Неясный отсвет
13 марта 2021 г., 00:22
Если Мендрейк уходил в работу, это становилось практически нереально — чем-то его отвлечь, так что пока за окнами буйствовало и цвело, всячески благоухая, жаркое малороссийское лето, Нат самозабвенно корпел над книгами, чинно отвлекаясь исключительно на сон, туалет, еду и регулярные плановые прогулки. Мне предсказуемо было скучно. Скучно настолько, что несколько раз я даже по собственной инициативе слетал к Разрыву (в поисках адреналина и спонтанных открытий. Первое получил сполна, а вот со вторым как-то вообще не сложилось. Увы и ах).
Вопреки внутреннему энтузиазму, физически мальчишка постепенно бледнел и чах. Это предсказуемо мне не нравилось, так что в один прекрасный день я вместо того, чтобы разлучать Мендрейка с его горячо любимой литературой, сгрёб всё скопом: книжки, пацана, прочую канцелярию и приговаривая, что домоседство на пользу ещё никому не шло, депортировал это добро в лона природы.
Наверное если бы не исчезновение кресла, сменившегося пушистым ковром из спальни, перемещение в пространстве осталось бы вовсе за пределами внимания мальчишки. Кроме страницы перед носом и собственных заметок Мендрейк не замечал ничего вокруг. Не то, чтобы это меня особенно обижало. Но требовалось его наконец встряхнуть.
Я не встряхнул, а стряхнул. С ковра. Загодя впрочем обеспечив мальчишке мягкое приземление. Кажется он удивился. И удивился очень. Так и остался лежать, как рухнул, в позе морской звезды, наполовину зарывшись в любезно предоставленный мною душистый стог золотистого сена. Стог от падения тяжёлого предмета неправильной формы несколько деформировался, но в целом остался вполне узнаваем.
— Нравится, Нат? — Я грациозно приземлился в облике шумерского юноши. (В смысле раздел Могутена. И самую малость украсил. А так-то нового ничего. Или это я шумерца для Могутена всегда одевал?)
— Нравится. — Мальчишка с улыбкой щурился. Следует тут наверное уточнить, что утащил я его далеко в Карпаты. К головокружительным видам, капризной погоде, воздуху, звенящему чистотой, свежему молочку в доступности (хм… не его радость), к хвойному аромату, пышным лесам и прочим простым чудесам природы, которым не уставал поражаться и которыми хотел поделиться с ним. — Тебе стоило сделать это раньше.
— Надо же. Признал. — В правой руке он всё ещё сжимал раскрытую книгу, но пальцы его разжались и, шурша корешком по сухим травинкам, книга заскользила по стогу вниз. Опираясь на локоть одной руки, Нат повернулся набок.
— Тут. Тяжело дышать. Кажется я отвык. И эта трава. Мягкая, но колется. — Он рассеянно вытащил жёлтый сухой стебелёк и вращал его в пальцах, глядя на меня с тем потрясающим выражением, которое я так у него любил.
— Останемся здесь на несколько дней. Привыкнешь. — Я неопределённо махнул рукой. — Там на полянке палатка, сэр. И всё твоё барахло тоже там. Но получать будешь дозировано. Понял?
Нат, немного покопошившись, подполз ближе. Ткнувшись в плечо, прижался.
— Когда успел?
— Гм… Вот как бы тебе так помягче сказать? Ты так закопался, что ничего не заметил.
— Вполне возможно. Я просто… — Его рука исследовала мой бок, зачем-то подбираясь к подмышке. Я, не сдержавшись, хихикнул. (Теперь наконец понимаю, что испытывали волшебники, которых я щекотал. Да лучше бы я их загрыз. Серьёзно!) К счастью диверсию Мендрейк прекратил. — Ляг, — попросил, — спокойно. Да не буду я больше. Всё. О чём говорил? Ах. Вот. Я просто спешу. Опоздать боюсь.
— Думаешь, — я потянулся лениво, — разрыв без тебя закроют?
— Если бы. — Нат почему-то вздохнул. — Боюсь, что умру раньше, чем что-то успею.
Я оттолкнул его. И в следующий миг осознал, что, сжимая его ладонь, нависаю сверху.
— Ты. Не умрёшь. Так скоро.
Пальцы в моей руке слегка шевельнулись. Нат улыбался, но улыбался с какой-то грустью.
