не Щегол/2

      

☼

             — Заткнись, будь добр, — раздраженно попросил Борис, подкуривая сигарету. — Ты водитель, вот и води. За кой я тебе плачу? Чтобы ты меня уму-разуму учил?       — Сам знаешь, за что мне платишь, — спокойно отозвался Юрий, не смотря даже в зеркало заднего вида. За минувшие пять лет они успели сильно сблизиться. Сам Борис не понимал, как это произошло, ведь несмотря на все свое внешнее радушие, сердце и душу он всегда держал под замком. Юрий был таким же. Никогда не говорил о себе много, никогда не говорил много о других, и Борису это очень импонировало. Он был склонен думать, что доверять можно только тем, кто сам никому не доверяет и не спешит молоть языком направо-налево. — И я тебя не поучаю, я просто-напросто говорю, что ты время тратишь понапрасну. Дай ему спокойно отойти на тот свет.       — Ты что, не понимаешь? Серьезно? Это ж блин, как дважды два. Нельзя позволять друзьям сдохнуть, если ты можешь заставить их жить.       — Но ты не можешь его заставить, — резонно отметил Юрий. —  Парень свое уже отбегал. Ему давно пора на вечный покой, и только ты его якоришь. Не позволяешь бедняге выбраться из этого грязного заплеванного мира.       — Ой, эти твои проповеди, — раздраженно махнул рукой Борис, открывая окно, чтобы остудиться.       Заметив, что начальство сильно не в духе, Юрий на некоторое время замолчал, позволяя Борису остыть, а потом вдруг заново завел, но уже другую свою любимую шарманку.       — Как у тебя-то дела, у тебя самого?        — Ты это серьезно спрашиваешь? Я твое лицо вижу чаще, чем собственное отражение.        — Ты же помнишь главное правило, а, Борис? Хороший торговец — плохой потребитель.        Додумавшись наконец, в чем соль, Борис фыркнул от возмущения:       — Ну зашибись, блин. Ты мне теперь еще нянька?       Обидевшись, Юрий покачал головой и до самой клиники молчал.       — В три у нас по расписанию встреча в Бруклине.       — Ага, — ответил Борис, испытывавший небольшие муки совести. Все же, не стоило ему так обходиться с Юрой. — Ты это… в общем, если тебе куда надо, то я здесь не больше часа буду.       Юрий ничего не ответил. «Ну и нахер», — досадливо подумал он, хлопая дверью и решительно направляясь к зданию небольшой клиники, представшей перед ним мертвым белым квадратом с зелеными глазами-окнами.       Борис хотел закурить на пороге, но чувствуя на себе взгляд Юрия, передумал и сразу вошел внутрь, где его никто не ждал, но сразу все узнали.       Он бывал в клинике так часто, что между собой персонал успел прозвать его «сумасшедший украинец». Борис не обижался. Ему было наплевать. Все, что его беспокоило — это чтобы парень еще немного побегал, хоть Юрий и был прав, когда говорил, что вряд ли подобное возможно.       Разговор с доктором выдался отнюдь не утешительный. Борис понял, что дела совсем плохи, когда тот поправил очки, почесал переносицу и стал бубнить что-то про рациональный расход электричества, препаратов, и, в конце концов, финансов клиента.       — Вы поймите, мы не желаем ему зла, — уговаривал мужчина в белом халате, разговаривавший с Борисом так, будто тот совсем идиот. — По сути, Вы наш единственный крупный спонсор, столько денег уходит на поддержание ИВЛ такого формата. Только вот, и мы не живодеры. В самом деле, Борис, Вам пора прощаться с ним. Позвольте своему другу сбросить с себя эту ношу. Его мозг давным-давно умер, он уже давным-давно умер, и пришедшие анализы это только подтверждают. То, что его органы функционируют, ничего не значит. Душа этого бедного создания просто заточена в телесном аду. Прошу Вас, подумайте об этом и примите верное решение.       С этими словами доктор протянул ему бланк и ручку.       Борис еще утром знал, что этим все и закончится, но ему все равно стало нехорошо. Он в принципе не любил перемены, хотя если бы сказал об этом кому-то, его бы засмеяли.       