не Щегол/2

      Пробуждаясь, Борис мечтал только об одной вещи… нет, о парочке вещей: несколько минут покоя, и еще чтобы пачка оказалась полной сигарет.       Не помешало бы и наличие в холодильнике бутылочки энергетика и «Колы». Прекрасное мерзкое зелье, получавшееся из сочетания этих жидкостей + кофе, Борис открыл для себя относительно недавно. Кто-то сказал ему, это поможет разогнать онемевшее от принятой накануне наркоты сердце.       Позже Борис понял, что оно же — зелье, имеется в виду, — бонусом вышибает из надпочечников столько адреналина, что хватит еще часов на шесть-восемь лихорадочного вальсирования по городу, городам, штатам, странам, или как оно там придется.       Юрий насмехался над изобретением начальника. Мол, Борис и так как юла: заведенный и неугомонный, зачем же еще сильнее себя тормошить?       Да-да, конечно. Как же. Что ты знаешь.       Живая кипучесть Бориса иссякала, а он-то думал, это вечный источник. Как источник молодости, о котором упоминал Геродот.       Вот поэтому-то Борис и не любил античную литературу и все, что с ней связано. Сплошные болтовня, эгоцентризм и раздутое Эго, и ничего настоящего. Никаких фактов, никаких зацепок, ничего, что могло бы привести к материальному. Только бла-бла-бла.        «Здесь просто подразумевалась метафора… а вот история причудливо смешалась с моим личным мнением, и я считаю, это мнение достойно того, чтобы наделить его званием божественной истины» или «Я и мои друзья — тридцать человек балаболов в тогах, решили заняться словоблудием и перевернуть все с ног на голову, но слава Богу, слова имеют силу только над скудными человеческими мозгами, а не над Природой и свойством вещей, иначе Апокалипсис случился бы куда раньше, благодаря нашим ораторским изысканиям», или «Я здесь для того, чтобы рассказать вам о том, что я считаю — есть, хотя его может и нет, а если и есть — то совсем не в такой форме, как я считаю, и все же, мой оппонент считал не так, как я, поэтому точно не зная, что я несу, я на всякий случай макну его головой в ночной горшок».       Борису куда больше по душе приходилась литература русская. В отличии от других литератур, античной там, средневековой — разбившейся на тысячу маленьких осколочков-жанров после лютеранских революций в литературу мировую, русская всегда содержала в себе не только душу, но и философский, психологический контекст в большей степени, чем какая-либо другая, попробованная Борисом. Просто до какого-то времени Россия существовала обособленно, как какой-нибудь Восток, Китай, например, поэтому и литература ее содержала в себе не канонические характерные жанровые черты, уже сложившиеся в развитой тогда Европе и переехавшие вместе с поселенцами в Америку, а уникальные характерные черты, среди которых, например, была следующая: русская литература не делилась на морально-поучительную, философскую, научно-философскую и психологическую, она представляла собой эдакий концентрат, изредка разбавленный уместной или не очень иронией.       Не зря говорят, в России никогда не было философов, в России был Достоевский.       Короче, все это лирика, конечно, и мало кто подобным интересовался. По пьяни Борис не раз пытался поговорить о чем-то таком-эдаком, но его порывы оставались не понятыми. В большинстве случаев собеседник — изрядно набравшийся — слушал его с тухлой рожей и кивал, порой вставляя пару-тройку шаблонных фраз из биографии Пушкина или Лермонтова (вот и все, что он помнил из курса славянской литературы), либо просто кивал, даже не пытаясь изобразить, будто ему интересно.       Не то, чтобы Борис в детстве мечтал стать профессором и рассуждать и тут и там о том, чего успех нахвататься из книжек в детстве, но порой невозможность поделиться с кем-нибудь лучшими своими мыслями, так ему казалось, его угнетала.       …       Короче.       Фонтан Бориса иссякал, и он, чувствуя это, старался все же притормозить процесс. Правда, метод для этого избрал не лучший — плотно подсел на наркотики и прочие детерминирующую избыточную работу органов, в том числе сердца, почек и мозга, дрянь. Увы, ее «бодрящий» эффект имел неприятное свойство подходить к концу, за которым следовало новое старое начало: начало, в котором Борис чувствовал себя хуже трупа, брошенного в зной посреди дороги, ведшей от дома отца к дому Поттера. В детстве Борис видел труп мужика, которого пристрелили и бросили прямо так, как собаку, не боясь никакого возмездия, которое все же наступило, и о котором еще некоторое время сплетничали в школе. Он лежал там, весь в пыли. Дешевый костюм из вискозы, мерзкого мышиного цвета, между лопаток окрасился бурым. Труп лежал с неестественно вывернутой шеей, так что Борису удалось присесть на корточки и, дыша в платок, рассмотреть его лицо, которое уже успели облепить слепни, Бог знает как выживавшие в такую жару.       