— А если на это уйдут годы? Мы оба понимаем, что… — Он помрачнел. И внезапно сел. Теперь уже сам вцепился в меня клещом. Облачко набежало на солнце, и смутная тень коснулась лица Мендрейка. — Если я не успею, Бартимеус. Ты сможешь закончить это? Сможешь… попытаться?
Эти разговоры решительно мне не нравились. Прижав его спиной к себе, я опустил подбородок ему на макушку только для того, чтобы мальчишка не мог на меня взглянуть.
— Это не будет зависеть от меня. Ты знаешь. Так что не перекладывай, пожалуйста. Сам начал, сам и закончишь.
Сердце его стучало размеренно и ровно. Каждый его удар отдавался внутри меня, каждый откликался глухой, ни на что не похожей болью. Солнце появилось опять. Но толку теперь было от солнца мало.
— Прости. — Спустя достаточно долгое время Нат шевельнулся в моих руках. — Прости, — повторил, попытавшись высвободиться. Этого сделать я не позволил.
— За что? — спросил.
— За то, что ничего для тебя изменить не смогу. За то, что оставлю тебя. Когда-нибудь. Одного. Снова.
И что тут ему ответишь? Я не сумел ничего. Совсем. Молча опрокинув себе на колени, долго смотрел в лицо. Медленно обхватил запястье, медленно склонился, медленно прижался губами к его руке. Он думал обо мне. Думал обо мне. Как всегда. Опять. Он понимал, чем его человеческая недолговечность однажды для меня в результате станет. И он бы хотел оградить меня. Но это ему не под силу.
Я перебирал губами его пальцы. Каждого касался с глубокой нежностью. Потому что сказать я ничего не мог. Требовалось совладать с эмоциями прежде. Чтобы не сболтнуть лишнего, чтобы не напугать, чтобы не обидеть случайно.
— Не зарывайся в работу настолько сильно, — пробормотал наконец как-то сдавленно. — Мне ты нужнее всех. И я…
К счастью недослушав, волшебник обнял меня за шею. Ласково прижался губами к губам, а следом — и кончиком носа к носу.
— Ты для меня важнее всего. Напоминай мне пожалуйста об этом. Если когда-то забуду.
Эту потрясающе ванильную сцену требовалось срочно разбавить. Но небеса не разверзались, локальные катаклизмы не предвиделись и даже не одна насмешливая ворона над нами не пролетела с отрезвляюще спасительным громким «кар», так что я ласково погладил пацана по спине в ответ.
— Нечего рассиживаться. У нас грандиозные планы, Нат.
— Да? И какие? — Он от меня отлип.
— Для начала раздобудем свежего молока. А дальше… уже по ходу.
***
Августовская ночь. Тихо поднявшись с просторной постели, но даже скорее ложа, Натаниэль на цыпочках выскользнул из шатра в звенящую сверчками прохладу, практически просочившись мимо замершего в изножье Бартимеуса. Задержавшись на мгновение, не смог не взглянуть с улыбкой. Упившись вчера парным молоком до сытого бесчувствия, джинн по всей видимости сейчас пребывал где-то в далёких воспоминаниях. Вопреки соблазну хотя бы мимолётно коснуться, Натаниэлю не хотелось его, такого беззащитного сейчас, без всяких причин тревожить. От прикосновения тонкий пузырь щита с тихим хлопком осел. Полог, опускаясь, слегка шепнул. Закинув руки за голову, волшебник прогнулся в пояснице. Он был обнажён, ветер набросился на бледное тело, усыпав его мурашками, но ветер и сверчки были единственными, кто мог бы нарушить уединение волшебника. На мили вокруг — ничего и никого. Только леса и горы. Когда-то это бы вне всяких сомнений до дрожи напугало Натаниэля. Теперь он научился искренне природой наслаждаться, чувствовать её, слышать, сливаться с ней. И всё — благодаря Бартимеусу. Только ему. Высокая трава щекотала пальцы, шуршала под ногами, касалась колен и бёдер. Натаниэль брёл не спеша вперёд, осторожно ведя ладонями по хрупким, пружинящим листочкам и колоскам. Бартимеус постарался на славу, отстроив вместо обещанной палатки достойный царей шатёр с просторной постелью, рабочим уголком, креслом в углу и даже отгороженной коврами огромной ванной. Правда туалета в шатре ожидаемо снова не было. Джинн заявил, что возводить туалеты как-то ему не по чину, вручив вместо этого Натаниэлю маленькую ручную лопатку. Закапывай, мол. Волшебник