Да, Борису не нравились перемены, особенно когда перемены касались его ближайшего окружения. Будь его воля, он бы законсервировал всех, за кого болело его сердце, спрятал бы где-нибудь и изредка спускался бы в свой тайник, рассматривал бы гигантские банки-колбы, и тосковал бы, одновременно радуясь, что он это так удачно придумал — сохранить всю свою любовь, оставить ее при себе, а не отправлять по крупицам в могилу.       Одну за одной, одну за одной, он хоронил частички своей души вместе с друзьями и товарищами, вместе с отцом. И вот, теперь ему предстояло отправить в могилу еще одну частичку вместе с этим смешным и милым парнем, которого обожал душой и сердцем так, как никто, наверное, его до этого не любил.       — Попрощаться с ним можно?       — Вы знаете, где его искать.       Сердце болезненно сжималось в груди, когда он думал, что ему придется проститься с еще одним другом. Скольких он потерял? Бесчисленное множество, черт побери, и каждый раз это неожиданно, и каждый раз кажется, что смерти на самом деле нет, и все это дурацкая шутка! Скольких он потерял? И все же, не все они были с ним с самого малого, с самого детства. Не все знали о нем, что когда-то он жил в Вегасе, убивался по самой дешевой водке, носил старый отцовский пиджак вместо пальто и блевал в бассейн. Не все знали о нем, что он часто заваливался спать одетым, но всегда расстегивал ремень и ширинку. Что он хреново мешал табак с травкой, хреново забивал косяки, и у него постоянно все рассыпалось вокруг самокрутки, поэтому-то он предпочитал стрелять их у других. Не все знали о нем, что он не просто буйный-активный, а что он нежный, и чуткий, и ранимый, и вдумчивый, и любил дурачиться.       Конечно, Юрий был прав относительно всего, что говорил. Парень действительно отбегал свое, а человек не в силах победить смерть даже при наличии денег. Держать по эту сторону экрана того, кто уже давным-давно стремился отправиться в царство Божие — бесконечно цинично и неправильно, но… расставаться с ним, означало расставаться и с той частичкой себя, которая была привязана к парню искренней, чистой, самой что ни на есть нежной любовью.       — Ну как ты, приятель? — спросил он, присаживаясь на посетительский стул. — Нервная атмосферка, а?..       Осмотревшись по сторонам, Борис хмыкнул. Белые стены, стучащие и пищащие аппараты, кучи трубок, белая и кушеточка…       — Ты прям как инопланетянин обмотан этими шлангами. Они говорят, тебе удобно, но я думаю — брешут. Думаю, они просто хотят, чтобы я не сильно о тебе волновался, но как я могу? Ведь мы ж друзья, правда? Ты первое существо, полюбившее меня, а я просто не мог не ответить взаимностью такому очаровательному мерзавцу!       Увы, очаровательный мерзавец его не слышал. Парень уже отбегал свое.       Да.       Посидев еще немного и подумав о прошлом, Борис вышел в коридор и мрачно кивнул поджидавшему его доктору.       — Что там нужно подписать? Только не делайте из него несколько Франкенпопперов. Хочу, чтобы его похоронили в полной комплектации. Ну, типа, со всеми органами там…       — Мы не проводим операции пересадок органов животным.       — Ах, да. Подписывать бумаги какие-то надо?       — Об оплате. У меня в кабинеты. Нужно обсудить похороны.       — А бумаги об отключении?       Доктор с сочувствием посмотрел на него:       — Это собака, — немного грустно, немного насмешливо, напомнил он. Бориса просто с ума свела эта его херово прикрытая за белоснежными длинными зубами улыбочка, но он ничего не ответил. — Мы предлагаем нашим клиентам захоронение на специализированном кладбище. Для тех, кто особенно привязан к своим питомцам, мы организуем настоящие похороны. Существуют священники узкой специализации, они…       — …отпевают псов? — усмехнулся Борис.– Я, по-вашему, законченный придурок? Поппер — замечательный кобель, только вот, я все же не из тех, кто считает псин дочками-сыночками и хранит чучел или урны с прахом. Священник для собаки? Помпезные похороны? Blyat, это ж надо было придумать наживаться на такой херне. Eshe govoryat y nas krisha podtekaet.       

