Терракотовый
11 марта 2021 г., 22:50
Унылое было зрелище — припорошенные снегом карнизы и крылечки, тянущиеся в низкое вечернее небо хищные голые ветки, более всего походящие на иссохшие чёрные пальцы плохо реанимированных покойников, слепо глядящие в никуда проржавевшие фонари, брошенная посреди тротуара кукла с растоптанным лицом и некогда рыжими длинными волосами.
Я медленно пробирался по призрачному, мёртвому городку — ни к чему не прикасаясь, нигде не задерживаясь, чувствуя повсюду только тоску и тлен. Запустение, покинутость, бесприютность — эхо случившейся катастрофы. Оставленные в спешке дома, игрушки, выцветшее на солнце бельё.
Двери — нараспашку, в скважинах — ключи. Если заглянуть — вещи на местах, кое-где остатки семейной трапезы, кое-где — брошенная прямо на плите потемневшая кастрюля с чем-то трудноразличимым, давно испортившимся. Множество продуктов. Даже перестало уже вонять, хотя в первое лето запах наверное был ужасный.
«Как думаешь, они понимали, что уходят навсегда?» — Сиплый и какой-то слегка потерянный, голос Мендрейка будто через толщу воды — прямо в глубинах сущности.
«Вряд ли, — осознанно бросил по связи скупую мысль. Я видел тысячи покинутых городов, я несколько десятилетий одиноко хранил руины, но так и не выработал в себе иммунитета к подобным зрелищам. Здесь не было трупов, не было кишок, не было выворачивающих на изнанку кровавых ужасов. Но это была смерть. В самом неприятном её проявлении — долгая и безвестная смерть одиночества. Я осматривал городок уже минут сорок и был оттого не в духе. Впрочем, присутствие Мендрейка, возможность переброситься с ним парой слов — это, вот ведь странное дело, меня бодрило, это позволяло смотреть в отрыве, без ощущения мрачной густой причастности. — Они ничего не вынесли. Ни денег, ни продуктов, ни драгоценностей».
«Не думаю, что у них было на это время».
«Не было. — Очевидный из беспорядка повсюду вывод. — Но ты не знаешь людей так, как их знаю я. Если они понимают, что не вернутся, они всё равно норовят нахватать побольше».
(Уж мне ли не знать? Я выпихивал тупое человеческое стадо из пригородов Праги. Сперва вежливо уговаривал, как полагалось — просил, подгонял, убеждал. А дальше моё терпение лопнуло. Вместе с ещё несколькими джиннами мы угрожающе хлопали огненными хлыстами. И даже несмотря на это одна матрона пыталась тащить здоровенный сундук с добром, а кое-кто спотыкался под тяжестью завёрнутых в ковры видимо семейных реликвий. Смерть дышала в затылки этим идиотам. Но люди — такие люди. Вот серьёзно. Разве какое-нибудь бабушкино столовое серебро дороже собственной шкуры? Никогда этого не пойму).
Город угнетал. Но было здесь и кое-что похуже — сплетающиеся, извивающиеся, дрейфующие повсюду обрывки магии. Фосфоресцирующие бесформенные пятна, дымчато-жёлтые пасма, более всего похожие на клочья некой опасной для жизни ваты, изгибающиеся тонкие колоны, поражающие индиговой глубиной, стремящиеся в небо пурпурные паутины. На седьмом плане всё это затмевало собою мир. На планах же более низких обозначалось лишь лёгкими контурами — и только. Вероятно непосредственно после катастрофы то, что отчётливо наблюдалось теперь только на высших планах, обыкновенные люди могли рассмотреть невооружённым глазом. Но магия постепенно ослабевала. Сейчас загрязнения затрагивали планы с седьмого по четвёртый и, только частично, третий. Ещё несколько столетий, и энергетическое состояние этого места возможно нормализуется. Сейчас же мне следовало проявлять крайнюю осторожность. В каждом обрывке здесь энергии было больше, чем во мне даже в самые лучшие времена. Столкнись я с таким и поминай, как звали.
«Ладно. С меня довольно. — Голос внутри. — Будет в кошмарах сниться».
Эх… впечатлительный Нат. А ты ведь ещё ничего не видел.
