Пятьдесят оттенков Демона

            Видимо сочтя, что разговор окончен, демон отвернулся — запрокинув голову, Натаниэль смотрел на него снизу вверх — на то, какие хрупкие у него лопатки и как сильно выделяется под смуглой кожей ряд округлых маленьких позвонков. Ручки-тростинки двигались — джинн возился с чем-то на разваливающемся от старости столике, но что это было Натаниэль рассмотреть не мог.       Да и не хотел. Он глядел на мальчика. Хрупкость его, бывшая лишь иллюзией, вызывала неописуемый липкий страх — не имеющая ничего общего с истинной сутью этого древнего существа, волшебника она не сбивала с толку, однако же пугала своим вопиющим несоответствием.       Лопатки двигались. Натаниэль наблюдал за джинном, бессильно сжимая зубы. Ещё совсем недавно ему казалось, что он просто-таки жаждет, всем своим существом желает только лишь смерти. Но было одно условие — смерти обязательно лёгкой, быстрой. Просто уснуть, и всё. А потом Натаниэль проснулся. Проснулся в Александрии. Если верить словам Бартимеуса, конечно.       Этим словам он ничуть не верил.       Нет, в том, где они находятся, Натаниэль ни сколько не сомневался. А вот касаемо остального…       Ему бы стоило вновь окунуться в спасительный омут вязкого безразличия. Но омут покрылся плотной ледяной коркой — стучи, не стучи — не пробить её. Волшебнику было страшно. Демоны опасны и коварны. Они обязательно причинят вред, буди у них появится на то хотя бы малейший шанс. И у Бартимеуса этот шанс появился вне всяких сомнений. У Бартимеуса, самого изворотливого, самого подлого, самого непредсказуемого из джиннов Натаниэля; того единственного, над кем у волшебника и прежде было так мало власти. Да, не стоило всё же играть с огнём, всё же не стоило снова вызывать Бартимеуса. Это, пожалуй, было первой ошибкой Натаниэля. Первой из череды несомненных прочих. Он неудачник. Он неудачник, слабак и трус, глупый тщеславный мальчишка, который всего лишился. Жалкий, беспомощный — теперь он в неописуемой дали во власти жестокого демона. И кто знает…       Лопатки двигались, что-то звенело, и мягкий, обманчиво уютный этот звук внезапно напомнил Натаниэлю светлый, далёкий образ — чайные чашки на кухоньке в старом доме, пухленькая фигурка, немного чадящий тостер… Это давно исчезло, давно закончилось. И для него, Натаниэля, всё тоже закончится очень скоро. Он не сумел, не справился. Он понесёт именно ту участь, которую заслужил.       Беспомощный инвалид.       Видела бы его… видела бы… она. Всё-таки хорошо. Всё-таки хорошо, что её не стало, что среди презирающих его, ненавидящих его, брызжущих ядом волшебников он не увидел её лица. Всё-таки хорошо, что её не…       Страшные какие мысли. Страшные, злые — Натаниэлю за них сделалось тотчас стыдно. А почему он подумал так? Не потому ли, что более всего боялся её презрения? Не потому ли, что понимал: самые светлые её надежды не оправдались. Он не оправдал их. Он всё испортил. И вот теперь.       Он до мельчайших деталей представил её улыбку — и устыдился снова.       Он не имеет права просто вот так лежать. Он не может превращаться в бесполезное, слабое, мерзкое… то, что ему самому противно.       Но что он может?       Сил у него мало. Сил у него после всего, сказать по чести, почти что нет. Если он применит какое-либо заклинание, Бартимеус с лёгкостью отразит его — это вероятнее всего будет стоить Натаниэлю жизни.       Так или иначе…       Он лихорадочно перелистывал в голове сотни прочитанных за долгие годы книг. Что же придумать? Что же такого выбрать?       Глаза Натаниэля были прикованы к мальчишке, который мальчишкой не был. Глаза постепенно сужались, губы раскрывались, готовясь произнести…       Мальчишка обернулся. Мягко, грациозно, как-то почти по-кошачьи. В правой руке он держал большую щербатую чашку. И ложку. В левой.       Губы сошлись в полоску, глаза расширились.       — Это бульон. Куриный. — Демон казался немного растерянным и смущённым. — Надеюсь вы не будете устраивать сцен, принцесса. Клянусь щупальцами Факварла, кормление тебя и без того процесс до крайности отвратительный.       Над чашкой курился пар. Поставив её на подоконник, демон подтащил к постели не внушающий доверия хлипкий стул и, взгромоздившись на него, подпёр подбородок ладонями в ожидании. Словно хотел убедиться в том, что Натаниэль не станет возражать. И снова волшебник заметил, какой он хрупкий — косточки на запястьях просто-таки приковывали глаза. Длинные, тонкие пальцы, узкие, не лишённые изящества ладони — руки волшебника, руки чрезвычайно талантливого волшебника. Быстрые и гибкие. Такими несомненно просто изобразить любую комбинацию сложных знаков.       