Пятьдесят оттенков Демона

            Трубка от радиотелефона нашлась на кухне. На полочке. В третьем справа шкафчике от окна. В результате её поисков половина квартиры теперь пребывала в хаосе. В центре этого хаоса прямо поверх осколков разбитой тарелки сидел смуглокожий египетский мальчик, размашисто тыча пальцем в светящиеся цифрами кнопки. Там, где мой палец соприкасался с прорезиненным пластиком, чёрные следы оставались на белом фоне.       Не знаю, как и почему принял облик Птолемея. Опомнился в последний момент, когда усталый женский голос заговорил мне в ухо: «скорая помощь. Слушаю».       Я крепко сжимал запястье Натаниэля до их приезда. Мне казалось, что так он наверняка не умрёт, наверняка не исчезнет — я ведь его держу.       Мальчишка дышал тяжело, но всё же дышал, а воспоминания то и дело накатывали волнами.       Вот мы покупаем сладкую вату в парке. Я отрываю розовые клочья — и Нат смеётся.        «…Она открывается». — Нат недоумённо вращает в руках матрёшку.       Я ныряю за игольчатой ракушкой в подарок Нату. Я ненавижу воду.        «…Ты же не хочешь, чтобы я умер лёжа?». — Храм, Птолемей и страх.        «…особенно, когда он минует лимузин». — Китти восклицает: «о чёрт!», — а я так показательно равнодушен.       Мокрое ведро. Я только что окатил мальчишку, потому что мне стало скучно. «Проснись и пой!» Но что-то пошло не так. Я понял не сразу. Он напрягался, гримасничал, отчаянно пытался перевернуться набок. Отплёвываясь и отфыркиваясь от ледяной воды, он глядел на меня в ошеломлённой панике.       Если бы я знал заранее, что Натаниэль покалечил спину, стал бы подталкивать Китти?       А если бы знал, кого обрету в Мендрейке?       Форма у людей была не белоснежной, а красной. Почти, как кровь. Они появились внезапно, заполонив комнату запахами, телами и голосами. Кто-то потащил меня за свободную руку. Вырвавшись в гневе, я едва не сожрал нахала. Люди раскладывали что-то на прикроватном столике — иголки, шприцы, ватные диски, ампулы. Люди обступили Натаниэля со всех сторон.       — Руки от него уберите! Не троньте, ну?!       Я больше никогда не доверюсь людям. Я больше никогда не позволю.       Дородная рыжеволосая тётка, пахнущая спиртом и беляшами, обхватила хрупкого на её фоне Бориса за плечи, с силой потащила:       — Успокойтесь. Не стоит смотреть, голубчик. Давайте с вами выйдем и побеседуем. Расскажите мне подробнее, что случилось.       Оставаться человеком. Ради безопасности Ната всегда оставаться Могутеным.       Вопреки необходимости я заставил себя медленно вдохнуть и выдохнуть через нос, позволив моему телу расслабиться, последовать за тёткой. Но что рассказать? И ответить… как?       Я бы мог воспользоваться возможностями Могутена, мог бы открыть, как есть. Но это были человеческие игры. Игры, от которых я очень устал в союзе. Я просто хотел её никогда не видеть. Больше — никогда. Если увижу — убью, задушу, сожру. Я просто хотел, чтобы всё было в порядке с Натом. Если бы мог, я бы подхватил и унёс его. Прочь, прочь от двуличных людей, для которых убить другого — что-то вроде рыцарского поступка. Жертва любви. А как же… Если бы знал, что сумею его спасти, мы бы давным-давно оставили всё, исчезли. Только он был человеком. И единственными, кто знал, что делать, были сейчас только другие люди.       Я позволил своему лицу побледнеть, губам — задрожать, а телу безвольно обвиснуть в руках пахнущей беляшами участливой тётки.       — Помогите ему. Пожалуйста, помогите.       Кажется, мне попытались сделать укол в вену на руке. Кажется, я обругал кого-то на Древнешумерском. В остальном же следующие полчаса всё проходило практически так, как надо — в смысле я почти искренне истерил, заламывал руки, а потом, отплевавшись от предложенной успокоительной настойки, волком смотрел из угла. Понаехавшие же врачи занимались полезным делом — Нату поставили катетер, что-то вкололи, надели кислородную маску, кольцо на палец и, расстегнув пижамную рубашку, понатыкали чего-то на грудь.       Когда принесли носилки, я всполошился.       — Сам! Уберитесь!       Рыжая тётка:       — Тише, голубчик. Тише.       Я бы показал ей, где голубчики зимуют, но как-то мне было не до того. Только когда Ната погрузили в реанимобиль — белую машину с красным крестом и невыносимо орущей сиреной, я кажется позволил себе моргнуть и вдохнуть, внезапно вспомнив, что нормальные люди вообще-то делают это гораздо чаще.       Еду или не еду никто не спрашивал. Я без вопросов забрался внутрь и вцепился в Ната — он был холодный. Слишком холодный для того, чтобы быть живым.       В дороге его подключали к каким-то аппаратам, что-то вводили, а раз — ударяли током. Зачем это всё я понять не мог, но, наблюдая, пытался убедить себя в том, что именно так и нужно.       Бледное лицо под прозрачной зелёной маской. Я почему-то с неудовольствием отметил, что волосы у Ната лежат как попало — всклокочились, перепутались. Кажется, минувшие три дня Лиза его не расчёсывала и даже не купала. О последнем мне сообщал весьма неприятный запах. Впрочем, я всё равно оставался рядом. Это ничего. Это же всё поправимо.       