не Щегол/2

      

Заключение

      

      Расставание было не долгим. Да оно вообще не состоялось, по правде-то говоря…       Тео собирался покинуть Техас и отправиться в прекрасный городок Франции, в сельских окрестностях которого, согласно туристической статье, производили отличное вино и разводили милых козочек (а еще там были какие-то графские развалины, и Борис предположил только, что Теодор непременно туда сунется, чтобы придаться любви с трехсотлетней табакеркой или каминной полкой, за что получил тычок в больную ногу и еще долго скакал кузнечиком, грязно ругаясь). Отлет был назначен на второй вторник месяца, и Борис благополучно об этом забыл.       Ночка перед вторником оказалась изматывающей, и утро обещало стать таким же.       Борис успел задремать на заднем сидении, когда ему привиделось, что Поттер сидит на кухне и пролистывает новости. В кружке его стыл мерзкий растворимый кофе. Как такое вообще можно пить?.. Взгляд у Тео был такой серьезно-сосредоточенный, и Боря все понять не мог, почему это его тревожило…       Он не спал, дремал только, так что перед закрытыми веками одновременно мерцали подернутые дымкой картинки, проецируемые мозгом, и снаружи на них накладывались отпечатки реальности — оранжевые неоновые змеи рекламных вывесок с подсветкой.       — Какой сегодня день? — спросил он, ерзая на сидении и устраиваясь поудобнее.       Позволив Теодору из видения раствориться, обратиться в ничто, Боря потянулся в карман за сигаретой.       — Вторник.       Юра спал когда-нибудь, или что?       — Вторник, вторник… — Борис пробовал слово на вкус, словно собирался его проглотить. Вторник. Вторник… — Вторник! Шесть утра Мидленд-Ренн!       Юрий посмотрел в окно заднего вида:       — Ты снова спятил.       — Да нет же! — раздраженно взмахнул рукой Борис, тут же задирая манжет рубашки и поглядывая на часы. — Поттер сегодня улетает.       Часы неутешительно показывали четыре утра. Значит, очкарик уже на подъезде к аэропорту или даже в зале ожидания. Представив, как его дерганный друг с параноидальной манией преследования оккупировал самый дальний и темный столик из возможных, и искоса поглядывал на каждого прохожего, Борис злорадно улыбнулся. Всего на мгновение. После этого лицо его приняло озабоченное выражение. «Вот гадство».       — Разве сегодня? Я забыл о нем совсем.       — Так вот и я забыл, — Боря весь переполошился. Не заметив, как подошла к концу сигарета, он скривился, вдохнув в себя горький привкус фильтра. Выбросив окурок, он снова зарыскал по карманам, но уже в поисках телефона.       — Кому звонить собираешься?       — Джерри, этому ковбою переростку. Кому же еще? Посмотрю, что можно сделать…       — Мы не успеем. В аэропорт, я имею в виду. И ты сам видел этого Джерри, у него самомнение раздуто. Если отменим встречу сейчас, долго еще будем в его дерьме ковыряться.       — Да знаю я, — скривился Борис. — Но должны успеть.       Юрий предпочел оставить ситуацию без комментариев, но Борис знал, тому очень хотелось высказаться. Высказаться не в его пользу.              Боря еле-еле встал на ноги, когда от Мириам пришло сообщение, что дела больше не могут его ждать. За время, пока он нежился со своим Поттером в маленьком и симпатичном (нет) городке, права на его место заявляли неоднократно, и Мириам уже порядком надоели все эти разборки распирающихв разные стороны от тестостерона и жажды сдохнуть мужиков.       К тому же, совсем недавно у нее появилась симпатичная девочка, точь-в-точь мамуля, и мамуля искренне надеялась, что босс у нее не сменится и ей можно будет спокойно продолжать кататься бронеубойными гусеницами по принявшему нужную форму хребту Бориса вместо того, чтобы приучать к своим манерам новое начальство.       Борис внимал советам своей доброй помощницы, а от того, превозмогая все несовершенства тела человеческого, выпорхнул-выхромал из своего симпатичного (нет) гнездышка, и принялся за дело.       Или это дело принялось за него. Тут уж с какой стороны посмотреть.       Проблемы сыпались на него одна за другой, как снег в ту яростную метель, которую все вспоминают, но которую сам Борис не помнил, ибо не бывал в тот год еще в Нью-Йорке. Но он бывал в России, в Украине, в Беларуси, в Осло и в одном городке Шотландии, называние которого не помнил, и мог сравнить снегопад проблем с этими — величественными, способными одинаково убить своей прелестью и безжалостностью.       И все же, несмотря на все лишения, Борису нравилось вариться в суетных буднях. Он засиделся дома. Покрылся мхом. Он с ума сходил от однообразия. От того, что единственной опасностью стала опасность отравиться пиццей, в которую иногда подкладывали просроченное салями.       Короче говоря, ему это когда-то только показалось, что он готов остепениться. Нихрена он к этому оказался не готов, и уж тем более — он этого не хотел.       Жизнь забурлила, закипела, но только вот проблема заключалась в том, что даже рак, любящий джакузи, рано или поздно сварится, если бросить его в кастрюлю, стоящую на огне.       Борис чувствовал себя тем самым раком. Он начинал кипеть, а по-другому — выгорать. Несмотря на то, что «с карьера в обрыв» являлась его любимой тактикой, в тот раз он понял, что погорячился, ворвавшись на вечеринку, вышибив входную дверь с ноги. Оказалось, что на вечеринке все уже пьяные и агрессивные, и он был не в курсе дресс кода, и вообще пропустил слишком много еженедельных тусовок, чтобы вот так вот через три-четыре месяца явиться со старым настроением, и начать делать вид, что понимает, что происходит теперь.       «Я становлюсь старым, — с тоской думал он, набирая Ковбою. Так они с Юрой за глаза прозвали Джерри, парня, который толкал местным какую-то дрянь, очень уж смахивавшую на мескалин, но слишком уж сладкий и дававший более длительный приход. Бог с ним с наркотиком, у Ковбоя имелось кое-что более ценное… кое-что, на чем можно было поднять хорошенькие денежки, не совращая при этом молодежь и не нанося большого вреда обществу. — Становлюсь старым, негодным. Ведь когда-то я мог не спать трое суток, а теперь только взгляни на меня: тридцать часов, и я в пролете. Жизнь продолжает идти вперед, а я останавливаюсь у каждого столба, чтобы перевести дух. Скора эта сука, черная вдова, преследующая меня от самого начала пути, совсем меня сожрет. И будет права. Отстающим не место на марафоне. … О чем это я вообще думаю? Надо завязывать с книжками. Особенно с этими, псевдо-философскими. Да отвечай же уже!..».              — …никак нельзя? Ждут уже? Bliad’. Да, скоро будем. Да-да, хорошо-отлично, все у нас. Минут пять, может семь. Юра, сколько? — Юра ничего не успел ответить, Борис выпалил: — Через пять.       Отключив звонок, он выругался.       — Вот же черт побери! — и снова нажал на вызов. — Эй, доброе утро.       — Доброе утро? — голос Тео звучал скомкано, но, вроде, жизнеутверждающе. — Ну, доброе. Слушай, я занят тут немного.       — Да, да… Я знаю, — Борис выдохнул, массируя переносицу пальцами. — Поттер, короче, я ж не забыл, просто сам понимаешь…       — Борис, расслабься.       — Да? — неуверенно.       — Я понял, что ты все забыл, еще когда ты сказал, что в октябре погодка будет прохладной.       — И что? Я соврал?       — Сейчас сентябрь.       — …       Борис рассмеялся:       — Вот блин, ну просто жесть.       — Ага.       — Ты уже в аэропорту?       — Да, тут какая-то херня с этими масками. Всех обыскивают.       — Ну, может это к лучшему. Главное не зассы, когда документы начнут проверять. Не привлекай внимания.       — Еще советы будут?       — Нет, — Борис качнул головой. Машина остановилась на пустой стоянке, освещенной единственным светом старого, проржавевшего фонаря. Боря еще помялся с секунд десять, а потом выдохнул: — Ну ладно, пока. Увидимся. На каникулах, может. Ты там точно в порядке? Может, кого из ребят попросить за тобой присмотреть?       — Что за бредятина.       Борис улыбнулся.       — Ладно, давай-пока. Мне пора. Этот выскочка в потертых джинсах собирается меня наебать на крупную сумму.       — Желаю ему удачи.       — Гандон.       Прощание затягивалось, но Тео разрешил эту конфузную ситуацию. Отключился первым.       Борис предпочитал не смотреть на Юру, потому что прям нутром своим, поджилкой каждой чувствовал, как тот — скот — улыбается ехидно.       Юрий вышел из машины, подкуривая сигарету.       Как Ковбой и сказал, их уже ждали. Парни на больших черных машинах с привлекающими внимание номерными знаками. Идиоты. На таких тачках рассекать в бедной, провинциальной местности.       — Осталось только на лобовом написать: «травка — недорого», — хмыкнул Борис. Юрий его поддержал, но кивком, не выражавшим радости.       Все наркоторговцы-дилетанты обладали нездоровой любовью к выпендрежным вещам. Борис и сам когда-то был среди начинающих преступителей закона, так что к тридцати годам, поварившись в этом бульоне, отлично усвоил, что чем больше и дороже тачка, чем больше золота на дисках, чем шире и чернее очки и чем брендовей костюм, тем больший осел, субъект этого маскарада, стоит перед тобой. Конечно, торговец и просто деятель обязан поддерживать репутацию, одеваться прилично и являться на встречи не на велосипеде, но… всему есть мера. Всему есть мера. Золотая середина — вот она основа всего.       — Дилетанты они, — заметил он. — И это меня пугает. Погляди на этих олухов. Набодяжили в подвале какую-то лютую хрень, и считаю себя новыми королями синтетической Америки. Таких быстро за задницу хватают. Что мы тут забыли?       — Нас не их бодяга интересует, — Борис ободряюще похлопал Юру по плечу. — Не забывай об этом. Мне эти клоуны тоже не нравятся, но что делать. Не всегда же иметь дело с порядочными людьми. Считай, издержки производства.       — Это мне Борис Павликовский говорит? Этот ботаник здорово на тебя повлиял. Ты еще сахарным сиропом не отливаешь?       — Да это не Поттер, это возраст. И опыт. Я уже не тот, что раньше, — не без горечи вздохнул Борис, зачесам пятерней волосы назад. Придурки из машины что-то копались, не желая вылезать наружу. Наверное, присматривались к ним, а может просто делали вид, что слишком заняты разговором по телефону. Никакой профессиональной этики, ей-богу. И хоть Борис понимал, к чему это все: дурики не хотели показать, что побегут им навстречу в припрыжку, что это Боре и Юре надо подождать, его — Борю, это поведение все равно немного больше раздражало, нежели смешило. — Знаешь, жизнь будто перестает терять свою остроту.       — Тебе надо обновить рецепторы.       — Чего?       — Когда вкус отбивается, жрешь одну овсянку на воде примерно месяц, а лучше три, и перец заиграет новыми красками. Поживи тихой мирной жизнью, может повидайся с детишками. Или заведи собаку, не знаю.       — Ага. С моим прошлым я закончу, как чертов Джон Уик.       Юра прыснул, но договорить они не успели. Дурики все же соизволили покинуть свою броскую тачку, и теперь направлялись к ним со своими черными чемоданами на серебряных застежках.       — Ну и дегенераты, — проговорил Борис, убирая руки в карманы. — Ты только посмотри на них, я сейчас умру. Кретины. Люди в черном, блин.              После удачных переговоров с Ковбоем и его бандой «реальных пацанов», к себе Борис вернулся только через семь суток, но не потому, что был очень занят, а потому, что жизнь закружила-завертела его. За это время он успел побывать в двух городах, сказочно напиться в одном маленьком и уютном баре. Сам по себе бар был темный и в нем пахло подвалом, но Борису понравились развешенные на стенах плакаты и номерные знаки, а еще, что в центре бара стоял не пошлый бильярдный стол, к которому стекались обыкновенно либо кисло пахшие старики, либо молодые понтующиеся олени, решившие испытать крепость рожек, чтобы впечатлить местных олених, а стояла небольшая сцена, на которой стояла очаровательная русалка, увлекавшая своим голосом в мир сладких грез.       