После смерти труп постарел лет на двадцать, хотя Борис его знал. Когда-то он преподавал классическую историю, так американцы называли многотомные сочинения на тему собственного величия, и ныкал фляжку с горячей текилой в первом ящичке стола.       «Хорошо, что Поттер этого не видит, — подумал тогда он, опираясь ладонями на ляжки и поднимаясь, отпружинивая слегка от земли. — Ему, с его-то бедной башкой, такие стрессы ни к чему…».       Он никогда не вспоминал о том мужике с тех пор, как увидел его, и даже Теодору не рассказал об этом, хотя случай действительно был выдающийся. Декер узнал о смерти учителя от школьного радиоприемника — хриплого и булькающего, рыгающего хрипами и пыльными облачками, так часто им пользовались. Впрочем, никаких чувств по этому поводу он тогда не высказывал, насколько помнил Борис. В те времена Тео еще блуждал в сумеречных землях, войти в которые мог только он один, потому что у него имелся ключ от заскорузлой двери, державшейся на петлях еле-еле, но это только на первый взгляд. Борису иногда удавалось заглянуть в оставленную для него Тео щель, но если Поттер решал захлопнуть перед ним свой внутренний мир — тут уж ничего не поделать, Борису приходилось убеждаться в исключительной прочности оставленной перед ним преграды. Так вот, обитавшие в этих сумеречных землях твари ничего не знали о существовании учителя по классической истории, так что история как-то сама собой исчерпала себя.              Борис был уже не так молод, чтобы 24/7 смывать с десен остатки кокаина кофе, с разболтанным в нем метом, так что… ему приходилось выкручиваться. Холодный душ, несколько кружек кофе, может быть, если совсем уж будет туго, если совсем уж невмоготу — одна дорожка, но только одна.       Или нет, нет.       Нет, Борис. Ты уже не мальчик.       Тебе нужно держать себя в руках.       Ты должен себя контролировать.       Сам виноват, что так много долбишься. Сам виноват. Перетерпи. Ходи вялый и размокший, но только не нюхай. Только не сегодня.       Да, да, да. Перед другими он всегда старался показать, что знает, что делает, внутренне радуясь тому, что никому не под силу рассмотреть, какую бесконечную внутреннюю борьбу он ведет с утра до поздней ночи внутри себя. Борьбу с самым что ни на есть безжалостным и тупым демоном — демоном собственных слабостей, подселенным в него вместе с духом, с душой.        Вот если бы не наркотики… Если бы ему никогда всерьез таким не увлечься…       Тот трип с наркотиками мистера Декера и его Ксандры, а также появление в замызганном школьником автобусе Лас-Вегаса Поттера перед этим, сильно всколыхнули его жизнь, в противном случае обещавшую пойти по трагическому сценарию типичного сына алкоголика, не обладавшего никакой совестью, скончавшегося до его восемнадцатилетия и даже не подписавшего никаких бумажек о наследстве. Скорее всего, не окажись у Бориса ни картины, ни «стартового капитала» Ксандры, он бы кончил на улице, или в каком-нибудь притоне, или в опеке, или в семейке извращенцев, что набирают детей из приютов пачками ради получения выплат и других разных целей.       Побыл бы среди воспитанников, «понабрался бы ума», «оставил бы все это» и вышел бы каким-нибудь порядочным человеком, перевоспитанным системой.       Нет, какая-то херня. Все это не про него, правда? Так бы не случилось, просто потому, что — нет. Борис бы так не смог. Сдох бы, в лепешку бы расшибся, но так бы не смог.       Спасибо Поттеру, вот, что он думал просыпаясь каждое утро и осознавая, что его жизнь наполнена красками, и цветными, черт его дери, а не преимущественно серыми.       Каждый день что-то случается. Каждый день что-то происходит. Америка, Англия, Португалия, Амстердам, Куба, Россия, Польша, Беларусь. Дома, салоны машин, заброшенные заводы сталинских времен, столичные клубы и закрытые «вип-ки», отличные красавицы разных возрастов, размеров и цветов. Гадкая еда и вкусная еда. Наркотики. Оружие. Шедевры искусства. Машины. Адреналин.       Жизнь кипит!       Жизнь кипит!       Только бы самому не выкипеть, ведь горячая вода испаряется куда скорее, уносясь в атмосферу, чем холодная.       Наверное, однажды подумав об этом и здорово обделавшись, Борис решил затушить костер, только вот — идиот — не подумал, что не знает, как теперь разжечь его обратно самостоятельно. Так и висел чугунный котелок над золой, наполовину наполненный водой, уже остывшей и даже начинавшей покрываться корочкой утреннего, тонкого как лист бумаги льда. Борис не знал, что делать, что делать со своей холодной стылостью, которую приходилось теперь разогревать самыми что ни на есть дикими манипуляциями, производя искусственное, а не натуральное тепло для разогрева.       