Но он был на самом деле конечно прав. Дальнейшее блуждание здесь не имело никакого смысла — лишь отнимало время. Изучать мёртвый город было в какой-то степени познавательно, но равно в такой же было и опасно.
Взвившись в красновато-серые, местами как будто проржавевшие вечерние небеса, я устремился дальше, вглубь, в самый эпицентр ограждённой зоны. Несмотря на то, что находился на отдалении, меня туда уже неотвратимо тянуло. Удачнее всего это ощущение можно сравнить с отливной волной или с речным течением. Ну или с тем, что чувствует железная скрепка, находясь вблизи мощного магнита. Впрочем, в ощущениях скрепок я, как вы можете догадаться, особо не разбираюсь.
Около реки расположилось хорошо структурированное солдатское поселение. Было оно не единственным, но казалось самым крупным и, судя по всему, самым безопасным. Здесь волшебники-солдаты отдыхали, здесь тренировались, здесь проводили недолгие выходные. Около покинутого города не было никого. Люди предпочли отстроить свой собственный. Возможно из суеверных опасений, внушаемых мрачной атмосферой этого места, а возможно в некой дани уважения тем, кому все эти дома когда-то принадлежали.
Невидимый на первом плане, я рассекал сумрак, стараясь огибать какие бы то ни было источники неприятностей — неконтролируемые обрывки магии, палаточные стоянки, мерцающие щиты и прочее. Если бы не всё это, до Разрыва я бы мог добраться с закрытыми глазами. Адресом тут не ошибёшься и подобную мощь даже если захочешь ни с чем не спутаешь.
Я ощущал волнение Ната. Не знаю, почему. Дело было не в связи посредством зеркала. Я просто его ощущал, и вопреки здравому смыслу мне то и дело хотелось хотя бы одним глазком на него взглянуть. Поддавшись этому деструктивному желанию, я едва не столкнулся с плывущей навстречу желеобразной массой терракотового оттенка и больше не отвлекался.
***
Однажды на прогулке Натаниэль увидел радугу на дороге — переливающееся всеми цветами пятно в оставшейся после утреннего дождя мутной осенней луже. Волшебное зрелище мальчонку буквально очаровало, и он повис на руке мисс Андервуд, невольно залюбовавшись. Позже он узнал, что чудесная радуга — ничто иное, как масленая плёнка на воде — след пролитого горючего да и только. Но крошечный осколок красоты там, где её не должно бы быть, волшебнику запомнился надолго. Он ещё несколько месяцев высматривал яркие пятна в лужах, а, обнаружив, им неизменно радовался. Это у него считалось почему-то хорошим знаком. Радужное пятно расплывалось по поверхности мглисто-серого вечера. Пульсируя, разбухая, это пятно тем не менее более всего походило на ту самую плёнку в луже. Только висело вертикально и загадочно мерцало на третьем, втором и частично доступном Натаниэлю четвёртом плане. Сквозь это пятно, как сквозь цветной туман, смутно виднелись берёза и ель, покосившийся столб и кусочек неба. Но гораздо более отчётливо волшебник видел завораживающую пляску всевозможных цветов внутри — красный, зелёный, жёлтый, насыщенно-персиковый, светло-пурпурный, синий. Отвести взгляд от этого зрелища было больше, чем просто сложно. Пятно пучилось и взбухало, плевалось порой текучими, желеобразными сгустками. Сгустки, пузырясь, таяли в ничто. А ещё пятно было двумерным, но с какой стороны Бартимеус бы к нему не приближался, выглядеть продолжало одинаково. Двигаясь по кругу, волшебник ожидал: прямо сейчас сумеет увидеть край. Но зрение на мгновение туманилось, и скверна опять разливалась пластом перед его глазами. — Такова его особенность. Есть у меня несколько мыслей. Но. — Голос Бартимеуса из зеркала звучал так, будто джинн задыхался от невероятной тяжести, которую тащил на собственном горбу под палящим пустынным солнцем. Сдавленный и прерывистый. — Чувство, будто я в смерче. И… — Снова замолчал. Рябь по стеклу. Изображение то и