С русалкой Боря и потратил последние сутки, и пару часов сверху.       — Даже для сирены ты принимаешь внутрь слишком много соли, — заметил Борис. Он с недоверием и даже отвращением относился к этому новому наркотику, который делали из помоев и ядов. Чтобы употреблять подобное, считал Борис, нужно ненавидеть себя всей душой и всем сердцем своим. Настолько ненавидеть, что желать себе исключительно долгой и мучительной смерти.       Русалка откинула назад свои алые, как кровь волосы и обворожительно ему улыбнулась.       Она солгала, что ей двадцать пять. Во тьме эта ложь ничем не отличалась от правды, но, когда Борис оказался с морской девой один на один, в маленькой квартирке над баром, он увидел, что его сирена покрылась мимическим морщинами. Что под крыльями носа у нее имелись маленькие шрамы, свидетельствовавшие о том, что когда-то дева «ушивала» нос. Шрамы эти вздулись и расползлись от старости.       Также он рассмотрел ввалившуюся носовую перегородку, что случается, когда пластика сделана давно, а хрящевая ткань — старая, разлагается под костной мозолью и «проваливается».Рассмотрел слишком мягкую и не эластичную кожу шеи «двадатилетки»; начинавшее покрываться пигментными пятнами декольте.       Одно из двух, либо русалке действительно было двадцать пять, но ее потаскало так, что она искусственно состарилась со скоростью звука, либо ей в прошлом году исполнилось не менее сорока лет.       Борис ничего не имел против женщин постарше. Он находил их по-своему очаровательными.       Боря посмеивался над теми, кто устанавливал какие-то правила, вроде: «Любить можно только молодых, сочных, упругих, с отличной грудью и не трясущимися ляжками, соответствующих определенным стандартам, побритых и вылизанных, и чтобы пахло ароматическим маслом — не потом ни в коем случае, и чтобы еще то, то, и это». Слушая подобные требования, предъявляемые парнями из его окружения к женщинам и к мужчинам, в зависимости от интересов парней, Борис про себя думал: «Сразу видно, на что похожа ваша личная жизнь. На постную, липкую кучу».       Сам он любил и молодых, и зрелых. Он с интересом изучал разные тела, оказывавшиеся когда-либо у него в постели, а там бывали и хрупкие тонкие как молодое древце девицы, и крупные женщины с рыхлыми телесами. Там бывали модели, и там бывали простушки с растяжками на груди, с мягким животом и слишком розовыми пятками. Там бывали женщины разных цветов кожи, источавшие разные запахи. От китаянок, например, каких знал Борис, чем бы они ни надушились, всегда исходил какой-то особый мускусный запах.       Борис умел жить, умел пить жизнь, и умел наслаждаться ей. Он умел любить все и всех, в отличии от всех тех заскорузлых с пеленок еще зануд, которые с малого ногтя начинают выстраивать вокруг себя рамки, а потом страдают, натыкаясь на эти рамки башкой, задыхаясь в своих душных замках, мечтая о свободе, но страшась выйти на свежий воздух и вздохнуть полной грудью его, предпочитая вечность перерабатывать забродивший душный смрад, царивший в их наглухо закупоренных мирах, содержание которых определяло подсмотренное в подзорную трубу через окошко содержание соседних.       Короче говоря, русалка не располагала большими финансами в свои-то годы, и это сильно ее тревожило. Поэтому она мучила себя хирургическими вмешательствами и спала с теми, на ком приметила дорогие часы.       Побочная дочь Нептуна, изгнанная из морского царства в сточную канаву, видимо избрала Бориса очередным своим принцем. В надежде, что он поправит ее положение, она после соития пересказала ему всю свою биографию, начиная едва ли не с рождения.       Она очень старалась вызвать сострадание в Борисе, но история ее показалась ему скучной и типичной до невозможности. Девочка-припевочка, из небогатой семьи, в девятом классе пошла подрабатывать, связалась с плохой компанией, сторчалась, все проебала. Очень хорошо пела, так что какое-то время мечтала учиться в консерватории и даже поступила на вокальное отделение — у нее ведь имелся талант, но плохая компания так и не отпустила ее, так что она снюхалась, спилась, стала выступать по кабакам, и вот — она здесь.       Между этим «поступила в консерваторию» и «вот — она здесь» пролегал огромный пласт ее жизни, о котором она не распространялась, ведь «ей всего двадцать пять». Борис не настаивал на правде, но предполагал, что русалка успела натерпеться как от нариков, так и от людей, но жизнь ее ничему не научила. Если бы научила, он бы прекратила уже ныть и вспоминать о прошлом, оставила бы позади этот бар и свои глупые мечты, и вошла бы наконец в реальную жизнь, где она — уже очень спелый фрукт, которому стоит думать головой, продлевая свое существование, а не надеяться, что какой-нибудь оголодавший садовник-пацифист и человеколюб позаботится о ней, совсем не аппетитной и отдающей гнильцой. Последнее — не из-за возраста, а из-за дурных манер и злобности, томившихся в ее душной натуре.       К двадцать шестому часу совместного времяпрепровождения Борис успел побывать в русалке как пять раз, и это не считая черного вибратора, на ощупь гладкого и мягкого, как свежий зефир, и пальцев, и русалка приготовила ему за это завтрак, и не абы какой, а настоящее роскошное блюдо.       Как мудро говаривал Юрий, если женщина, с который ты просто спишь, для тебя готовит, то тебе нужно быстренько собирать свои манатки и бежать, пока не поздно. Женщины — они по-другому устроены. Они не будут заботиться о том, кто им не интересен, не станут тратить на такое время.       Последовав мудрому совету, Борис сбежал в пустую и темную квартиру, где совсем не пахло ни им, ни Теодором.       Включив свет в коридоре, он устало выдохнул. Скинул ботинки, вошел в кухню, достал из холодильника пиво, сделал пару-тройку глотков, а потом опять вздохнул. Только оказавшись во временном доме, он понял наконец, как сильно устал.       Все это время, от начала и до конца, он старался не оставаться в одиночестве по одной простой причине: ему не хотелось грызть себя. Но, подумал Боря, рано или поздно придется сделать это.       