☼

      

      Окружная тюрьма, в которой отбывал срок Декер, славилась своей дисциплиной. Борис, узнавший об этом от адвоката Поттера после вынесения приговора: «Не беспокойтесь. Это не худший из возможных вариантов. Местная тюрьма славится своей дисциплиной. Количество драк в ее стенах невероятно мало, что говорить о «несчастных случаях» и смертях. К тому же, статья Теодора, в своем роде, неплоха. Куда хуже обстояли бы дела, если бы он обвинялся в изнасиловании, педофилии, распространении наркотиков несовершеннолетним или расизме. К мошенникам заключенные относятся безразлично. Чаще всего. Теодор, вроде, не создает впечатление засранца, правда?», не знал, радоваться ему или переживать.       Несмотря на елейные речи адвоката и предложения подать апелляцию, «продолжить диалог с правосудием», и в целом — продолжить пополнять его карман «во имя будущего Теодора, разумеется», Борис все равно ощущал себя неспокойно. Пока готовилась апелляция, против которой Поттер бастовал, как будто его честь волновала кого-то, кроме него самого, как будто всем не было насрать, Борис не переставая думал о том, как он там, что он там, жив-ли-здоров.       У Бориса не осталось ни единого огрызочка прошлого, кроме валявшегося на одной из его квартир, доедаемого молью старого пиджака, и Поттера. Обоих он собирался сберечь. Первый был напоминанием ему о том, что такое любовь, а второй о том, что такое дружба, братство и благодарность. В каком-то смысле, любовь, дружба, братство и благодарность — единственные столпы, поддерживавшие ходившую ходуном жизнь Бориса.       Борис искренне беспокоился о Теодоре Декере, но Поттер не жаловался, и это немного, но утешало. Он был не из тех, кто стал бы терпеть по отношению к себе чрезмерное насилие или жестокость. Он позволял издеваться над собой, вот что Борис думал, только когда сам нуждался в «казни», пока убеждал себя, что так «очищается». Эти приблуды у него с детства в голове копошились. Псих он, одним словом. Только псих все равно не без любви к себе, а это уже что-то, это уже хорошо. Это уже означает, что относись к нему кто-то в самом деле излишне паршиво, бей или попытайся изнасиловать, он бы обязательно сообщил Борису, и Борис бы обо всем позаботился, как и обещал, когда провожал его за железные ворота и махал ему в след, приговаривая сквозь зубы: «Идиот. Нет, вот же идиот. Ну полный кретин. Нет бы улизнуть, нет бы воспользоваться помощью друга, нет бы не играть в пай-мальчика хотя бы теперь, ведь всем же насрать!».       С тех пор, как Тео сел, Борис бывал у него не меньше тридцати раз. Каждый из тридцати раз Поттер бесил своей деланно-безразличной рожей и растянуто-заторможенной манерой разговаривать. Такое с ним почти постоянно происходило, когда он был трезвым, а в тюрьме-то он вообще ушел в почти-завязку, так что превратился в черт знает что: бледный, худющий, тупой, руки трясутся, губы синие.       С дисциплиной в тюрьме оказалось действительно строго, и никто и ничем помочь не мог. Сколько Борис ни старался прорваться сквозь высокие и толстые стены порядочности тюремщиков, у него ни хрена не получалось. Те наотрез отказывались упрощать жизнь «одному-единственному, вам что, сложно что ли» заключенному, даже за нелегальное и, следовательно, не облагаемое налоговыми процентами, жалование.       Услышав звонок, оповещавший о том, что заключенный входит в комнату для свиданий, Борис встал перед железным низким столом. Тео не вошел, а ввалился в комнату. Мрачно осмотрелся, пока тюремщик расстегивал браслеты, и стоило оковам звякнуть, в несколько коротких и длинных шагов преодолел расстояние между собой и Борисом.       