применяется исключительно в случаях крайней нужды).       Развернувшись, одним гибким движением моё тело соскользнуло с подоконника — смуглые ступни коснулись гладкого линолеума — Натаниэль смотрел. Молча смотрел — я сверлил его глазами в ответ, замерев на месте и ожидая закономерных вопросов. Ну?! Однако же тишина становилась гнетущей — будто бы кто-то поставил на паузу эту неловкую сцену, да так и оставил. Ну?!       — Мы в Египте, — глухо произнёс наконец я, не выдержав этой затянувшейся паузы. Мендрейк кивнул. Слабо кивнул и сощурился. — Это окраина Александрии. Сейчас… — Я не знал, что говорить — я почему-то ожидал абсолютно другой реакции. Но губы волшебника оставались сомкнутыми, а когда наконец раскрылись, кончик языка мучительно медленно просунулся между ними. Что-то царапнуло осознанием и стремительно, но не без некоторого неизменного достоинства я направился к раковине, скромно притаившейся в самом тёмном углу мансарды. Буквально спиной ощущая алчущий взгляд мальчишки, медленно наполнил мутный стеклянный стакан водой, медленно вернулся к постели и, присев на край, поднёс стакан к сухим и потрескавшимся губам волшебника. Он присосался жадно, но выпить слишком много я не позволил.       — Лучше? — Снова кивок. Да он издевается. — Ты у меня ничего расспросить не хочешь? — Вместо ответа он (что за дрянной мальчишка?) опять кивнул. — Ты ко всему прочему онемел, что ли? Пожалуйста, не надо меня обнадёживать. Я слишком стар. Не вынесу. Вполне могу умереть от счастья. Так что…       — …заткнись, будь добр.       Я поперхнулся остатком фразы.       — Чего?!       — Заткнись, говорю. — Клянусь, тому безразличию, с которым это было произнесено, даже гранитные статуи позавидовали бы — в них-то эмоций подчас бывает гораздо больше. — У меня голова раскалывается. Просто ужасно. — И медленно перекатил вышеупомянутую из стороны в сторону по подушке. — Злокозненный демон.       — Да, это я. — Общие абсурдность и нетипичность ситуации даже не позволили мне обидеться. Вместо этого я выплеснул остаток воды на носовой платок, сделал эффектный жест, подбавив немного магии, и водрузил получившийся ледяной компресс прямо на лоб мальчишки. Мне показалось, или он застонал от счастья? Впрочем, судя по внезапно оживившемуся лицу, как раз от чего-то другого. Губы его затряслись. — Ну так что, мой дорогой хозяин, готов ли ты наконец задавать вопросы?       Нат покосился недобро. М-да. Так и неси в этот мир хорошее. Так и неси.       — Так мы, говоришь, в Египте. — Голос Мендрейка прозвучал слабо, но угрожающе. Я грациозно кивнул.       — Именно так, мой дорогой хозяин.       — И что же мы здесь делаем, Бартимеус?       — Ну… — я неопределённо развёл руками (да, за что боролись, на то и напоролись, а оказывается я не продумал ответы. Это очевидный провал). — Ну, ты судя по всему лежишь, а я, стало быть, сижу.       — В Египте. В Александрии. — Нат покивал (это ей Богу становится лейтмотивом). — Странный выбор. Воистину, странный выбор. — И замолчал. Надолго. — Кажется, я предоставил тебе свободу, — протянул наконец раздумчиво.       — Кажется, ты просто-таки умолял о смерти, — насмешливо бросил я.       — Да, вероятно. — Он всё ещё выглядел отстранённым. — Но, тем не менее, мы в Египте. И что же?       Я неопределённо пожал плечами.       — Да бес его знает, что.       Губы волшебника искривились.       — Да уж. — Тёмные брови сошлись к переносице, образовав широкую складку. — И что дальше?       Я ответил честно.       — Пока не знаю.       Лицо Мендрейка как-то неаппетитно сморщилось, исказилось то ли глубокой задумчивостью, то ли глубокой скорбью.       — Я просто пытаюсь найти логику и мотивацию в твоих поступках.       — А, ну понятно. — Мне надоело сидеть, так что я принялся мерить комнатёнку шагами. — Как найдёшь, мне сообщи, окей? А то я как-то с ними тоже пока не знаком.       — Да ладно. — Слегка приподняв правую руку, волшебник тотчас уронил её на место и чертыхнулся себе под нос. — Верни меня назад.       — Не собираюсь.       — Это приказ.       — Да счас-с. Ты не в пентакле, Нат, так что прости.       Снова глухое молчание, до предела наэлектризованное нашим обоюдным раздражением. В этом молчании только его дыхание — хриплое, тяжёлое. Он явно пытался успокоиться, только это не слишком хорошо ему удавалось. И вот наконец тогда, когда я отвернулся, уж было решив, что мальчишка сегодня уже не откроет рот, он произнёс:       — Зачем? — Тихо так произнёс, слабо, почти по-детски. Взглянув на него я точно так, как более суток назад, в душной палате Лондона, снова увидел слёзы. — Зачем? — повторил волшебник. — Хочешь меня з-замучить?       Я передёрнул плечами.       — Нет… и…       — Хочешь, чтобы я умолял? Этого хочешь?       И снова я проделал какой-то маловразумительный жест. Слишком уж тяжело это всё было. Слишком неоднозначно. Вот буквально только что мы метали в друг друга молнии (что вполне естественно и вполне укладывается в привычное течение вещей), а вот теперь он плачет, и я всё ещё не знаю, что ему сказать. Потому что даже для себя самого не нашёл ответа.       — Послушай, Нат…       Нос у него покраснел и сморщился. Вместо ответа мальчишка тихонько шмыгнул этим своим покрасневшим носом.       — Я просто хочу, чтобы всё это закончилось. Так или иначе. Убей меня. Это ведь доставит тебе удовольствие. Разве нет?       — Лежачего бить. Тоже мне удовольствие, — пренебрежительно фыркнул я и, снова приблизившись, принялся промакивать лицо мальчишки тем платком, который, лёжа на его лбу, уже успел практически раскалиться. — Ты бы сырость не разводил. Нам тут вообще-то жить, если хочешь знать.       — Жить… — хохотнул волшебник. — Хочешь наблюдать, как я страдаю?       — Может и так. Но вряд ли. — Платок промок. — Они бы тебя загрызли. Набросились на беспомощного. Мерзость такая…       — Тебе-то какое дело…       — Ну… видимо какое-то всё же есть. — И я снова поднёс ему воды. — Видишь ли, — объяснил, — я ощущаю… некоторую ответственность. В некоторой степени, — верь — не верь, — но хочу помочь.       — И что, будешь вот так вот целыми днями меня поить? С ложечки кормить, зад подтирать?       — …Кхм… — а вот о последнем я как-то не подумал. — …Мыть, выносить за мной этот отвратительный горшок — ты собираешься? — продолжил, проигнорировав моё деликатное покашливание.       Требовалось срочно ответить.       — Да. Если так нужно, да. В конце концов, в купании тебя у меня уже имеется некоторый опыт.       — Вспомнишь такое… — Но он тем не менее улыбнулся.       — Тут «не забудешь», скорее.       — И что, будешь купать меня своим экстравагантным способом?       Протянув руку, я дружески коснулся его плеча.       — Ну что ты, малыш. На этот раз придумаю что-то круче.