и закапывал. Выбора-то ему особо не предоставили. К счастью сейчас путь волшебника был абсолютно бесцелен. Мендрейк убегал от праздности и уюта. Вернее не от них убегал, а от кошмарных снов, что неотвратимо Натаниэля и здесь настигли. Стрелки часов, кровавые капли и мёртвый Лондон. Как же волшебник устал от этого. Мёртвые люди, тёмные глазницы безжизненных, ощерившихся осколками стёкол окон. Мрачные разбитые фонари. Не из-за всего ли этого снова и снова последний месяц думал Мендрейк о смерти? Вернее не о смерти как таковой, а о собственной недолговечности думал Натаниэль. Снова и снова мыслями к этому возвращался. Не знал почему, но чувствовал однозначно: времени очень мало. Дошёл до ручья — тонкого, теряющегося в узеньком русле, бегущего откуда-то сверху, с гор. Сев на колени, пальцами коснулся воды. Прозрачная до хрустальности, вода оказалась ледяной. Ледяной настолько, что Натаниэлю захотелось отдёрнуть руку. Но он медленно перебирал воду, пропуская потоки по ладони, задевая костяшками мягкий песок на дне. Непреодолимая стихия, даже тоненькая струйка воды неумолимо точила камень. Склонившись и задержав дыхание, волшебник с шумом выплеснул в лицо целую пригоршню. Вздрогнув, повторил. Мокрые пряди прилипли к шее. Ласковый ветерок сделался тотчас злее, вмиг отрезвил. Запрокинув голову, Мендрейк посмотрел на небо. Звёзды, прекрасные и далёкие, серпик луны. Если бы не линзы, без дополнительного света пришлось бы туго. Натаниэлю стало самую малость зябко. Наверное Бартимеус скоро хватится, отправится за ним и согреет. Всегда согревал собой. А можно ведь и самому вернуться. Хмарь отступила как будто. В шатре теплее. Можно прижаться, обнять, можно не спать — говорить до утра. Или раскачивать мир и себя на постели-ложе. Но он продолжал сидеть. Как бы не хорошо было здесь, как бы не прекрасно было бы праздно наслаждаться близостью и покоем. Время утекало, а к решению задачи волшебник не приблизился ни на дюйм. Разрыв оставался скверной на ткани мира. Разрыв расширялся. И прямо сейчас вероятно кто-то умирал у Разрыва. А что же Мендрейк? Натаниэль бездумно нашарил камешек. Даже не камешек, а просто комочек чернозёма. Маленький, ноздреватый. Камешек со всплеском разорвал тихий поток воды. Канул на дне. Следом за ним — второй. Третий, четвёртый, пятый. Как совладать с ручьём? Сколько камней не бросай, они для него– ничто. Сколько не вычёрпывай воду ладонями, прибудет ещё. И прибудет возможно больше. Снова опущенные в поток, пальцы окончательно задеревенели. Волшебник отрешённо смотрел на небо. Сделать с водой ничего нельзя. Саму её обратно не затолкаешь. Но если обрушить берег? Если задавит земля, вода вероятно отыщет другое русло. Но ведь Разрыв — не ручей? Натаниэль, покачнувшись, поднялся на ноги. У него кружилась голова. Покрасневшие пальцы не гнулись. Губы дрожали. Он понял, в чём ошибались малороссийские учёные. Они пытались подчинить Разрыв. Но Разрыв только поглощал все их усилия. И становился больше. Выдохнув на руки, волшебник вздрогнул. Сзади шаги. — Ты прогуляться решил? — ехидно. Натаниэль обернулся. Он не мог совладать с эмоциями, и их отражение явственно прочёл в жёлтых сейчас кошачьих глазах напротив. — Что это с тобой? Ты часом не заболел? — Встревоженный, джинн подступил ещё. — Я знаю, как запечатать Разрыв. Я. Понимаю. Всё. На город спускался вечер. Натаниэль щедро накладывал взбитые сливки в кофе маленькой чайной ложечкой. Шапка опасно возвышалась над кромкой чашки, но волшебник продолжал выстраивать нежную облачную пирамиду — то ли из жадности, то ли из неких эстетических соображений, то ли по причине банального отсутствия чувства меры. — Это погребальный курган такой? — Бартимеус надменно дёрнул кончиком кошачьего уха, а потом, подняв заднюю лапу, самозабвенно почесался. Впрочем, даже это он ухитрился проделать с таким же надменным видом. Наглого кота Натаниэль стоически проигнорировал. Тщательно возводимая им конструкция несколько покосилась. Волшебник под неё торопливо