И все же, его душа когда-то бурлила по-настоящему, и за это следовало сказать спасибо Поттеру. Он оставался настолько признателен этой семье, что если бы верил всерьез в мистерии, избрал своей молитвой следующую: во имя мистера Декера, Ксандрыи Поттера.       «Во имя мистера Декера, Ксандры и Поттера, — припомнил он, прикрывая глаза и выдыхая густой дым. — Пускай сегодняшний день окажется хотя бы в половину не таким же уродским, как вчерашний».       Уродские дни давненько преследовали его, и Борис уже не знал, виновата в том его «святая троица», не совсем порядочно исполнявшая его молитвы, или это он сам в последнее время делал что-то не так.       Сев в постели, Боря — так ласково звал его отец, если этот мужик вообще знал, что такое настоящая, а не искаженная извращенной любовью-жестокостью ласка — растрепал и без того дошедшие до крайне непредставительного состояния волосы, а потом потянулся за пачкой сигарет, лежавшей на тумбочке.       Первым делом покурить, потом уже холодный душ, стакан воды комнатной температуры и чашечка эспрессо. Потом уже Мириам и ее вечное: «Надеюсь, ты не забыл…».       Да, так-то гораздо лучше. Дым заполнял нутро, раскладывалась по пористой ткани легких и забивая альвеолы. Только бы обошлось! Только бы умереть быстрой и лихой смертью, а не от какого-нибудь рака или затяжного бронхита. Или туберкулеза. Или заражения крови. Или СПИДа. Или от цирроза. Или от чего там еще умирают люди, злоупотребляющие сигаретами, кофеином, алкоголем, запрещенными веществами и фальшивой любовью.       Смерть в болезни виделась ему самым жутким исходом из всех возможно существующих. Осознание немощи и неспособности что-либо изменить, разве не это то, чего стоит бояться?       Почему он вообще об этом думал? С тех пор, как блядские анализы уехали из клиники Плевина в какую-то там лабораторию имени кого-то там, он вообще ни о чем другом думать не мог. Смерть, смерть, смерть. Его залихватское «да плевать, все мы когда-нибудь умрем», теперь не казалось таким уж крутым. Как он вообще дошел до того, чтобы насмехаться над смертью? Он — трусливый хорек, который всегда боялся подставить свою тощую задницу, чтил ее и почитал, оберегал от всевозможных бед, и так далее, и тому подобное, убеждал себя и других, что не боится ее — жрицы погибели!       Ага, конечно.       Ага, ну да.       Ага, ну ты и брехло, Боря.       Утро выдалось пасмурным. Бледный свет едва проникал сквозь некогда белые занавески, легко раскачивавшиеся под напором забирающегося в комнату с улицы ветерка. С той же улицы слышался гул — просто рёв какой-то — и стоны машин, болтовня людей, перераставшая в жуткую какофонию, реклама теле-бордов, музыка… Редкими, но выдающимися нотами в нестройном ансамбле будничной суеты являлись крики детей, затмевавшие своей тревожностью все, включая вырванные собственной громкостью из контекста ругательства рабочих, как раз прокладывавших на противоположной стороне улицы трубы.       Музыка жизни. Борис любил ее и любил в ней купаться, но иногда и на него нападала хандра.       Почесав переносицу подушечкой большого пальца, при этом продолжая держать сигарету между указательным и средним, он шумно выдохнул.       — Чертов Поттер. Почему, скажи на милость, у меня из-за тебя одни проблемы?.. Почему я должен разгребать это дерьмо, пока ты отдыхаешь?.. Нет, серьезно. От Поппчика больше бед, чем от тебя, а он даже самостоятельно пеленку за собой вынести не может. И жрет всякую дрянь, вроде консервированной фасоли. Кто вообще станет есть консервированную фасоль?..       Обнаженные острые плечи дрогнули, вихрастая голова несильно качнулась. Помотав ей, словно отгоняя наваждение, Борис — мгновенно преобразившийся, — резко потянулся все к той же тумбочке, бросил дымящийся окурок в стакан с водой-шипящим-аспирином, в котором жидкости оставалось высотой с ноготь, и поднялся с постели.       Стоило позвонить Юрию, но для начала ему хотелось все-таки принять душ.       — Что тут произошло? — проворчал он, переступая разбросанные по липкому паркету одежду, деньги, диванные подушки, карты, шприц и ложку, один из телефонов и бутылки пива, водки… -Pizdec, чтоб я всегда так жил.       Ванная встретила его не менее «холостяцкой» обстановкой. Зеркало оказалось на удивление чистым, а вот пол небольшой белой комнаты, чем-то напоминавшей Борисудурку, заняла какая-то черная хламида, с виду даже живая.       На всякий случай пхнув хламиду ногой, Борис досадливо протянул:       — Эй, спишь или помер?       Хламида зашевелилась и даже попыталась выдать членораздельные звуки, но это ей не удалось. Максимум, на что она оказалась спокойна, это мычание и жуткий свистящий хрип.       — Ну ладно-ладно, — участливо похлопав тело по спине, Борис переступил его и забрался в удивительно чистый душ. — Ты полежи тут пока.       Хламида что-то простонала, попыталась встать, а потом сдалась и вновь распласталась морской звездой на кафеле. Оставалось надеяться, что это не навсегда.       Американцы, сочувственно вздохнул Борис, включая холодную воду и забираясь под ударившую по керамическому дну струю, пить и веселиться совсем не умеют.       Постояв некоторое время под холодной водой, он понял, что либо вода недостаточно теплая, либо с ним снова происходит какая-то неведанная херня — холода он почти не чувствовал.       Он надеялся это потому, что ему на душе паршиво, а не потому, что токсины, которыми он благополучно накачивался от случая к случаю, то есть — по любому малейшему поводу, своими ядами разрушили какие-нибудь нервные волокна, и теперь он подыхал, как его папаша, не ощущая, как подкрадывался полный и необратимый кирдык. Как его папаша, проведший в неведении последние годы на грешной земле, не подозревая, как отказывают одновременно и сердце, и почки, и те остатки гениальных мозгов, которые в последние дни его прискорбного существования работали хуже, чем у накаченной оксиком старухи-маразматички.       Вырубив холодную и включив теплую, мало ли, Борис потянулся за мылом. Рука зацветала лиловым и саднила, как саднили и ребра. Он не желал опускать взгляд и смотреть, как на животе расцветала гематома и как уродливый старый шрам перечеркивал бок, изгибаясь кривым крюком под грудью.       «Тело — храм души». Что ж, если так, то храм Бориса повидал за время своего существования много дерьма.       Касаться синяков было неприятно, но не больно. Скорее всего вчерашние алкоголь и наркотики еще не вывелись из крови до конца, но Борис не сомневался, к концу завтрашнего вечера он будет как заведенный умолять себя не устраивать внеочередное свидание с белым или не пытаться перебить его сладостный привкус эйфории, расшибающей сознание и мышцы на маленькие частички радости, какой-нибудь другой дрянью. В качестве аргументов «против» волевого решения не бросить, а сократить количество употребления яда, разумеется, выступят эти проклятые синяки, которые будут ныть, саднить, давить на отечные внутренности или еще что-то в этом духе.       Что ж, главное, что вчера они наконец-то закончили с этим узкоглазым мудаком из китайцев, который хотел кинуть их два килограмма не самого первоклассного опиума. Не то, чтобы бизнес Бориса пострадал от такой ерунды, однако защитить свое дело– это дело чести, такой вот идеологический каламбур.       Когда партнеры знают, что ты не какой-то ваня-дурачок, которого можно кинуть даже по такой мелочи, они и не станут пытаться тебя надуть, вот что важно. Покажи слабину, и все, привычный мир начнет рушиться, как карточный домик.        Когда Борис вышел из душа, хламида все еще валялась на полу, не желая подавать жизнеутверждающие знаки. Решив, что лучшем решением будет позволить человеку выспаться как следует перед началом новой рабочей недели, а работал американец, насколько мог помнить Борис, с понедельника по пятницу в замызганном банке, выдающим кредит для наивных пустоголовых кретинов под бешеные проценты, а по выходным вышибалой в том самом ресторане, в котором они так приятно провели время накануне, столкнувшись после смены вышибалы за стойкой и зацепившись языками на тему страхов, смерти, болезни, близких, любви и преданности.       Понедельник. Нет-нет, дни недели не имели для него-какого особенного значения. Он мог валяться весь день вторника и утро среды, например, не обремененный никакими серьезными делами, а потом тринадцать воскресений подряд работать, как проклятый. То есть, понедельник не являлся для него вестником офисного Ада, как для планктона, просто… в тот понедельник должна была решиться судьба дорогого Борису существа, и он подозревал, что предстоявшее разрешение окончательно выпотрошит его и без того потасканную в последние годы душу.       От одной мысли об этом становилось тошно.       Не постеснявшись своей наготы, он покинул ванную комнату и двинул прямо на кухню, перехватить чего-нибудь, а лучше выпить воды и кофе. Хоть он никогда не жаловался на аппетит, в последнее время ненасытный желудок, переваривавший пищу любого формата со скоростью, доступной только какому-нибудь котлу паровой машины, разогнанной до скорости стремления к неизбежной катастрофе, отказывал ему в удовольствии почувствовать себя достаточно голодным.       Кофе не успел забродить в капельной кофеварке, и слава Богу. Борис нуждался в глотке бодрости, а втирать в десна кокаин с самого утра — дурной знак, ох, дурной знак!       