Борис поморщился, когда Поттер больно ударился губами о его губы, и когда его язык жадно скользнул в рот. Закрыв глаза, Борис положил Тео руку на плечо, сильно сжав ключицу: полегче, блин, приятель.       — Рад тебя видеть, — улыбнулся изнеможенный Тео, не обращая внимания на скривившегося от отвращения тюремщика, и садясь на положенное ему место. Кивнув, Борис занял свое место напротив, трогая челюсть, чуть нывшую от удара о чужую.       — Как дела?       Тео почесал ногтем большого пальца переносицу.       — Нормально. Что там с апелляцией? — Тео сам согласился сесть в тюрьму, но это не означало, что как только его посадили в клетку, он тут же перестал интересоваться своей собственной судьбой. Настолько понял Борис, его просто интересовало, чтобы все было честно-правильно.       — Ничего. В ходе. Ты сам знаешь, дело твое не из простых. Сложно доказать твою невиновность, ведь ты виновен, черт тебя побери.       Теодор ничего не ответил. Он сидел с делано-безразличным видом, рассматривая лицо друга. Нет, в тюрьму его загребли не из-за «Щегла» совсем. Борис сам сомневался, когда решался сдать картину в музей, но в конце концов соблазн рискнуть и сорвать счастливый билет оказался слишком велик. Отправляясь на встречу с представителями музея национальных искусств и правоохранительных органов, в частности особого отдела по защите национального достояния и предметов искусства, Борис мысленно готовился к тому, что им с Юрием придется нехило попотеть, выбираясь из этой передряги, но все оказалось честно-чисто.       Несколько лет назад, Борис случайно наткнулся на книгу Д. Т., любимой писательницы его красавицы-жены. Не то, чтобы они часто обсуждали книги… но Борис тогда решил ненадолго заглянуть во внутренний мир своей суженной не только с точки зрения физиологии. Так вот, в том детективном романе все происходило почти точно так же, тютелька в тютельку, вот прям один в один. Сначала напряжение все нарастало, нарастало, а потом натягивалось и когда казалось, БАМ — произойдет нечто невероятное — автор вдруг взяла и «схлопнула» драму, выкрутив все так, будто все закончилось хорошо и быстро, мило и прелестно, чудесно и без всяких последствий.       Если бы Борис тогда знал, что эта книга написана о нем, он бы не стал фыркать, отбрасывать книгу в сторону и припоминать Достоевского, который умел писать «как надо», у которого что ни рассказ, то поучение: за свои грехи надо расплачиваться, а не вот эта вот дешевая надежда в эпилоге, не пригодная для того, чтобы перелезть с бумажных страниц в жизнь. Если бы Борис тогда знал, что эта книга написана о нем, он бы обязательно перечитал ее двенадцать тысяч раз подряд, почерпнул бы для себя кое-какие сведения, записал бы то, что ему не понравилось, совершил бы работу над ошибками, и, если бы все прошло как надо, носил бы на себе на пару-тройку меньше шрамов, чем теперь.       Увы, в жизни такое везение — случай исключительный и невероятный. Им с Поттером крупно повезло, что они так просто отделались, а Тео могло бы повезти в квадрате, но нет, он отказался от благонастроенности судьбы, и сделал свой выбор в пользу раскаяния, за что теперь и расплачивался, осужденный окружным судом за преступления, связанные мошенничеством и подлогом. Он отбывал срок за одну из тех безделушек, проданную им засранцу из Нью-Йорка, который, в отличии от большинства «близоруких» клиентов Декера смог понять, что никаких «ошибок» не было, и что несуществующий табурет из гостиного набора Людовика, всученный ему за баснословные деньги, на деле есть не что иное, как подлая подделка.       