Молчание затянулось.       — Где ты это взял? — спросил наконец Мендрейк, конечно же имея в виду бульон. Впрочем, многое другое так же подразумевалось в этом вопросе. Что это за дом, что за комната, почему они здесь и, наконец, что Бартимеус задумал?       — Курицу украл и сварил. Ещё вопросы?       — Нет. — Натаниэль покачал головой, но тут же добавил: — да.       Впрочем, терпение демона уже лопнуло. Трансформация произошла мгновенно — и вот над Натаниэлем уже нависает высокий юноша — минимум одежды, золото украшений, рельеф превосходных мышц.       Рассмотреть новую личину Бартимеуса как следует волшебник впрочем не успел. Мгновение, вдох — его приподняли за плечи, движение — подтянули, опёрли спиной о подушку.       — Так-то оно получше.       Следовало признать, действовал джинн достаточно аккуратно. Боли Натаниэль не почувствовал. Но о комфорте речи конечно же тоже ничуть не шло.       Прежде Натаниэля кормили его сиделки. Безукоризненно вежливые, деловитые и серьёзные, они молча подносили ложку за ложкой к его губам, а от прикроватного столика к подушке протягивали удобную трубочку, с помощью которой Натаниэль всегда при желании мог напиться. Осознавая свою беспомощность, снова и снова раскрывая, как жаба, рот, Натаниэль чувствовал себя невероятно несчастным. Однако же то, что происходило сейчас, было унизительным истязанием. С выразительным как гранитный валун лицом демон методично подносил волшебнику чашку. Делая глотки, Натаниэль даже вкуса не ощущал, так ему было плохо. Хотелось верить: Бартимеус тоже не получал никакого удовольствия от процесса. Но ведь зачем-то же делал это. А кто вообще может знать, что происходит в мыслях столь низменного, подлого существа.       Заставляя себя молча поглощать предложенное, Натаниэль мечтал лишь о том, чтобы это всё наконец закончилось. Он должен вернуться в Лондон. Должен. Хоть даже не знает пока, зачем.       Молча кипя от бестолкового гнева на собственное бессилие, Натаниэль набирался решимости. Он должен убедить Бартимеуса вернуть его обратно. А если не получиться — избавиться от демона. Так, как сможет. Или (последний вариант) спровоцировать джинна.       Чтобы смерть оказалась быстрой.

***

      Глубину той лужи, в которую сел, в истинном её масштабе я начал осознавать ещё на этапе курицы. Нет, в смысле я бы мог приготовить из этой птицы сотни изысканных блюд, а потом с музыкой и спецэффектами подать на помпезном блюде, однако же даже мне для этого требовалась какая-никакая полезная утварь. Да и ещё, к тому же, всякий раз, когда кашеварить вдруг приходилось мне, как-то так само собой подразумевалось, что употребляться данное безобразие будет уже без моего участия. Сейчас же даже на подобную милость рассчитывать как-то не приходилось, а потому я не стал выпендриваться. Птицу — в кастрюлю, кастрюлю — в руки, немного магии — и во всяком случае от голода мой хозяин склеить копытца уже не должен. Хотя, если рассуждать логически, какой он теперь хозяин? Но никакой или какой-то, а я, с какой стороны ни посмотри, в добровольном рабстве. Пришлось кормить.       Лицо Натаниэля было неописуемым. Изобразить тот спектр страданий, который успел на нём отразиться, даже мученикам в пыточных камерах редко удаётся настолько правдоподобно. Я происходящее благоразумно не комментировал, несмотря на то, что на язык просилась пара (десятков) остроумных, ехидных, достойных упоминания замечаний. Попридержу на будущее. В конце концов, у нас ещё тысячу раз такая возможность будет. Сколько там люди вообще живут?       Суп наконец закончился. А вот наши с Натом обоюдные страдания видимо пребывали в самом начале своей головокружительной карьеры. Что-то я предчувствовал такое, что-то нехорошее, гаденькое-прегаденькое.       — Ну и что дальше? — Для того, кого ещё тридцать секунд назад кормили буквально с ложечки, голос мальчишки звучал поразительно дерзко. — Я требую, Бартимеус, чтобы ты немедленно вернул меня в Лондон. Или иначе я буду вынужден.       Я отмахнулся салфеткой:       — Ой, Натти, брось.       Но в чём-то он был несомненно прав. Сколько мы вот так вот ещё протянем? Сколько он выдержит? А моего хвалёного великодушия хватит надолго ли?       Требовалось всё хорошо обдумать. И, как бы прискорбно это не звучало, требовалось обсудить. Просто отмалчиваться и гнуть свою линию я не могу. Это приведёт нас обоих к самым предсказуемым, разрушительным и фатальным последствиям, которых мне, по крайней мере пока что, совсем не хочется.       