Пока он разбирался с тем, из чего сварганить бутерброд (в наличии имелись засохший тостовый хлеб, обезвоженная половина помидора, валявшийся в холодильнике Бог знает как давно сыр, лососна второй свежести, две бутылки пива, огрызок охотничьей колбаски, недоеденный салат из украинского ресторана, какой-то громадный кусок плесени), зазвонил телефон. Оставив на столе кулинарное творенье, не способное вызывать восторг, он вернулся к кровати и стал рыться в сырых серых простынях.       — Да слышу я, блин, твою мать, сука! — раздраженно выпалил он, когда поиски затянулись. — Хватит трезвонить!       Звонивший отказывался прислушиваться и продолжал долбежку. Борис, все-таки добравшийся до телефона, провалившийся между матрасом и изголовьем кровати, уже собирался высказать звонившему все, что думал о нем и его чертовой назойливости, когда взглянул на циферблат и изумленно вскинул брови.       — Борис? — по ту сторону раздался голос Юрия.       У Бориса внутренности все похолодели, когда он его услышал.       — Ну что там? Что-нибудь известно?       — Боюсь, дела его плохи.       — …       Борис сел на кровать, уронив голову на руку и зачесав падавшие на лицо волосы назад.       — Насколько?       — Очень, Борис. Нужно его отключить. Хватит тебе уже ждать чуда.       — Заедешь за мной? У меня сейчас встреча в «Хуторке», а оттуда в больницу.       — Конечно, босс, но…       — Извини, я занят. Давай позже поговорим. Пока.       Повесив трубку, Борис бросил телефон обратно в кровать и выругался, потянувшись за сигаретами.       Смерть, болезнь. Смерть, болезнь.       Как же он устал думать об этом!       Едкий дым обжигал горло, но не провоцировал аппетит, как прежде.       — Черт! — поняв, что у него нет сил даже покурить нормально, Борис швырнул только начатую сигарету и ударил босой ногой по дверце тумбочки. — Черт, черт, черт!       «Бесполезно. Бесполезно. Крик ничего не решит. Нервы ничего не решат. Ты должен успокоиться».       Во всем виноват чертов Поттер! Это он, он не проследил. Он упустил момент. Он, как обычно, все пустил на самотек. Боже, да ему не то, что жизнь, ему нельзя покойника доверить!..       «Когда-нибудь я напишу книгу, — думал Борис, надевая трусы и брюки (единственные висевшие в шкафу, а не валявшиеся на полу), — и назову ее «тысяча и одна проблема, которые я приобрел, связавшись с гребанным Поттером».       Правда, думал он это не со зла. Все же, он любил Теодора Декера как брата, может даже больше. Между ними протянулась нить судьбы, и Борис, некоторое время убивавшийся по буддизму во время своих дел в Тибете, искренне полагал, что это не просто так, и что все идет, как должно идти, и что иногда лучше покориться и смириться с тем, что некоторый человек в твоей судьбе просто необходим, без него все не то, чем до конца дней доказывать свою состоятельность в сфере одиночества и обнаружить, что на смертном одре единственное твое желание — плюнуть этому человеку в рожу за то, что так сильно его любил и ценил, что даже перед смертью, после тридцатилетней (предположим) разлуки не можешь думать ни о чем, кроме его гребанных очков и потерянно-бегающего взгляда, какой появлялся всегда, когда «щегол» выходил из роли самоуверенного мачо и обращался собой настоящим — очкариком в раздрае, упавшим в темную яму и так не нашедшим из нее выхода.       Итак, дела.       Попросив Юрия заехать за ним в известный обоим бар с чертовски дебильным, блин, названием, Борис занялся самой неприятной частью утра — расставанием со своим приятелем.       — Ну что ж ты так набрался-то, скажи мне на милость, — пропыхтел он, когда растормошить банкового деятеля не получилось и стало ясно, что придется его выволакивать из квартиры. Не мог же он позволить себе просто закрыть под ключ почти-знакомца и бросить его так, без таблеток, без еды, без холодного пива? — Чем это воняет? Ты что, обгадился?       Мужчина наконец пошевелился и даже попытался встать, но ему не позволил какой-то приступ, за ночь поразивший его тело и, скорее всего, мозг. Поняв, что имеет дело с инсультом или вроде того, Борис остановился, задумавшись       Ему вот только этого не хватало!       Нет, нет, нет, нет… Если он отправит тюфяка в больницу со своего адреса, на Скорой, скоро у него начнутся проблемы с наркопреследованием, ему это совсем не надо.       Когда дело касалось тихости-аккуратности, имелся только один человек, которому Борис доверял больше, чем себе.       — Мириам, есть небольшая проблема… Да заткнись ты, — это он мычавшему ночному гостю, лежавшему поперек порога. Вообще, это дело опасное, вот так валяться, вывалившись в коридор. Соседи в домике обитали беспроблемные, но на каждый образцовый этаж обязательно найдется свой стукач, которого потом ищи-свищи, так сука ловко провернет свое грязное дельце.       