дело туманилось, а на несколько секунд и вовсе исчезло — вблизи такого мощного магического источника заклинание начало предсказуемо сбоить. Старательно не глядя на сам Разрыв, Натаниэль замечал, как чудовищно исказилось пространство вокруг него. Ветви деревьев, трава, кусты — всё приобрело несколько неестественные формы и самые неожиданные цвета, в отличии от самого Разрыва приглушённые тем не менее слабым вечерним светом. Прежде Натаниэль представлял Разрыв как-то иначе. Дырой? Чернотой? Или ослепляющим ярким светом? Они всё-таки смогли, всё-таки добрались. Бартимеус смог. И зрелище оказалось гораздо более пугающим, чем кто-либо из них мог вообразить. Это был бурлящий котёл неизвестности. Неизвестности, в которую Бартимеус собирался радостно нырнуть. Притом, что заклинания искажались. Душащая волна липкого страха. — Ты возвращаешься. — Первый порыв — потереть кольцо. Помня о притяжении Разрыва, Мендрейк побоялся. — Ты не пойдёшь туда. — Мы вообще-то договаривались. — Ты. Возвращаешься. Назад. Как он мог позволить ему рисковать? Ни ради чего, ни ради кого — настолько. Если бы сам мог отправиться, не сомневался бы ни секунды. Но он?***
Вот она — оборотная сторона всех этих ваших привязанностей. Никакого тебе разумного риска. Даже притом, что я был практически уверен: притяжение Разрыва сильнее любого заклинания, даже притом, что я практически не сомневался: войду без труда, даже притом, что в непосредственной близости Нат на моё решение силой уже никак повлиять не мог, я отступился. Я отступился, потому что Мендрейк снова поставил превыше всего — меня. И я бы не посмел обесценить это. Спорили мы тем не менее на повышенных тонах. Не знаю, что там слышал он, но его собственный голос ухал внутри меня возмущённым филином, изрядно действуя на нервы и отвлекая. Я аргументировано отстаивал свою точку зрения. Он — непоколебимо стоял на своём, паршивец. В итоге от влекущего, манящего, такого притягательного Разрыва я оторвался почти с тем же ощущением ужасных тоски и боли, какое испытывал всякий раз, когда меня выдёргивали на Землю. Его присутствие обладало настолько мощным воздействием, было настолько пропитано чувством дома, что думать ни о чём, кроме возвращения туда, здраво не удавалось. Возможно мальчишка и был прав, что не позволил войти в Разрыв. Этого я не знаю. Но во всяком случае он был спокоен, я — уцелел, практически все необходимые знания мы получили. Стоило для начала удовлетвориться хотя бы этим. С тех пор как согласился помочь мальчишке, я и сам заразился некоторым азартом. Закрыть Разрыв. Разве это — не героическое деяние, достойное моих выдающихся доблести и ума? Я не спешил возвращаться в Харьков. Мастерски маскируясь, я наблюдал за волшебниками, за духами. Прятаться на виду — это на самом деле было не сложно здесь. В месте, где каждая пылинка была пропитана магией, а из Разрыва пёрли и пёрли агрессивно настроенные мелкие духи от букашек до всяческих фолиотов, достаточно было на самом деле просто не нарываться. Солдатам работы и без меня хватало. А я тем временем незаметно перемещался от палатки к палатке, от укрепления к укреплению. Здесь бесконечно шла война. Здесь мой собственный дом вторгался на Землю, и это оказалось на деле страшно. С каждой минутой я делал всё больше выводов, с каждой минутой понимал, что это не прихоть, а жизненная необходимость — закрыть разрыв. И сделать это было нужно как можно скорее. Но почему же сами малороссияне только оборонялись? Почему не пытались раз и навсегда устранить угрозу? Как оказалось позже, они пытались. Я понял это спустя сутки наблюдений. Поняли вместе с Натом. Зевающий в кресле, отчаянно борющийся со сном, волшебник продолжал оставаться рядом. Это конечно на пользу ему не шло, но вопреки всем моим уговорам хотя бы на несколько часов отойти от зеркала, Нат