Как это часто водилось, к одному обманутому клиенту подключились и другие, до пообещавшие Тео забыть о его «ужасной, катастрофической ошибке». Крысы собрались на бал при всем параде, кое-кто плакал, что успел привязаться к своим табуреткам как к детям, другие чопорно и нудно пересказывали историю своего пути коллекционера, перманентно напоминая, как это важно для коллекционера — доверие.       «Что ж вы тогда кустарную подделку от оригинала отличить не можете, если вы жизнь этой херне посвятили?», — возмущался Борис, шепча на ухо Юрию, решившему посидеть в зале заседаний, раз уж дел у него не имелось, а на улице все равно стояла жуткая духота. Юрий пожал в ответ плечами. Он и сам не понимал ничего, кроме того, что: «Каждая пипетка мечтает быть клизмой. Таковы люди».       В общем, административным, условным или мирным Теодор отделаться уже не мог. Обвинения сыпались на него как снежный ком. Фанерная богема старалась примазаться к резонансному в определенных кругах делу, чтобы засветить свои имена.       Хобби с трудом пережил известие о том, что Тео отправляется в тюрьму. Казалось, он нисколько не беспокоился о бизнесе или о своей репутации, хотя Борис знал, это не так; старый ирландец прожил бесконечно долгую и бесконечно честную жизнь, так что как раз репутацию свою ценил превыше денег. Просто судьба Тео для него была куда важнее этой самой репутации, и Борис, смекнувший это, в который раз испытал к Теодору чувство ревности. Почему этому болвану так везло? Его-то, Бориса то есть, никто и никогда не любил такой благородной любовью. Поттер же сорвал джек-пот. Его обожала мать, его любила сумасшедшая семейка Барбуров, он нравился своему отцу-игроману, а это непросто, нравиться человеку такого сорта. Его всей душой своей любил Хобби, и его же любила эта девушка-пожар Пиппа, с которой Поттеру ничего не светило. Поттер забрал и его, Борисово сердце, и вот, чего последний никак не мог понять, так это каким именно образом эгоистичный очкарик умудрился всех их привлечь к своей унылой и безумной личности.        Нет, Борис об этом не по-злому думал, а с насмешкой и даже восторгом. Теодор Декер был человеком куда хуже, чем казался окружающим, и куда лучше, чем казался себе. Наверное, в этом и заключалась его магия. По крайней мере, для Бориса. Борису нравилось гадать над тем, кто же он, его лучший друг: испорченный святой или перевоспитывавший себя дьявол.       На суде Хобби что-то бормотал о том, как Тео к нему попал, какой он исполнительный молодой человек, и что все люди имеют право совершать ошибки. Увы, судья знала, чем кончится дело еще до того, как Хобби в своем лучшем костюме и с заготовленной речью ступил за трибуну.       Борису тогда было его до глубины души жаль… Жаль наивного старика, так старавшегося помочь своему другу, заменившему ему в каком-то роде сына. Лицо, какое сделалось у Хобби тогда, когда судья зачитал приговор, не передать словами, но его образ четко отпечатался у Бориса в мозгу и, думая о том дне, он вспоминал его. Вспоминал, как Хобби растерялся, как на мгновение обезумел от беспомощности, и как снова взял себя в руки — на первый взгляд, хотя вплоть до самого возвращения домой он отвечал Борису с Юрием невпопад, тоскливо смотрел в окно и вздыхал, вздыхал.       — …беря во внимание все вышеуказанное (тут Поттеру припомнили все, что могли на него нарыть), восемь лет с возможностью досрочного освобождения…       — Ты-то сам еще не передумал? — поинтересовался Борис. Они обсуждали это тысячу раз. Поттеру не обязательно было мотать срок, он мог просто-напросто маякнуть Борису, и тот тут же бы подсуетился. Побег, частный рейс, тихое местечко, и совсем не утомительное ожидание в компании смуглых красавиц, но нет. «Я должен расплатиться за свои поступи», «Я не могу бросить Хобби, а он никуда не поедет, у него тут магазин», «Борис, ну правда, спасибо тебе, но так будет лучше». Кому лучше, чем лучше? Борис искренне не понимал этой тяги к справедливости по отношению, типа, к обществу, которое никогда блин не бывало справедливо само. И все же, хоть его друг и был упертый баран, он не оставлял надежды. — Не надоело тебе тут торчать? Бездельник. Лентяй. Кто будет делать дела, пока ты тут прохлаждаешься и со всяким сбродом обсуждаешь ночные горшки французских королей?       Поттер всегда оставался Поттером. В какую среду его не помести — выражение его лица не поменяется. Да, в душе он был таким же трусливым мальчишкой как Борис, и из него тоже порой «выходили демоны», как это называла Мириам, но в целом, в противовес Борису, он куда больше напоминал человека пустого и хладнокровного. Такой запросто мог стать маньяком, серийным убийцей или преступником, если довести его до ручки, конечно. А его трусливость и самолюбие здорово бы ему в этом подсобили. Они бы обеспечили ему аккуратность, точность исполнения, даровали бы талант к уничтожению улик.       Иными словами, зло обитало в Поттере в латентных формах, в гибких формах, трусливо прячась за его принципами, перед его чувствами — действительно всемогущими, как иногда казалось Борису, — перед матерью, желавшей воспитать достойного человека.       Да уж, кажется, Поттер тот самый редкий случай, когда материнские гены борются с отцовскими на протяжении всей судьбы несчастного потомка, раздирая его на части. Хуже, только если они сольются и станут работать «за одно». Монстра, получившегося бы из этой творческой коллаборации, Борис боялся себе представить.       «Пустота во взгляде, пустота во взгляде, — частенько повторяла Мириам. — Нам бы он пригодился. Он выглядит кретином, но эта пустота во взгляде… Немного пообвыкся бы, и такие бы дела смог делать»       Пустота во взгляде. Борис не знал, видел ли он в этих глазах блеск. Пожалуй, видел, когда друг набирался водки или когда он вдруг заговаривал о матери, о картине, об Энди. Да, наверное, Поттеру, чтобы кого-то любить с легким сердцем, без всяких выкрутасов, нужно, чтобы этот кто-то для начала умер или оказался в национальном музее — то есть, в любом случае, потерянным навсегда.       Теперь, всмотревшись в глаза Поттера, он снова увидел блеск, но этот ничего общего не имел с лучшими поттеровскими проявлениями. Этот блеск свидетельствовал о том, что выуженная изо рта Бориса таблетка начинала действовать, что оксиконтин овладевал им.       — Принес сигареты? — вместо ответа на вопрос спросил он.       Борис хмыкнул, бросая на железную столешницу пару-тройку пачек.       — Так-то ты рад видеть меня видеть?       Поттер подкурил, откидываясь на спинку стула и поглядывая на охранника, стоявшего в углу. Тот тоже поглядывал на них, но без недоброжелательности. Немного раздраженно и устало. С долей отвращения еще, может.       — Я что пришел-то…       Теодор перевел взгляд, любопытно посмотрев на Бориса.       — Я со Снежинкой на днях виделся.       — С Китс? — брови Тео поползли вверх. — Что-то случилось? Что-то с ней?       — Да с ней-то как раз все нормально, — хмыкнул Борис, беря сигарету из пачки.       Вообще, курить в комнате для свиданий было запрещено, но Теодору Декеру делали кое-какие поблажки благодаря скромной персоне его близкого друга. Нет, Борис не имел к тюрьме никакого отношения, и авторитета в ее стенах не имел, но вот один его друг — здешний завсегдатай, получивший пожизненное за серьезные манипуляции с золотом, — с радостью взял под свое крыло умненького-разумненького мальчика Декера, образованного и во всех отношениях приятного.       