Приняв душ, он завалился на постель и стал внюхиваться в постельное. Пахло свежестью и кондиционером. Значит, Тео нанимал клиннинг перед отъездом. Борис аж рассмеялся, так смешно это было. Растяпа, неряха, но педант и чистюля. Как это можно? Что за человек такой, непостижимый. Вечная борьба противоположностей, вечный враг самому себе.       После отлета Поттера они не связывались нормально, но Поттер присылал ему кое-какие фотографии отеля, а потом и квартиры, окрестностей, какой-то еды… Они переписывались как в детстве: сокращая слова, посылая друг друга на хер, обещая учинить расправу.       Борис как раз отвечал на сообщение о том, что с отличным вином туристический буклет жестко наебал, когда понял, что ему не то, чтобы не хватает очкарика. И еще, что секс с женщиной ему гораздо приятнее, чем секс с мужчиной. Как выяснилось.       Значило ли это, что ему стоит уже наконец-то серьезней начать относиться к жизни, и перестать пудрить бедному Поттеру, который всегда все принимал за чистую монету, мозги?       «Глупый ты человек», — ругал он себя, улыбаясь экрану и одновременно испытывая тоску о том, что не мог изменить себя, перекроить. Переделать.       Он бы хотел любить Поттера как тот хотел, но любил совсем по-другому. Борис любил его, как всегда говорил: всем сердцем, сильной и большой, нежной любовью. Он готов отдать себя. Он готов делить с Поттером все, что у него есть, и жизнь свою, и тело свое, и постель — если последнему так это нужно. И нет, он тоже получал удовольствие от секса с другом, но… в душе своей ощущал эту сексуальную связь как обязательный элемент спокойствия Теодора, а не как собственное решение.       Теодор никогда не мог этого понять, потому что и мать, и отец любили его. Потому что его любил Хобби. Потому что его, как ни крути, любили и Пиппа, и Борис. Для Теодора связь — это успокоение в большом и шумном, хаотичном и тревожном мире. Для Бориса все было иначе. Мать предпочла ему бутылку. Отец старался его любить, как мог, но эта любовь предстала перед Борисом разрушительным и жутким чудовищем, а не спасательным жилетом. Теодор не любил его — он желал завладеть им, как охотник мечтает завладеть вольной, редкой птицей.       Котку, может, единственная во всем белом свете, кто правда его понимала и принимала таким какой он есть, потому что сама была такая — одиночка и шаболда. Когда они стали слишком уж близки, раскрыли друг перед другом карты, тогда она ушла от него первая, чтобы не привязаться, чтобы не причинить им обоим еще больше хлопот.       Он страдал, но согласился с ее решением.       И после никто не любил Бориса беззаветной, честной любовью. Может быть Астрид, но та скорее разочаровалась найти кого-нибудь получше. Юрий? Не стоит обманываться. Наемник — он и есть наемник, и не сегодня, не завтра, но через десять или пятнадцать лет, кто знает, он может оказаться чем-то недоволен и из искаженного чувства справедливости вогнать Борису нож в спину.       Мириам? Она любила его, это правда. Как шкодного младшего брата, как слишком доброго к ней «босса», хотя никаким боссом он ей не приходился. С самого начала они были напарниками, и только. Только вот, у Мириам своя жизнь теперь, и Борис в ней отошел на второй план. Был ли он когда-нибудь на первом?..       Поттер не мог понять его. Всю свою жизнь Борис искал сундук с сокровищами, рылся в поисках, пока Теодору кидали золотые монеты под ноги. Ему не нужно было делать ничего для того, чтобы мама его любила. Ничего для того, чтобы отец водил его в ресторан, кормил лобстерами и обсуждал с ним футбол. Ему не нужно было стараться получить любовь, и он воспринимал ее как должное, и бесился даже, если не получал от Пиппы, от Бориса.       Борис любил Поттера, любил как друга своего, как брата своего. Он мог целовать его и ласкать, не испытывая отвращения — напротив, испытывая возбуждение, но… в своей голове он постоянно повторял «если тебе это так нужно — то пожалуйста». Если таким способом он зарабатывал любовь Теодора, то пожалуйста.       Он очень не любил копаться в себе, потому что после у него обязательно болела голова и настроение становилось до невозможности паршивым. И все же, он не мог не признаться, перед самим собой хотя бы, что он — всего лишь брошенный ребенок, который в каждой женщине будет искать заботу и ласку матери, а в каждом мужчине — отца.       Теодор Декер Поттер в отцы ему не годился, скорее уж наоборот. Тео и выслуживаться у Бориса не просил, и принимал его со всеми тараканами, и может даже Борис ему нравился без фантика — начинкой своей говняной, но все равно, Борис просто не мог избавиться от этого ощущения. Он не верил в отношения. Не верил во что-то монументальное, постоянное. Он боялся привязываться. Он боялся разочаровываться. Он боялся оказаться брошенным тем, кем слишком уж увлекся.       К счастью, увлечься Поттером практически невозможно. Этот осел сводил с ума всякого, кто проводил с ним больше двадцати часов кряду, а через сутки от него хотелось бежать на край света. Или убить его. Задушить во сне, а может и пристрелить…       Борис фыркнул.       Его не столько друг раздражал, сколько он сам. «Если ты так любишь волю, свободу, себя, то какого хрена путаешь его? Знаешь же, какой он прилипчивый. Так и в прошлый раз было. Вот то же самое. Один в один. Тютелька в тютельку. Вот правда что, щенуля».       Нет. Нет. Нет.       Все, что мы видим в других — это искаженные кусочки нас самих, и только. Выходит, это Борис прилипчивый, и Борис раздражает сам себя. Вот оно что. Его бесило в Поттере только то, что бесило в себе самом.       — Ты заслуживаешь большего, чем я, — сказал он вслух, отбрасывая телефон в сторону и закрывая глаза. — Или я заслуживаю большего, чем ты.        Сон навалился на него тяжелым, душным покрывалом. Борис сам не понял, как это он так глубоко и быстро уснул.              