отказался. Что ж, справедливо. Здесь жили не только солдаты, но и относительно небольшая группа учёных. Зависая под потолком в их кабинетах, я всё больше и больше успокаивался. Да, мне самому погеройствовать хотелось, но внутренне я всё ещё опасался за жизнь Мендрейка. Здесь же я понимал: как бы велико не было его желание, сделать в одиночку то, что не могли десятки специалистов, имеющих в своём распоряжении несколько больше ресурсов, чем один (пусть даже весьма выдающийся), но всё-таки просто джинн, Нат ни за что не сможет. Я буду помогать ему, я буду поддерживать его, чтобы у Мендрейка и дальше оставался какой-то смысл, но мальчишку ожидаемо ждёт провал. И это обнадёживало. Нат в безопасности. С ним ничего не будет. А для меня он — это, конечно, главное.***
Небо закрыли тучи. Тучи густые, тёмные, цвета унылой, не предвещающей ничего хорошего терракоты. Липкие и влажные, небеса нависали низко, практически касаясь чёрных силуэтов-теней. Тени брели бездумно. И всюду, куда не глянь, вращались, вращались стрелки. Стремительно вращались на ослепительно-белом сверкающем циферблате. Асфальт под ногами серый. Натаниэль шёл по этому асфальту, шёл по знакомым улицам, и звуки его шагов сливались с бесконечным, неотвратимым шёпотом часов. А тени людей беззвучно скользили мимо. Холод и мгла. Пустота и стрелки. Терракота небес покрывается сетью трещин, и Натаниэль нисколько не сомневается: скоро сквозь эти трещины небо прольётся кровью. Натаниэль перелистывал страницы. Одну за одной. Одну за одной. По одной, зачем-то пропуская огромные массивы мелкого текста. Строки выбирал наугад. Потому что устал. Это было бесполезно, но позволить оторваться от работы он себе не мог — не давало зудящее внутри мрачное любопытство. «…Сегодня потеряли Максима… …Погибла Леся… …предпринята попытка… …потерпели неудачу… …Мстислав исцелил… …опускаю руки…» Нехотя, по крупице дневник раскрывал историю сотен поражений и сотен потерь. История человеческого отчаянья. Вот уже два месяца Натаниэль работал над переводом. И ничего не добился. Вообще. Совсем. Этот дневник был единственным, что вынес Бартимеус из ограждённой зоны. Единственным, что Натаниэль его попросил забрать. Как оказалось в последствии, дневник человека, работавшего над закрытием Разрыва, был написан на странном языке — наполовину русском, наполовину… каким? Волшебник не представлял. Некоторые слова были знакомы, некоторые — вызывали недоумение. Натаниэль кропотливо эти слова разбирал. Каждое — выписывал, каждое сверял с имевшимися у него словарями языков славянской группы. Сперва переводил на более-менее, хотя бы фрагментарно знакомый русский, и только потом переписывал в блокнот на родном Английском. В последствии результаты работы сверял Бартимеус. Впрочем, если душой не кривить, усилия были тщетны. Сдвинув дневник на противоположный конец стола, волшебник опустил подбородок на сложенные руки. Медленно смежил веки. Блажь. Это просто блажь. Чего он может добиться, к чему прийти, если десятки людей работают над этим годами? Сколько всего было перепробовано. Сколько всего. Ворох бумаг на столе. Дневник не был отчётом, не был документом со всеми необходимыми выкладками, но из фрагментов, которые безымянный исследователь всё-таки в нём писал, Натаниэль мог с уверенностью сделать вывод, что за долгие годы никто не сумел даже приблизиться к Разрыву в достаточной степени, чтобы попытаться его запечатать. Люди отправлялись — и люди погибали. Люди вызывали на помощь афритов, джиннов, но духи выходили из-под контроля вблизи Разрыва. Хуже того: любые попытки приводили к тому, что ткань мироздания просто рвалась, расходилась больше. Разрыв расширялся. Он расширялся понемногу из года в год. Но что произойдёт через десятилетие? Что — через сотню лет? Не поглотит ли со временем Землю