Давая себе время, я по-человечески медленно принялся мыть чашку. Долго вытирал, и только потом наконец вернулся к кровати. Нат наблюдал за каждым моим движением с каким-то нетерпеливым недоумением.       — В Лондон я тебя не верну, — припечатал я. Голос мой был мягок и сух. Занимаясь посудомоечными делами, я успел вернуться к личине Птолемея. Мендрейк его конечно уже перерос, но мне самому было в этом облике комфортно и очень больно (даже если для вас эти два понятия звучат слишком противоречиво). — В Лондоне тебя больше, признай, ничего не держит. А здесь, — Птолемей обвёл рукой нашу скромную комнатушку, — здесь мы совсем ненадолго. Скоро переберёмся куда-то получше. Мне только нужно немного времени, чтобы подумать.       Я говорил откровенно. Слишком откровенно, и был оттого рассеян. Я не сразу заметил, что Нат не слушает. Шёпот — вот, что заставило меня на него взглянуть. Взглянуть как раз вовремя для того, чтобы понять: он пытается прочесть заклинание отсылания. Этот дурак пытается…       Где-то на середине этого осознания я совершил прыжок. Обманчиво хрупкий, Птолемей тем не менее обладал достаточной для его возраста физической силой. Смуглая рука впечаталась в губы Мендрейка так, что его затылок с приятным звуком ударился о боковину кровати:       — Ты что, дурак?!       Он замычал, попытался вырваться, но какие там силы вообще у него остались? С тем, чтобы его держать, даже ребёнок справится, что мы с Птолемеем успешно и демонстрировали.       Я испугался. В первые секунды я испугался. Не потому, что верил: у Мендрейка меня отослать получится. Всё-таки того, что я был связан пентаклем, отсутствие приказов не отменяло, однако же действие его вкупе с местом, в которое я вернулся, как раненный пёс — домой, оказали на меня самое неблаготворное воздействие. Уж слишком жив оставался в памяти беспомощный мальчик на полу храма. Слишком остро я понимал: он без меня не справится. Он без меня умрёт. И теперь та моя боль, то моё отчаянье, та потеря — они как-то сами собой перенеслись на Ната. И я испугался. А через миг — разозлился.       — Хочешь расскажу тебе, что будет, если я уйду? Хочешь, расскажу? — Лёжа подо мной, он тяжело дышал. Двигались только глаза с расширенными зрачками. — Ты останешься лежать здесь. Ты будешь кричать в надежде, что тебя кто-нибудь услышит, что тебе помогут, что тебя поймут и доставят в Лондон. Ты ведь на это рассчитывал? Правда? Да? — Глаза остановились и сузились. Нат замычал. — Тебя не услышат. Потому что это нежилой дом, это старый дом. И ты будешь лежать здесь, изнемогая от жары — беспомощный, слабый, медленно умирающий от голода и жажды, в собственных испражнениях. Хочешь такого? Да? — Как же мне хотелось его встряхнуть. Как же хотелось — но я сдержался. Нат замычал опять, и я на секунду отвёл ладонь Птолемея в сторону. — Скажи, что не станешь делать глупостей. — Слабый кивок. — Скажи!       Снова кивок:       — Не стану. — Хриплым и колким шёпотом.       Медленно переместившись куда-то на уровень его колен, я осторожно через них перебрался, присел в изножье.       — Я забрал у шакалов добычу. И возвращать я её не намерен, Нат. Это нормально для вас, волшебников — подталкивать оступившегося и добивать упавшего. Они разорвут тебя на куски. Скорее рано, чем поздно. Мне это отвратительно. К тому же, — Птолемей потёр ладони, будто они озябли, — приятно хотя бы слегка досадить волшебникам. Как думаешь, ищут они тебя?       — Сомневаюсь. — лицо Натаниэля казалось абсолютно несчастным, и на какое-то мгновение мне его стало даже немного жаль.       — Поверь мне, — мягко произнёс я, — мне тоже не очень-то нравится быть твоей сиделкой. Но это лучшее, что пока я могу придумать. А если ты мне поможешь, подскажешь, что тебе нужно, ты обоим нам облегчишь задачу. Так скажи мне, чего ты хочешь.       Губы волшебника были сомкнуты, аура пестрила, мерцала цветами.       — Сме… — он как будто начал проталкивать слово сквозь горло. Несмог — и бросил. Начал сначала: — уме… — и замолчал опять.       Я наклонился над ним:       — Чего же?       — Умереть, — чётко и резко выдохнул он — бледный, напряжённый, вспотевший от усилия, с которым ради одного этого слова только что без сожалений себя ломал.       Я смотрел на него долго — в ауру и глаза. Я наблюдал, как его губы приоткрываются, как сбивается дыхание, и как волевым усилием становится вновь спокойным.       — Нет. Не хочешь, — тихо сказал наконец я. И отвернулся.       Это была правда, и Натаниэлю нужно время для того, чтобы её принять.       А сколько времени понадобится ему на то, чтобы принять меня с моими сомнительными инициативами?       На это, пожалуй, не хватит и жизни джинна.