И все же, поблажки эти были столь незначительными, что Борис про себя пренебрежительно называл их «пустяки».       — Тогда с кем? С Платтом?       — Нет, да при чем тут он? — Борис нервно дернулся. — Куда важнее даже не то, что случилось с ней, а то, кто предложил ей свою помощь.       — Все еще надеешься, что что-то у вас с ней выгорит? — удивился Тео, и Борис густо покраснел.       — Нет, осел, да дело вообще не в этом! Знаешь, кто предложил Китс свою помощь?       — Ну… ты?..       — Люциус Рив, — раздраженно выплюнул Борис. — Припоминаешь такого?       Теодор побледнел, приобретая приятный молочный цвет.       — Что? Он?       — Да. Он, — ехидно передразнил Борис.       — Он знает, что я здесь?       — Думаю, что знает, а если нет — скоро узнает.       — Пиздец.       — Ага.       Люциус Рив — подлая крыса, ничего не ведающая о честности и сострадании. И теперь, когда стало ясно, картины у Теодора нет, у Люциуса развязались руки. Декер больше не представлял для него никакой ценности, кроме одной единственной: он стал объектом мести.       — Вот блин, и что делать?       Теодор Декер только с виду напоминал кингсмена, на самом деле он был самым обычным парнем, просто немного ударенным на голову на почве жизненных потерь и посттравматического синдрома. Все человеческое было ему не чуждо, а страх был не чужд ему вдвойне. А страх за собственную жизнь, после всего пережитого, втройне.       — Ну, из этой непростой ситуации есть только один выход… — Борис многозначительно покосился на друга, поведя бровью. — Поэтому я и задал тебе этот вопрос. Не передумал ли ты.       Поттер задумался.       Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем он как следует подумал и ответил:       — Ладно.       — Ладно? — тут же возбудился Борис, не ожидавший, что дело выгорит так просто. — Ты серьезно? Не прикалываешься? Боже мой, Поттер, неужели ты проявил благоразумие? Я от всего сердца счастлив, правда! Тем более, после всего, что сегодня произошло… Ты уж пойми, и твою смерть я просто-напросто не переживу.       — Что? Кто умер?       Борис тут же вернулся к прежнему дряному настроению, покачав головой.       — Давай позже об этом поговорим.       — Когда?       — Позже, — с нажимом произнес Борис, поглядывая на охранника.       — Нет, скажи сейчас.       — Поттер, боюсь, эта новость так тебя шокирует, что ты снова провалишься в свою эту фрустрацию, и тогда…       — О Боже… Это что, он?       Поттер побледнел. Кровь как-то мгновенно отхлынула у него с лица, и губы посинели. С ним такое иногда происходило, когда у него случался «нервный скачок». Он еще глаза выпучивал, вот да, как в ту минуту, и у него начинала дрожать — чуть заметно, не то, чтобы сильно — нижняя челюсть.       Борис пожал плечом и отвел взгляд.       — Прости. Я сделал все, что мог, но он был уже слишком стар.       — Что с ним случилось?.. Как это произошло?..       — От старости, Поттер, от старости. И еще от рака.       — У него был рак?!       — То-то и оно, — сердито заметил Борис. — Ты был ему хреновым хозяином. Рак проглядел! Можно ж было как-то не знаю, если бы ты вовремя обратился к ветеринару, это все можно было вырезать…       — Постой-ка, — потупился Декер. — К ветеринару?..       — Ну да, а кто по-твоему собак лечит, идиот?       — Ты не о Хобби говоришь?       — Нет! О Поппере! Хобби и нас с тобой переживет, при чем по два раза. Ты видел-то его вообще?..       