Иное место? А ведь в самой природе Разрыва не было ничего особенного. Что произошло, Мендрейк догадывался. И с ужасом понимал: допусти он ошибку в Хедлхэм-холле… крохотную ошибку. Мысли о вероятных исходах вызывали у волшебника приступы нервной дрожи. Руки на плечах. Жаркие, большие. Волшебник невольно вздохнул. — Устал? — Если бы с толком. Жизни на это не хватит. — Пальцы массировали задеревеневшие мышцы шеи. Ласково, мягко. — Пройдёмся? — Пройдёмся. Тёплый апрельский вечер. Детские крики, чистый звенящий смех. Пальцы Натаниэля, бледные и ледяные, спрятались в горячей большой ладони. — Может быть просто забьёшь на это? — Может и забью. Волшебник не мог совладать с унынием. Последние недели это уныние его ни на секунду не покидало. Он не был ничем обязан и был никому ничего не должен, но чувствовал ответственность. Перед Бартимеусом, перед собой, перед десятками фотографий, виденных однажды в осенней серости около Оперного театра. Что-то подталкивало волшебника, что-то заставляло снова и снова садиться за перевод, что-то вынуждало часами смотреть в «ничто», воспроизводя перед мысленным взором пятно на картине мира. Натаниэль казался себе бабочкой, ломающей хрупкие крылья, но продолжающей бездумно стучать в стекло. Но с болью внутри он и правда был готов просто забить. И сдаться. Как-то ведь жили же с этим другие люди?***
Я пытался растормошить Мендрейка. Но как бы не пытался, это оставалось за гранью моих возможностей. Процедив однажды сквозь зубы, что опускает руки, он действительно забросил дневник и прочие книги, коими успел захламить не только собственный кабинет, но и спальню, и ванную, и туалет, и кухню. Теперь он подолгу сидел на одном месте, вцепившись руками в колени. Губы его были искусаны, с мрачного чела не сходила тень. Я понимал его пустоту, я понимал: мальчишка разочарован. Это было предсказуемо, было понятно. Но люди переживают неудачи уж слишком болезненно. Слишком тяжело. Иногда мне удавалось соблазнить его, порой — вытащить на долгую прогулку, но всему этому волшебник теперь отдавался не вполне, и чем ему помочь, как поддержать я, хоть убей, не знал. Лучше бы он рисковал. Лучше бы бросался на амбразуры, лучше бы снова зажёгся былым несокрушимым энтузиазмом. В своей малодушной радости, в этой своей трусливой надежде на неудачу я уже тысячу раз раскаялся. Не помню, когда в последний раз видел его таким. Главное: видеть не хотел. Однажды обнаружил сидящим на балконе в плетёном кресле. Опершись спиной о перила, потрепал по плечу. — Нат, ну чего ты киснешь? Вторую неделю. Хватит. Он неопределённо, рассеянно улыбнулся. — Я не. Не кисну. Тебе кажется, Бартимеус. — Ой да ладно. — Вспрыгнув котом, я принялся расхаживать взад-вперёд, царапая коготками светлое дерево, вглядываясь в головокружительную высоту, в машины и людей, в крохотные, будто игрушечные велосипеды, в мусорные баки, в красную песочницу и весело вращающуюся яркую карусель. Выждав несколько мгновений, я обличающее ткнул в сторону Мендрейка пушистой лапой. — Ты не был таким даже когда под себя ходил. — Спасибо. Ты мне солнце загораживаешь. — Вредный мальчишка. Я только уселся, грациозно свесив хвост. — Но ты вероятно прав. Просто… — Нат, протянув руку, рассеянно погладил меня по боку. — Но ты же сам хотел, чтобы я «забил». Скажешь: не так? — Вполне возможно. — Вот. — Лёгкий ветерок трепал тонкую прядь у его лица. — Я в безопасности. Живу, как живётся. И. Всё. Я… — Замолчал. Просто отвернулся. И просто закрыл глаза. — Я бесполезен, Бартимеус. Даром, что хожу. Кому я нужен? Что я могу? Вот ведь клинический идиот. Я прыгнул к нему на колени и, вытянувшись, вцепился когтями в тонкую футболку на груди. Когти сквозь ткань самую малость задели кожу. — С каких это пор ты так просто со мной соглашаешься? С каких пор ты делаешь то, что я