Заталкивая банковского деятеля обратно, в коридор, он продолжал:       — Кое-кому в больницу надо, но я не могу сам отвезти. И с адреса своего отправить. Ты можешь, ну, в общем…       — Где ты?       Что Борис любил в Мириам, так это то, что она никогда не задавала лишних вопросов.       — У себя.       — Наш человек или?..       — Да нет, так. Старый знакомый. В общем, в баре вчера познакомились…       -…       — Слушай, иногда один вечер — длинней целой жизни. Особенно если пить приходится с офисным планктоном, мечтавшим стать Рэмбо в уличных боях. Все, не время трепаться. Короче, к нашим вести не надо, нет, тут другой случай.       — Жить будет или мы по экстренному протоколу?.. Пакеты, инструменты?       — Нет, Боже, — Борис растрепал волосы на затылке. — Нет, не сегодня. У него вроде припадок какой, или не знаю, инсульт может. Короче, я не при делах, если что. Он просто перебрал. Не рассчитал силы. Американец.       — Ясно.       — Эй, Мириам…       — Что еще?       — Мне надо отлучиться, срочное дело. У тебя же есть ключи?..       Обыкновенно невозмутимая Мириам вдруг вспылила.       — Послушай, ты же знаешь, что я беременна?       — О, поздравляю! — искренне восхитился Борис. — Когда узнала?       — Шестой месяц пошел, придурок.       — Серьезно?! Мы с тобой виделись на прошлой неделе, и ты не была, ну…       — Что «ну»? — в голосе Мириам слышались буквально нотки Ада.       — …не выглядела, как беременная. Так что, ты приедешь?       Выругавшись, она бросила трубку. Борис расценил это как «да», пожал плечами и оставил американца дожидаться подругу.       — Она точно тебе поможет, приятель, — похлопал он его по плечу, собираясь уходить, а потом вернулся, усадил того к стенке и сунул ему в карман несколько купюр. — Вдруг пригодится, в больнице сейчас бесплатно даже конфеты с рецепшн не возьмешь без страховки.       

☼

             В такое время суток в «Хуторке» можно было встретить разве что дворовых кошек, к которым Полина — хозяйка — питала большую страсть, и парочку дряхлых стариков, завсегда игравших в нарды за столом у дальнего окна.       Войдя в низкую накренившуюся дверь, Борис осмотрел пустой темный зал с низким сводчатым потолком и прыснул тихонько. Снежинка выглядела на фоне «таверны» также неуместно, действительно, как снег посреди душного и замызганного бара.       — Интерьер не очень, зато кухня — отменная, — пообещал Борис вместо приветствия, усаживаясь за столик и тут же махая рукой. Полина, завидев его, не стала слишком уж напрягаться и подходить к столику. «Тебе как всегда?», — спросила она, и он ей улыбнулся, и как многие другие, Полина стала его жертвой. Старое лицо перекосилось в гримасе, лишь отдаленно напоминавшей улыбку, а больше — ведьмовскую ухмылку. Хозяйка скрылась на кухне. Борис обратился к Снежинке: –Как поживаешь? Жива-здорова? Как Том?       Китси выглядела одновременно чрезвычайно собранной и лживо-доброжелательной, и еще растерянной. Растерянность ее не проступала наружусквозь хорошо наложенную маску дорогой косметики и лицемерия, и все же, Борис умел распознавать человеческие эмоции, обыкновенно предпочитавшие прятаться на дне бегающих глаз или между произнесенных предложений. Он умел распознать тревогу по запаху, и вот, теперь за столом пахло не только яичницей из двух яиц и гренками с чесноком, но и тревогой. Запах этот, признаться, немного отравлял аппетит.       — Вчера его загребли на Парк-Авеню, — начала она чеканным тоном, и тут же сбилась, будто думая, не слишком ли она погорячилась с выбором интонаций. — У него при себе было несколько пачек фальшивых долларов, которые он как раз обменивал якобы «дураку туристу, не желавшему переплачивать». Сам понимаешь, дураком оказался не кто иной, как полицейский.       — Каждый уважающий себя торговец валютой должен знать, кто его враг. В лицо. Кто ж теперь виноват?       Китс недовольно поморщилась.       — Том не такой человек.       — А, ну конечно, — не стал спорить Борис, распиливая яичницу и с удовольствием наблюдая за тем, как желток растекается по тарелке. С удовольствием — визуальным. Желудок его будто бы умер, есть почти не хотелось. Учитывая то, сколько Борис обыкновенно потреблял съестного, это не могло не настораживать. Стремясь пробудить свой обыкновенный аппетит, он тут же поддел вилкой половину желтка, сохранившегося на тоненькой белочной корочке под ним, и отправил его в рот.       — Он просто нуждается в деньгах, вот и все. Мои брать не желает. Слишком горд для того, чтобы распоряжаться капиталами своей жены. Да и Платт его ненавидит, так что, если я попробую вложить часть своего наследства в мечту Тома, обязательно насексотничает нашему адвокату. Уж наша мать позаботилась о том, чтобы я до конца дней помнила, что она обожала Теодора и ненавидела Тома, что она готова была подарить меня как игрушку тому, кто когда-то оказал ей услугу, поняв и полюбив моего младшего брата больше, чем могли полюбить мы все. Мы хотели бежать, бросить все это, и он просто хотел немного подзаработать…       Борис беспокойно посмотрел на Китс. Она не создавала впечатление девушки, которая станет рассказывать о своих переживаниях первому встречному. Тем более, переживания эти носили характер очень интимный и личный.       Он слышал от Тео историю о Энди, но тот никогда не вдавался в подробности, а Борис не напирал. Во-первых, он считал, что расспрашивать об умерших — дурной тон, так что делал это только в тех случаях, когда видел, Поттеру хотелось выговориться, но приобретенная благодаря годам лжи и пряток скрытность не позволяла ему сделать это. Во-вторых, Борис всегда ревновал к этому другу, о котором Тео так переживал в детстве, а потом в юношестве и во взрослой жизни. К этому другу, чья смерть так его подкосила, что он согласился принести себя в жертву жутковатой кукольной семейке, будто вырезанной из ленты фильма ужасов и вставленной в реальную жизнь.       Их нелепый идеальный дом, их манеры, их расчетливость и безразличие к собственным чувствам и чувствам окружающих… среди этих потенциальных психов, нормальным казался только Платт, которому так опостылела судя по его виду и поведению его пластиковая порода, что он просто-напросто похерил все и пустил на самотек ненавистные дом, картины, антиквариат, и даже самые любимые полотна миссис Барбрур, в которых любви накопилось больше, чем во всех ее вместе взятых детях, пустил с молотка, стоило той окончательно попрощаться с божьим светом.       И вот, перед Борисом сидела Снежинка, вещавшая о своих обидах на мать и на Тео. Нет, с этой куколкой определенно случилось нечто ужасное, раз она решилась завести такую беседу с ним.       — Ты в порядке? — спросил он мягким, свойским тоном. — Слушай, слушай. Знаю, вы с Тео не лучшие друзья, но если что, ты можешь мне сказать. Серьезно. Правда. Безвозмездно.       Снежинка одернулась, словно поняла, что наболтала лишнего. Уже через секунду она удивленно округлила глаза, а потом прищурила их, внимательно рассматривая лучшего друга своего бывшего жениха. Этот контакт, образовавшийся между ними, разорвала Полина, подплывшая к столику на своих, казалось бы, неуклюжих отечных ногах, и поставившая в центре стола кувшин с морсом.       — Никак не могу понять, — призналась Китс, когда Полина вернулась в кухню. — Ты хороший или притворяешься? Есть в тебе что-то такое, Борис, что с одной стороны заставляет меня верить тебе больше, чем кому-либо, а с другой стороны — опасаться тебя. Ведь ты тот еще прохвост, правда?       Борис улыбнулся.       — При других обстоятельствах, КитсиБарбрур, я бы воспринял это как комплимент и попытался бы пригласить Вас на ужин.       Китс поморщила хорошенький носик и постучала ногтем по столу.       — Говорю же, прохвост.       Он рассмеялся, она — улыбнулась.       — Ты ведь позвала меня не для того, чтобы рассказать, какой Том хороший-пригожий, — заметил Борис, ненавидевший лирические отступления. — И уж точно не для того, чтобы мне польстить. Так что же? Говори.       — Ты знаешь Люциуса Рива?       У Бориса по затылку пробежали холодные мурашки, но он не подал виду. Опустил размякшую в масляно-чесночном соусе гренку в тарелку, в которой плавали желток яичницы и сок помидора. Собирав их, он отправил гренку в рот, не замечая брезгливого выражения на лице Китси.       — Не-а, кто это? Какой-нибудь хер из департамента по делам фальшивомонетчиков?       — Не прикидывайся, будто не знаешь, Борис, — холодно и торжественно произнесла Китси, явно имитируя уверенность в себе. Она-то думала, наверное, что у нее козырь в рукаве. Впрочем, предпочитала не забывать, с кем имела дело. — В общем, Тео давно предупреждал меня не связываться с ним и его дружком, и этот совет я привела к исполнению. Я с ними не связывалась, но на днях они со мной связались.       — Что хотели?       — Тео сильно обидел Рива. Так обидел, что тот готов помочь неизвестному мужчине, мужу бывшей невесты Теодора. Только вот, у нас загвоздочка вышла. Мстить Тео в том месте, в котором он теперь оказался, очень и очень сложно. Сам понимаешь, много людей, охрана. Ты, который постоянно крутится поблизости.       Борис отодвинул тарелку и откинулся на спинку дивана.       — Ты пришла меня шантажировать?.. — эта догадка почему-то привела его в возбуждение.       