☽

      Месяцы пролетели, как день.       В Нью-Йорке много чего изменилось с того момента, как он его покинул.       Борис радовался. Радовался, как ребенок. Радовался, что мог вернуться к прежней своей беспутной и опасной жизни. Радовался, черт побери, каждому обоссаному уголку этого гигантского, цифрового муравейника.       Дела, дела, дела.       Тот Ковбой оказался гнилым орешком, но они с Юрием все равно благополучно обчистили эту скорлупку. Ковбой и сам не подозревал, как богат, когда связывался с Борисом и его компанией. Не подозревал, что вещица матушки покойной, которую он закладывал направо-налево в обмен на скромные вложения таких, как Борис, представляла собой не просто побрякушку, а настоящий шедевр… Может, еще один музейный экспонат!       Короче, на том деле Борис здорово озолотился, в перспективе… теперь, когда он получил, что хотел, осталось только придумать, что делать с этим дальше. К счастью, у него имелся один знакомый коллекционер, имеющий дело с краденным, а в случае Бориса все складывалось как нельзя лучше: ведь он крал у идиота, и вряд ли тот устроит какие-нибудь проблемы.       Другой разговор, что «Щегол» сильно подмочил Боре репутацию, и теперь ему приходилось как-то выкручиваться. Убедить коллекционера, что все чисто-кристально, что никакой опасности, что нет подвоха.       Что могло ему помочь? Только сила убеждения. Немножечко психологического давления, и все на мази.       Процесс осложняло то, что коллекционер всю свою жизнь имел дело с «психологическими давителями», и все эти уловки его не впечатляли. Он раскусывал подлиз, лгунов и лебезящих актеришек как орешки.       К счастью, Борис и это предусмотрел.       Мимо витрин, магазинов, сквозь шумную толпу… Спустя минут пятнадцать от выхода из отеля, он уже не был так рад своему возвращению. Вонь, смог, злобные морды прохожих, агрессивные и крикливые наркоманы… Все это вновь напомнило ему, почему он так ненавидел смотреть новости. Красные рожи толстых святош всегда что-то обещали, а еще путали мозги цифрами, статистиками, грязной ложью, мол, все было сделано как надо. Интересно, кто-нибудь из этих трепачей когда-нибудь прогуливался по городам пешком, а не в личном автомобиле с охранником? Борис прямо представлял, как красные рожи от места до места таращатся в вшитые в люксовые спинки сидений экраны, потому что им стыдно глаза свои богомерзкие поднять на тот ужас, что разворачивался в мире под их началом.       Место, куда он направлялся, располагалось неподалеку от отеля. Добравшись до него, он остановился напротив высокой зеленой двери.Помявшись немного, Борис на всякий случай по сторонам осмотрелся, а потом позвонил в звонок.       Никто не ответил ему.       Он позвонил еще раз. С обратной стороны послышался хриплый звон.       Борис позвонил еще раз, и уже начинал переживать.       — Кто там?       — Это я, Борис. Ты меня все еще помнишь?       Секунда.       Замки клац, клац, клац.       Дверь распахнулась.       Бориса встретила старая, но очень крепкая ветошь с ясными, как июньское небо, синими глазами.       — Борис! — обрадовался Хобби, заключая мужчину в крепкие, но все же не такие крепкие, как прежде, объятия. Борис похлопал старика по плечу. От того неизменно пахло древесной стружкой, лаком и краской. И еще какой-то ерундой.       Отстранившись, Хобби с надеждой посмотрел за его плечо, но Боря покачал головой:       — Он не со мной.       Хобби кивнул:       — Понимаю. Прости, что я так набросился на тебя. Просто от Тео давно не было вестей, и я рад уже всем, кто может сказать мне о нем словечко. Ну, что стоишь? Проходи, проходи.              В этом доме всегда все выглядело так, будто еще вчера в нем ночевали бароны и баронессы. С одной стороны Бориса подобная атмосфера успокаивала и интриговала немножечко, а с другой — угнетала. Сам бы он не смог жить в мавзолее хотя бы потому, что ненавидел прошлое во всех его проявлениях. Он всегда избавлялся от старых фотографий, от старых тетрадей, от старых контактов, от старых вещей… Жил налегке, короче. По крайней мере старался.       Хоббарт проводил его на маленькую тесную кухоньку и поставил чайник.       Борис сел за стол.       — Как у тебя дела?       — Как и всегда, — пожал плечом ирландец. Борис про себя отметил, что тот стал будто немного ниже, более сутулым. Руки у него чуть тряслись, когда он зажигал плиту и набирал воду в доисторический, железный агрегат. — Как дела у Тео? Ты уже видался с ним?       — Нет.       — Почему? Какие-то проблемы?       — Нет. То есть да, но не у него. Времени совсем нет. Я, кстати, поэтому и пришел.       — Правда?       — Ага. Не хочешь на рождественские каникулы слетать, скажем, в Лондон? Думается мне, Поттер неспроста туда перебрался. Одним прыжком убьешь двух зайцев.       Борис знал, что Хобби любил Пиппу, как родную дочь.       — Я слишком стар для таких перелетов, — с сожалением сказал старик.       По его интонациям Борис понял, проблема в другом. С тех пор, как Теодора посадили, никто не занимался лавочкой. Дела, пошедшие было в гору, снова стали скатываться, а Хобби мнил себя человеком слишком гордым, чтобы брать деньги из той заначки, что специально оставлял ему Поттер. То ли приберегал их на черный день, то ли верил, старый бедняга, что однажды его орлята вернутся к нему в гнездо, и им будет нужнее.       Присовокупим сюда и тот факт, что старик думал, что продолжал работать, хотя на самом деле его клиенты постоянные — как один двуличные крысы, обдирали его как липку. Короче говоря, с финансами у него было туго. Настолько туго, что Борис даже опустился до низкой, но благородной аферы: посылал к Хоббарту засланных казачков, заказывавших ему услуги раз-два в месяц. Если Хобби и понимал, что приносимые ему рамы, стулья и комоды не представляю собой большой ценности, то предпочитал об этом молчать и делать свое дело. И это еще один тревожный звоночек, оповещавший о том, что у художника так плохо с деньгами, что он готов жертвовать искусством ради банальной выгоды.       — Мы личным самолетом летим, так что комфорт будет совсем на другом уровне, — улыбнулся Борис. — С владельцем я договорился. По правде говоря, Хобби, я сказал ему, ты уж прости, что лечу со своим старым, это в буквальном смысле, другом. Это не ради тебя. Мне нужно немного запудрить мозги этому человеку, чтобы он помог мне с одним делом. Он, кстати, торговец антиквариатом.       — С делом? — Хобби исключительно отрицательно относился к делам после того, как перед ним раскрылись все карты, которыми на протяжении стольких лет играл Теодор Декер. — Каким еще делом? Вы меня в могилу окончательно решили свести?       Тон ирландца стал суровым и глубоким.       — Все легально, — отчасти, так оно и было. Борис собирался толкнуть вещицу Ковбоя одному коллекционеру, а тот все не желал переплачивать. Борис надеялся, что показав Хобби вещицу вызовет в старике восторг, а тот, как истинный ценитель не только мебели, слава Богу, научит коллекционера с благодарностью принимать такие великолепные дары судьбы. За такие-то смешные деньги.       Откуда у Бориса вещица Ковбоя, если он уже на ней обогатился? Ха! Ответ прост: если видишь того, кто так и просится на обман, не упускай свой шанс, и тогда будешь жить припеваючи.       Борис предпочитал пользоваться этим правилом, но с небольшими погрешностями. Он был преступником, но благородным. Робин Гуд, только делившийся не столько с бедными, сколько с отчаявшимися. И ни в коем случае не забывавший о себе.       Вкратце поведав старику удобно измененную историю и договорившись о перелете, Борис объел чужой холодильник и с чистой совестью покинул дом своегостарого друга.       