В бледных глазах сверкнул нездоровый блеск.       — Сука, — взвревел вдруг он, бросаясь на Бориса. — Ты спятил?! Да меня чуть удар не хватил!       Пожалуй, иногда Борис замечал блеск в глазах Поттера еще и тогда, когда на него накатывали приступы ярости. Так что, запросто можно было сказать, что это существо питает не только несбыточная больная любовь, но еще и ярость.       Пока охранник оттаскивал Теодора от Бориса, тот, поняв, в чем дело, хохотал.       — Ну ты и кретин, — дразнил он, запрокидывая голову и вздрагивая от смеха. — Господи, Поттер, да успокойся ты! Хватит! Все! Все!       Поттер наконец вернулся на место, но и при помощи Бориса, который поднялся, чтобы помочь его унять.       — Дебила кусок! — все шипел он, когда охранник достал наручники и пристегнул его к креплениям на столе. — Я тебя убью, мудак!       — Хватит с нас в этом месяце смертей, — мрачно заметил Борис.       — Борис, он пес, которому в прошлом году стукнуло семнадцать! — Тео продолжал негодовать.       — И что, если старик — то все, на свалку его?       Тео вдруг перестал ерепениться и посмотрел на него по-иному, как-то… с сомнением и внимательным беспокойством.       — А ты сам как себя чувствуешь?       — Я-то? Лучше всех, не считая того, что сегодня мою собаку упаковали в коробку и закопали на заднем дворе больницы. И не считая того, что я заплатил за ИВЛ больше пяти тысяч долларов надеясь, что гребаные врачи найдут способ его спасти.       — Ты… что? — он даже рот открыл, но потом покачал головой. — С наркотиками все плохо, да?       — Что? Это тут еще при чем?.. — поднятие этой темы как-то тревожно отозвалось в районе живота.       — Ты же натурально с ума сходишь, а ты и раньше нормальным не был.       — Кто бы говорил.       — Я с тобой ничем меряться не собирался, я только хочу знать, что ты держишь ситуацию под контролем.       Борис вспылил.       — Мне тридцать лет, черт тебя побери. Почему вы с Юрием воображаете себя моими мамочками? У вас что, своих проблем нет? Если ты забыл, я тебе напомню, это ты сидишь в тюрьме, где тебя в любой момент может найти мстительный психопат с извращенной фантазией, знающий о тебе всю подноготную.       — Борис, притормози, — спокойно попросил Тео. — Я правда переживаю.       — Время, — отчеканил охранник, подходя к Тео и расстегивая браслеты.       Борис молча и мрачно смотрел в глаза Поттеру, смотревшему ему в глаза.       — Я правда переживаю, слышишь? — переспросил Поттер, когда его взяли под локоть.       Борис тоже поднялся.       — Сильно не напрягайся. И ужин сегодня не пропусти. И не бойся того лысого парня, о котором ты мне в прошлый раз рассказывал. Юра говорит, он мирный, они были знакомы еще тогда, когда он был на воле.       Поттер сначала удивился и собирался что-то спросить, а потом его лицо озарило понимание, и он хмыкнул:       — Да уж, спасибо. Не буду.       Если бы охранник пошел работать надзирателем в тюрьму из энтузиазма, а не из-за прибавки за опасную деятельность, он бы обязательно заподозрил что-то неладное в прощании парочки, а так… если в его уме что-то и шевельнулось, то вспышка озарения всего на мгновение сверкнула у него во взгляде, и тут же погасла.       — Шагай давай быстрее, Декер. У меня смена к концу подходит.       Поттер обернулся через плечо, кидая последний взгляд на Бориса. Тот дергано улыбнулся другу и покинул тюрьму.       Прикурив на пороге, осмотрелся по сторонам: ну и унылая же дыра. Только законченный идиот добровольно окажется в таком месте. И за этим-то законченным идиотом ему, Борису, приходилось приглядывать.