Он просто обожал таких женщин, как КитсиБарбур. Сложная, холодная, расчетливая, с искоркой, упрятанной так далеко, что до нее попробуй еще по-настоящему докопайся. Как только такая женщина могла достаться Декеру, неуверенному в себе искателю лирических страданий?       А, точно. Точно. Он всегда врюхивался в тех, кто не отвечал ему взаимностью. При чем делал это с такой стабильностью, что Борис начинал думать, будто это не являлось случайностью. Тео просто не мог попрощаться со своим одиночеством, которое в глубине души любил и почитал гораздо сильнее, чем любовь и даже секс, именно поэтому заведомо выбирал себе такую «цель», которая, с одной стороны, вызывала в нем вожделение, а с другой стороны оказывалась недосягаемой.       Китс щелкнула языком.       — Нет, — раздраженно бросила она, доставая из сумочки пачку сигарет. Борис спешил прикурить ей, она кивнула вместо благодарности. — Слушай, у нас с Тео не склеилось, да, но он не сделал мне ничего плохого. И по-своему он мне нравился. Я не желала и не желаю ему зла, ясно? Поэтому, я здесь не для того, чтобы тебя напугать, а для того, чтобы тебя предупредить. Я послала к черту этого подонка, но боюсь, его это не остановит. Пока Тео беспомощен, только ты можешь о нем позаботиться.       Изумленный благородным порывом, продемонстрированным КитсиБарбур, девушкой, по мнению Бориса не имевшей ничего общего с честным благородством, Борис кивнул.       — Хорошо, я обещаю. Так что? Что именно этот Рив от тебя хотел?       — Он знает, где Тео, — Китси вытаращила глаза, будто это было самым главным во всей истории. Что ж, могло так и оказаться. — Он знает, что за ним внимательно смотрят твои друзья, но еще он знает, что если чего-то очень хочешь, то это обязательно получишь. Борис, я думаю, Теодор в большой опасности. Еще, этот Люциус знает про Хобби. Сам старик ему без надобности, но ты знаешь, Тео любит его как отца. Если с Хоббартом что-то случится…       — Поттер сам себя сожрет, даже людей нанимать не придется.       Китси кивнула.       — И, если ему удастся выбраться из того положения, в которое он попал, то он обязательно бросится мстить Люциусу.       — Тому только это и нужно. Только вот, вряд ли этот очкарик в скором времени вернется в грешный мир, полный искушений.       — Если честно, я думаю, что Рив сначала попытает счастья там, где теперь Тео, а уж потом, если ему не удастся с ним разобраться, пока он в таком беспомощном состоянии…       Борис щелкнул языком.       Она хотела спросить о чем-то еще, а потом вдруг качнула головой и стала собираться. Без прощаний, без лишних слов.       Борис ждал. Ждал, что вот-вот ее терпение лопнет и она наконец озвучит истинную цель личной встречи, но Снежинка проявляла просто чудеса не то стойкости, не то человечности, не то гордости, и от того, что Борис не понимал, чего именно, в нем все как-то бурлило, как-то неспокойно и стыдно ему становилось.       — Эй, Снежинка, — наконец окликнул он. Китс мрачно на него глянула. Ей не нравилось, что какой-то мужик давал ей прозвища. — Не беспокойся из-за Тома. Не знаю, как у Рива, но у меня есть парочка знакомых, как раз занимающихся такими делами. Я замолвлю перед своим адвокатом за него словечко. Отличный адвокат, честное слово! Он присяжных убедит что сам черт был вынужден стравить Еву с Адамом с Господом Богом, и что змей не просто не виноват, а требует моральной компенсации и пожизненных почестей за пережитую клевету. Сам Распутин рыдал бы, будь у него шанс познакомиться с АлексеемЛевандовски.       Китс улыбнулась самым уголком губ.       — Эй, Китс, — окликнул он снова, когда девушка отошла от столика еще на несколько шагов. — Знаю, ты у меня советов не просила, но я тебе все же один дам. Так, по старой дружбе. И в целом, ты девчонка неплохая, просто… дурная, вот что. Послушай, я хочу сказать, завела бы ты себе лучше собаку, а? Мужики — это не твое, вечно тебе какие-то бракованные попадаются. С псиной оно полегче, она ж в несколько раз меньше гадит и обычно на пеленку или на газон, а не в твою душу и жизнь. Да и любить тебя будет по-настоящему, искренне, честно.       Борис не оборачивался, но напрягся от звенящей тишины, продлившейся не больше десяти секунд, прежде чем по пустому как морг залу прокатилось эхо цокающих каблучков.       — Что, снова прошляпил красотку? — поинтересовалась Полина, подходя к нему за тем, чтобы взять оплату за яичницу и за то, что держала у себя на складе ящик с отличной травой.       — Упорная девчонка, — скривил губы Борис, тягостно вздыхая. — Красавица, умница, с характером. Мне б такую, я бы по гроб жизни ее любил!       — Да уж, обыкновенно после встречи с такими цыпочками жизнь гробом и накрывается.       Борис покосился на Полину, но ответить ему было нечего.