☽

             Во время перелета старики Бориса почти не замечали, и он этим пользовался. Присматривался к своему потенциальному покупателю, изучал его, как ласка изучает змею, которую планирует умертвить и сожрать по кусочкам.       Змея не подозревала еще, что ее ожидало, и это утешало. Ведь при другом раскладе ей ничего не стоило умертвить Бориса. Она была слишком крупной рептилией, к тому же — страшно ядовитой.       Коллекционер и Хобби поладили настолько, что обменялись номерами. Коллекционер пригласил Хоббарта на ужин в Лондоне, и Борис мысленно потирал руками: «Отлично. Дело у меня в кармане».       Их подвезли до самого отеля, хотя Боре это сильно не понравилось.       «Издержки производства», — напомнил он себе.       В отеле Хобби заявил ему, что совсем не устал, и даже готов отправиться на прогулку прямо сейчас. Встреча с Пиппой была назначена у него на следующее утро, а Поттера обязался приехать вечером к ним сам.       За обедом они обсудили перелет, какой замечательный человек коллекционер, и Боря еще раз показал Хоббарту отвоеванную у Ковбоя вещицу. Хобби пощупал, постучал, покивал в знак одобрения, рассказал парочку историй. Борис внимательно слушал, задавая изредка наводящие вопросы. Не то, чтобы биография ирландца сильно его интересовала, но он не мог вести себя с ним иначе. Почему? Черт его знает. Он и сам не понимал, какое ему удовольствие ублажать старика, все чаще пускавшегося по густым и мутным волнам воспоминаний.       Пообедав, не уставший и полный сил Хоббарт уснул в своем номере, а Борис от не имения других занятий, принял душ наконец, и отправился на прогулку.       Январский город встретил его глубоким серым туманом, валившей с неба снежной крупой и стылым холодом. Рождественские украшения и гирлянды немного скрашивали этот бледный ледяной ужас, но Борис все равно ощущал, как мороз старается проникнуть в его нутро и изменить там заведенный порядок, чтобы показать, как он могущественен по отношению к жалкому человеческому телу.       Да, Англия — сильно облагороженная, сохранившая аристократический лоск Америка. В своей голове Борис представлял их как мать знатного происходжения и ее отпрыска — неформала, с искривленными жизненными ориентирами и выдающимся опытно-послужным списком.       Англия нравилась ему, но только с эстетической точки зрения. Менталитета английского Борис не понимал, считал вычурное высокомерие горожан смешным, а отстраненную холодность — следствием страхов, а не стойкости. Слишком холодные, слишком закостенелые люди. Тем, кому после чтения романов прошлого века и просмотра фильмов о Гарри Поттере, приспичит отправиться в страну туманов придется жестоко разочароваться в том волшебном мире, который они себе представляют.       Прогулявшись совсем недолго — слишком уж было холодно — Борис взял такси и за баснословные деньги добрался до нужного ему дома. Снимать отель в случае Декера — идейка провальная, даже с учетом имения у него паленых документов. Поэтому он снял квартиру под крышей одного из исторических зданий, и жил там припеваючи, воображая себя пришельцем из прошлого.       С трудом взобравшись на шестой этаж, Борис прошел по коридору и постучал в нужную дверь. Ему долго не отвечали, и он представлял, как испуганный Декер стоит прямо напротив двери с обратной ее стороны, таращится и холодеет кожей, соображая, кто же это — друг или враг?       С годами паранойя его только усиливалась, и будь Борис чуть более настойчив, он бы вынудил Теодора обратиться к психиатру. Проблема заключалась в том, что Поттер с тем же успехом мог посоветовать ему катиться к мозгоправу, и оказался бы прав. Что-что, а от головных бед они мучились одинаково, хоть и по разным основаниям. Может, поэтому им и удалось выстроить отношения длиною в целую жизнь. Два психа против целого нормального мира — это тянет на сюжет сопливого триллера, а только такие и имеют успех, и входят в историю, и трогают сердца.       — Поттер, это я, — крикнул он, молотя по двери, и застыл, прислушиваясь. Ничего, тишина.       «Вот козлина. Где ты шляешься?».       И тут до Бориса дошло, что друг мог готовиться к ужину с Хоббартом. Пусть часы показывали на полдень, наверняка Поттер захочет предстать перед Хобби в лучшем виде. Скорее всего он приводит себя в порядок в барбере или, может, покупает цветы. Или блуждает по бесконечным магазинам, подыскивая подходящий для старика рождественский подарок.       Борис должен был сам догадаться.       Проругавшись про себя и вслух как следует, Борис сунул руки в карманы пальто и развернулся в направлении лестничного марша. Он сделал всего несколько шагов к площадке, когда где-то далеко внизу хлопнула дверь и послышались голоса. Один из них Борису был очень хорошо известен, и звучание его заставило сердце Бори встрепенуться.       Встав подальше, не в лестничном проеме, он стал дожидаться, когда болтавшие о какой-то выставке и картинах Босхо люди покажутся в коридоре, но они не показывались подозрительно долго. Борис на мгновение растерялся, а потом понял, что слышит характерные влажные звуки, распространяющиеся обыкновенно целующимися парочками. И точно, Тео ввалился в коридор, обнимая свою подругу, а та цеплялась за его шею. Они сплелись теснее ужей, честное слово, и Борис не в силах оторвать взгляд оказался вынужден наблюдать за одной из самых тривиальных в современном кино сцен.       