подставил палец. Подняв к лицу, облизнул. И облизнулся. — М… За окнами вот уже третий день назойливо шептал монотонный осенний дождь. Капли на стекле бесконечно играли в салки. Натаниэль опустился на стул. Сложив локти на столе, склонился над чашкой. Глаза его таким образом оказались примерно на том же уровне, что и рыжая морда развалившегося среди тарелок джинна в кошачьем облике. Губами волшебник при желании мог дотянуться до соблазнительной шапки сливок, что незамедлительно и попытался сделать, тотчас испачкав щёку и кончик носа. Кот, встрепенувшись, скользнул по лицу розовым шершавым языком. Волшебник хихикнул, вздрогнув. Он сегодня никак не мог наесться. И согреться. И чувствовал себя абсолютно опустошённым. Полтора месяца прошло с его внезапного озарения. Но Натаниэль до сих пор ничего не сделал. Потому что даже уверен после продолжительных дискуссий с Бартимеусом был, если сказать по чести, не до конца. Хуже того, Натаниэль столкнулся с новым препятствием. Он бы никак не смог приблизиться к Разрыву на расстояние, достаточное для каких либо манипуляций. И кое-что ещё. Даже при поддержке Бартимеуса Натаниэлю бы никак, ни за что не хватило сил. Требовалась мощь, которой волшебник не располагал. Требовалась защита, брать которую было неоткуда. Голову он тем не менее ломать продолжал. Но руки его начали вновь опускаться. Если бы не бесконечная поддержка Бартимеуса, волшебник бы и вовсе скатился в ту самую меланхолию, которая снедала его весной. Время утекало, а работа так никуда и не сдвинулась с мёртвой точки. Порой Натаниэль к собственному стыду ловил себя на мыслях, что хочет хотя бы на месяц забросить всё — да и рвануть в Египет. К солнцу, волнам, песку, к сладким, бесконечным любви и счастью. Последнего, впрочем, хватало и здесь вполне. Несмотря ни на что, волшебник и джинн всегда оставались рядом. По вечерам Бартимеус всё так же расчёсывал длинные волосы Мендрейка, днями сидел, обнимая, пока Натаниэль разбирал последние страницы бесполезного теперь, но всё ещё не безынтересного дневника, а позже, когда волшебник уставал, читал ему книги вслух. Или рассказывал истории. Или сказки. Ничто никуда не исчезло, ничто не стихло. Но прежде болезненный пожар теперь обратился уютным каминным пламенем. Оба они настолько привыкли всегда оставаться вместе, что часто понимали без слов и больше ни в ком не нуждались. Для хорошей шутки хватало взгляда, для спора — привычных жестов, касания и улыбки — для выражения сотен чувств. Вот и сейчас, слушая дождь, сидели. И думали об одном. Что эта бесконечная хмарь Лондон почему-то напоминает уж слишком сильно.***
Он расставлял благовония и свечи, в который раз отстранённо изумляясь тому, что это теперь может без боли вынести. Привычное внутреннее отвращение он научился преодолевать несколько призывов назад. Это касалось всего — чёртовых слов веления, чёртова розмарина, чёртовых рябиновых ягод в чашах. Круг подкорректировал практически машинально. Выдохнул, вдохнул, поправил сюртук. Столько деталей. Помнится когда-то необходимость их соблюдать буквально сводила его сума. Но что же теперь? — стали теперь привычными. Он, сосредотачиваясь, потёр друг о друга ладони. Прислушался к телу. Тело работало чётко и ладно. Отличный механизм. Отличный, практически совершенный. Он завладел. Он подчинил его. Но впереди ждала долгая, изнурительная работа. Долгая работа. А он — на Земле один. Пока что такой — единственный. Для того, чтобы дурачить людей, ему приходилось притворяться одним из них. Для того, чтобы договариваться с собратьями, понадобились теперь тысячи лет ненавидимые пентакли. Когда-то его запирали в них. Когда-то его подчиняли призывом. Теперь призывал он сам. Краденное тело позволило. Краденное тело везде открывало двери. Он — единственный такой. Первый за тысячи лет. Один. Он собирался с мыслями. Краденное тело потело. Вонял Розмарин и чадили свечи. Совершая призыв за призывом, Факварл собирал армию. И приближался неотвратимо сладостный час его долгожданной мести.