Белые стены и белые лампы на потолке. Белое покрывало на синей каталке. Белый халат «наденьте». Шуршащие пакеты бахил — на ноги. Желтовато-белые от резиновых перчаток руки на ходу забирают у Ната кровь. Палец и вена. «Стабилен». Стабилен? Я прислушиваюсь, ни на минуту не отставая. «Вам нельзя в интенсивную терапию. Простите». Да мне плевать! Я уже оставил его, доверил, и пока гонялся за призрачной надеждой, что он поднимется, Ната едва не убили. А если бы не кольцо? Если бы… не… я бы просто исчез, испарился, так и не узнав, что случилось с ним.       К первой незаживающей ране — вторая?       Мерно пищащий аппарат, прерывистая линия на экране. Следует признать, медицина и техника Союза в сравнении с тем же Лондоном кажутся чем-то сюрреалистичным — уж слишком хороши.       Участливая медсестра предложила суп. Я тупо согласился — и тупо съел. Тёплая тяжесть растеклась по сущности. Ничего. Превращусь — и исчезнет, сольётся с моей энергией. Это ведь не потребность — не есть, а принцип. Чтобы не уподобляться противным людям.       — Кризис миновал. Он пойдёт на поправку. — Белые стены. Белый халат. Белая безликая девица. И голос. Какой-то белый. Белый, посторонний, ненужный шум. — Может быть вам одеяло принести? Отдохнёте? Можете прилечь на вторую койку.       — Да. Да, хорошо. Прилягу.       Белая девица исчезла. (А на что я, собственно, согласился? — не помню. Не слышал). Шум.       Чёрное колючее одеяло. Чёрное в белом мире. Чёрное, как чёрный экран с извилистой полосой. Высокая стойка капельницы. Прозрачная жидкость в колбе.       Я трогал его ледяную кожу. Кончиками пальцев. Осторожно, чтобы не повредить. Всё же какой он хрупкий. Всё же насколько…       Блёклый рассвет просочился сквозь белый тюль. Очередная блёклая девица, войдя в палату, стала проделывать какие-то манипуляции — снова забрала у мальчишки кровь, сняла показания с приборов, выдернула капельницу из катетера и отодвинула в сторону белую стойку.       — Через час подойдите в третий кабинет. Это четвёртая дверь по левую руку. С вами побеседует врач.       Тупо кивнув, я сразу же возмутился.       — Я никуда не пойду. Понятно?       Девица безразлично пожала плечами и молча вышла.       Час.       Я неторопливо поднялся. В сущности ещё ощущался больничный суп.       — Я не на долго, Нат. Скоро вернусь. — Всклокоченные волосы под ладонью. Лоб — ледяной, а глаза — закрыты.       Когда я таки отыскал нужную дверь и вежливо постучался, в относительно чистое коридорное окно заглянули косые солнечные лучи. Пышная, румяная, излишне носатая женщина-главврач расположилась за монументальным столом, загроможденным внушительными стопками, толстыми папками, разнообразными листочками, рентгеновскими снимками и книгами в блёклых переплётах. На краю стола скромно притулился светло-серый монитор пенсионного возраста — слишком здоровый для того жалкого клаптика свободного места, которое ему не от большой щедрости отстегнули.       В этом кабинете всё вообще было каким-то великанским: массивные раритетного вида стулья, тяжёлые терракотовые шторы, рогатая люстра с шестью лампочками и несколькими десятками стеклянных финтифлюшек, пыльными гроздьями свисающих вниз. Кое-где финтифлюшек уже не хватало, однако люстра продолжала делать вид, что она — главное украшение этого помещения.       Я поздоровался. Женщина-врач поздоровалась в ответ, показав лошадиные зубы (белые и большие). Мне предложили присесть. Я поблагодарил. (Да когда же этот обмен любезностями закончится? Сразу по делу нельзя никак?)       — Я получила результаты Анализов Натана. Мы выводим опасные вещества из его организма, но это процесс небыстрый.       — М… — Я вспомнил, что так и не знаю, как называть врача, хоть табличка на двери и наличествовала (заметить я её заметил, а вот прочитать как-то не удосужился). К счастью, моё упущение услужливо исправил висящий на стене Сертификат. Рамочка буквально сверкала — видимо её протирали. И протирали часто. Значит Виктория Борисовна, специалист высшей категории. — Спасибо, Виктория Борисовна.       Вопросительная пауза.       — Его гормональный фон сбит. Процессы в организме нарушены. Имеются серьёзные проблемы с работой сердца. Налицо действие сложного комплекса препаратов. Это конечно не моё дело, но… Борис Евгеньевич, вам бы стоило обратиться…       — Это и правда не ваше дело, уважаемая Виктория Борисовна. Я же не даю вам советы в том, как его лечить, а вы не советуйте, пожалуйста, что делать мне. — (М-да… кажется добрыми друзьями мы не станем. Ну и ладно. Не очень-то и хотелось). — Многие хотели бы навредить мне через него, — всё-таки попытался несколько сгладить впечатление. — Просто так я этого не оставлю.       — Да, — лошадиные зубы показались наружу снова. — Тогда вам бы наверное было полезно знать. В случае смерти отравление бы было недоказуемо.       Я не заинтересовался. В случае смерти я бы вообще не смог ничего узнать.       — Чего мне ждать?       — Всё поправимо. Но быстро не обещаю. Вряд ли мы с вами распрощаемся раньше конца декабря. А может и позже. — Виктория Борисовна порылась в ближайшей стопке. Стопку опасно перекосило. — Посмотрела снимки вашего брата. В этом его состоянии, как вы понимаете, мы бессильны.       Да уж кто бы сомневался. Вот правда. Кто?