говорю? — С тех самых. С тех, когда ты абсолютно прав. — Я не всеведущ. Я многого могу не знать. Я тоже могу ошибаться. — Тёмные кошачьи глаза сощурились. Руки человека, вцепившись в меня, застыли. — Но ты не ошибаешься. Только не ты. Ты до последнего был уверен, что найдётся специалист, который поможет мне. В безвыходной ситуации ты был уверен. А сейчас — нет. Значит это безнадёжно. — Да не был я. — Вырвавшись, я в раздражении мазнул кончиком хвоста по его лицу и снова оказался на светлых перилах. — Тебя убеждал, а сам не верил. — Не верил? И продолжал искать. — Нат покачал головой. Брови его сошлись к переносице. Волшебник слегка нахмурился. — Это я к тому, что дело в желании. Я просто хотел. И… — Говорить о таком, признаваться в таком. Горло сдавило — и я заткнулся. — Плевать, что тысяча человек не может справиться. Плевать, что я говорю. Если ты хочешь, это не должно иметь для тебя значения. Ты просто делаешь. До последнего. А не сидишь. И не киснешь на полдороги. Зря я рисковал? Зря мы с тобой всю зиму морочились?***
И снова Мендрейку приснился Лондон. Мёртвые площади. Мёртвые улицы. Мёртвые переулки. Стрелки часов. Раскинув, как крылья, руки, волшебник летел над городом, и крупные кровавые капли с кончиков пальцев сочились вниз. Но только стеклянные глаза его провожали, глядя бездумно в небо. Сотни распахнутых глаз мертвецов. Мертвецы — повсюду. Груды безжизненных тел на обочинах. Словно не люди, а листья опавшие на земле. Словно такая ужасная в мире осень. Проснулся в холодном поту. Один на краю постели. Сегодня Бартимеус отправился, как говорил порой «крылья поразмять, подышать свободой». Натаниэль всегда отпускал, всегда улыбался ему: «ну давай, лети». Сегодня впервые жалел, что прижаться не к кому. Прошлёпав босиком по паркету, волшебник, как был, в трусах, уселся за книги в свете одинокой настольной лампы. Прежнее отчаянье отступило. Вместо — вернулись силы. Сосредоточившись на магии порталов, Натаниэль штудировал книги. Необходимое выписывал, кое-что зарисовывал, а иногда просто сидел, ткнувшись в распахнутый блокнот, и практически наугад складывал из разрозненных знаний импровизированные заклинания. Это для него стало теперь игрой. Позволяя себе отвлекаться от первоочередной задачи, Натаниэль разминал мозги. Именно тем и занимался сейчас, заполняя практически бездумно словами на латыни девственно-белый лист. Это позволяло выбросить из головы образы настырных кошмарных снов. Когда на рассвете Бартимеус в облике длиннохвостой птицы влетел в окно, Натаниэль созерцал результаты своих трудов в ошеломлённом смешении ужаса и восторга. — Смотри-ка. — Он приглашающе махнул рукой, предвосхищая нотации и расспросы. Птица опустилась на стол. Что-то курлыкнула — и из-за плеча Мендрейка в страницу заинтересованно заглянул внезапно возникший Борис Могутен. — Оу, — протянул задумчиво. — А это у нас уже полуночный бред. — Это не бред. — Волшебник слегка обиделся. — Это способ поместить тебя в меня. — Для этого не нужны заклинания. Если ты забыл. — М… Идиот. — Уши Мендрейка вспыхнули. — Я не о том. Я. — Он облизнул губы. — Я вспомнил Гонория. Просто. Вчера обнаружил теорию в одной из принесённых тобою книг. Сложил одно с другим. И вот результат. — И зачем? В смысле… — Тело Бартимеуса вздрогнуло. Вздрогнуло как-то нервно. — Мне это не нравится. Знаешь ли, доверия не внушает. Смею напомнить: Гонорий сошёл с ума. И… вообще… Я мальчик не маленький. Где гарантии, что тебя не разорвёт на куски от моего могущества? Или что твой собственный разум не испепелится. — Гарантий никаких. Просто забавно. — С широким зевком волшебник отправил страницу к десяткам других таких же. — Я не говорю, что мы будем это использовать. Но вдруг пригодится? Хмыкнул Бартимеус весьма скептически. — Что ж. Сомневаюсь. Но… ладно. И правда. Вдруг?