Парочка целовалась так самозабвенно, что его — Павликовского — заметили далеко не сразу. Минуты три, может четыре, а потом девушка увидела его краем глаза, дернулась, пискнула, и залилась пунцовым румянцем.       — Борис? — Тео не то испугался, не то растерялся, не то разозлился. — Что ты здесь делаешь?       — Тебя жду, — просто ответил тот.       По лицу Декера размазалась красная как кровь помада, и весь он выглядел ужасно растрепанным. По правде говоря, Борис почувствовал легкое возбуждение.       Девица же Поттера оказалась посредственностью. Обыкновенные серые волосы, серая прическа, серое лицо. В ней не имелось хоть какой-нибудь изюминки, и даже ее серость была не выдающейся, а посредственной. Пожалуй, эта алая помада — единственное цветное пятно на ее личности.       Борис уже привык, что у Поттера хороший вкус на девчонок, так что понять не мог, что он нашел в этой простушке, выдававшей себя за Бог весть что? Эти уложенные в стильную, но тривиальную прическу волосы. Это подтянутое лицо. Этот песцовый воротник, смешное пальто с короткими руками и перчатки по локоть… «Позорище. Что за бюджетная Круэла?», — думал Борис, без стеснения буравя взглядом девушку друга.       — Ты не рад?       «Мы должны были встретиться вечером», — прочитал Борис во взгляде друга, но вслух он сказал:       — Рад, конечно, я рад, — и сделал несколько шагов навстречу Боре. Лицо его при этом расцвело искренней, настоящей радостью. Он заключил Бориса в объятие, и они постояли так секунд десять, не секунду. Это показалось Борису очень важным. — Прости, я просто не готовился… Боже, что это я? Это Лили. Лили Грейс, моя… подруга.       Борис хмыкнул. Какое подходящее имя.       — Борис, — обворожительно улыбнулся он, протягивая руку. Лили не подала ладонь для поцелуя, она поприветствовала его как мужчина: крепким и энергичным рукопожатием.       — Питер очень много о Вас рассказывал, — заулыбалась Круэла-Лили, демонстрируя ряд ровных белых зубов. — Борис, тот самый Борис. Простите, что нам пришлось познакомиться в такой обстановке.       — О, это к лучшему. Вряд ли Пот… Питер представил бы мне Вас, если бы я сам не напросился. Он слишком скрытный.       Тео прокашлялся.       Конечно, Круэла-Лили не могла не знать, что ее лицо выглядело ничуть не лучше, чем лицо ее любовничка. Оба они измарались в помаде хуже некуда, но в отличии от многих женщин, эта вела себя с удивительным достоинством. Так, словно это она сама придумала — выпачкать себя.       Круэла и Борис смотрели друг другу в лица жадно, оценивающе, словно поняли: что-то между ними есть общее, но что?        Нет, не может быть…       Нет, они точно друг другу не понравились, но что-то общее…       Что-то зудело прям в груди, намекая на эту ниточку, на эту эластичную ленточку, готовую протянуться от сердца к сердцу.       Борис не сомневался, если он попросит Круэлу отужинать с ним, она с презрением примет приглашение, а потом высокомерно и гордо оседлает его, может быть даже в машине по дороге к ресторану.       Упакованная в определенную категорию стереотипов, она прятала под всей этой шелухой пламя, способное обжигать. Борис не знал этого наверняка, но чувствовал, чувствовал ведь. А чутье в такой области жизненной науки его редко подводило.       — Давайте войдем внутрь, — сориентировался Декер, отпирая дверь.       Круэла легко улыбнулась, обходя Бориса. Она хотела, чтобы он увидел все ее достоинства, и видел Бог, достоинств в этой женщине хватало. По крайней мере, насколько мог судить непритязательный мужской глаз.       Они оказались в самой обыкновенной лондонской квартире. Ничего лишнего, все очень чисто и практично. И только разбросанные тут и там безделицы как бы намекали, что жилплощадью временно распоряжался человек иностранного происхождения, ведавший о педантстве, но изучавший его не слишком усердно и глубоко в сравнении с коренным населением.       Круэла тут же упорхнула в ванную, оставив «мальчиков» наедине.       — Отличный выбор, — похвалил Борис, провожая ее взглядом. — Хотя мне так не сразу показалось. Но черт побери, Поттер, вкус у тебя действительно отменный. Завидую!       — Почему не предупредил? — мрачно осведомился он, стирая с губ чужую помаду. Та, как на зло, не желала ему поддаваться. — Блин, это настолько в твоем духе… заявляться вот так, не сказав ни слова.       В ванной журчала вода. Борис улыбнулся, приближаясь к Поттеру и нежно хлопая его по щеке:       — Хотел удивить тебя, дружой мой прелестный. И так вот уж вышло, что ты сам огорошил меня! Нет, Поттер, ну серьезно, признайся, ты что, амулеты вуду какие носишь в карманах штанов? Как такие девчонки клюют на тебя, задрота в очках?       — Все куда проще, чем тебе кажется. Чтобы нравиться женщинам, достаточно не быть придурком и не изображать из себя дерганного ганстера, когда тебе уже под сраку лет. Чай будешь?       — Ну ничего себе, — хмыкнул Борис, которого немного обидело такое отношение. — Летел к другу через океан, чтобы он поил меня чаем? Неужели ты так редко трахаешься, что прям как пацан бесишься, что тебе помешали? Я ж не из соседней квартиры забежал за солью.       Круэла не позволила затеять им серьезную перепалку. Из ванной она вышла с чистыми, но розовыми и припухшими губами.       — Питер, я пойду.       Тео бросил на Бориса осуждающий взгляд.       — Останься с нами.       — Да, Лили. Оставайтесь, — поддержал Борис. — Простите, если помешал Вам. Это в моей привычке — совершать такие вот визиты.       — Я понимаю, — кивнула она. — Питер много мне об этом рассказывал. Старые друзья встретились, и вам нужно многое обсудить. А мы видимся не последний день. К тому же, теперь у меня есть шанс успеть заскочить к Джил, а ты ее знаешь…              Короче говоря, Круэла совершила просто прелестный ход — спихнула всю вину на Бориса за свое исчезновение, при этом оставшись благородной и понимающей девой. (И это с учетом того недоказуемого факта, что ей требовалось свинтить из жилища Поттера пораньше совсем не для того, чтобы не осквернить мужские секреты, а для того, чтобы урегулировать свои дела.)       Пока Теодор провожал ее до двери, Борис ждал его в гостиной, припирая плечом стенку. Как только дверь за Круэлой захлопнулась, все эти любезные интонации Декера обратились в ничто, и к Борису он уже вышел раздраженным:       — Мог бы позвонить все же, — но не злым. — Где Хобби?       — Спит в отеле.       Теодор кивнул.       — Водка? Виски? Есть коньяк, если хочешь, но мне не зашел. Гадское пойло.       Борис все рассматривал это испачканное лицо. Почему-то оно никак не давало ему покоя.       — Эй Поттер, — окликнул он, когда Тео уже проделал половину пути до кухни.       — Ну что еще?       — Ты что, совсем по мне не скучал?       Поттер замялся, растерявшись.       — Скучал. Конечно, я скучал. Я оставил свою семью на другом конце света. И своего друга. И свое дело. Все, что я любил. Я только недавно стал выходить на улицу, а до этого… Впрочем, это уже неважно. Я рад, что вы здесь. Ты, и Хобби.       — Как же Пиппа? Ты разве не из-за нее в Лондон перебрался?       Тео дернул плечом.       — Мы виделись пару раз.       — Что, все так же безнадежно в нее влюблен?       Теодор почесал переносицу, поправил очки и разлил водку по стаканам, по мнению Бориса совсем для этого не подходившим.       — Всего так и не расскажешь.       — Ну, budem.       — Budem.       Они выпили, и Тео тут же налил им еще по сто грамм. Борис улыбнулся. Этому делу Поттер хорошо обучился, ничего не скажешь.       — А с Круэлой у тебя что?       Теодор фыркнул, оценив аналогию.       — Да пока ничего не ясно. Она работает в издательстве, где я подрабатываю. Антиквариатом мне теперь нельзя заниматься, это жирная такая ниточка для копов, но я реставрирую некоторые особо старые, но не особо ценные книги в городской библиотеке. Отвожу душу. Библиотекарша посоветовала меня своей подруге, держащей книжную лавчонку, а та, по-моему, влюблена в Лили, но виду не подает.       — Я уже говорил, что ты умеешь выбирать подружек? Жертва взрыва, холодная как лед Барби, а теперь еще и возлюбленная лесбиянки. Просто потрясающе!       Теодора, похоже, это не так забавляло, как Бориса.       — Да уж. Ну, а у тебя что? Как дела у Юрия? У остальных?       — Все нормально. Все идет потихоньку-помаленьку. У Мириам дочь теперь есть. Я сам ее не видел, но наши говорят, вторая Мир. Видимо, Господь совсем уж разгневан деяниями грешных детей своих, раз позволил на Белом Свете появиться еще одной Мириам.       — А мне она всегда казалась очень милой.       — Ключевое слово «казалась». Поверь, Поттер, она на самом деле совсем не то, чем кажется.       — Ну ладно. Как твоя нога?       Борис задумался.       — Иногда немного болит. По ночам спать не дает, но окси эту проблему решает.       Теодор кивнул:       — Понимаю.       — Боже, я больше не могу на это смотреть.       — На что?..       Поттер не успел как следует удивиться, Борис уже целовал его губы. Помада на вкус оказалась гадкой, как будто вазелин облизываешь, но он решил не капризничать.        Через каких-то пять минут они оказались на кровати, от которой пахло так знакомо — любимым поттеровским кондиционером для белья.       Теодор сел на край, быстро расстегивая пуговицы рубашки, а Борис стоял над ним, как тень отца Гамлета, мрачно поджидая подходящей минуты. Он смотрел, как пальцы Поттера ловко высвобождали пуговицы из петель, и внутри него ворочалось желание.       — Что стоишь? — спросил тот, поглядывая на Бориса.       — Когда-нибудь я говорил тебе, что ты красив?       — Что?.. — брови Тео поползли вверх. — Ты напился что ли? Так быстро?       Борис рассмеялся.       Мужчина-Борис никогда не стал бы так позориться, но рядом с Тео в нем всегда просыпался тот Борис, которого он старался забыть всеми правдами и неправдами, поэтому Боря приблизился к Тео, сел к нему на колени и там уже стал стягивать с себя пиджак. Теодор, как тот — другой Тео, который когда-то не причинял зла никому, кроме себя самого, нервно стал цепляться и за его пуговицы, едва не вырывая их с мясом. При этом член его заметно выпирал под джинсами, и Борис сквозь ткань брюк ощущал его своим, таким же воспаленным, пульсирующим.       Ему бы не хотелось, чтобы все происходило так лихорадочно и быстро, ведь в подростковом сексе нет никакой эстетики, нет ничего, кроме страсти, да и та уродлива, но он ничего не мог с собой поделать. Он слишком жадничал, когда целовал Теодора. Слишком сильно порой прихватывал зубами его губу, и слишком уж Тео сам сжимал пальцами его ребра, его бедра.       — Ремень, — прохрипел он в распухшие губы друга. — Он что, запаян?       Тео помог ему расстегнуть ремень, а потом столкнул его со своих колен, и они оба быстро сняли штаны.       Целоваться стоя оказалось сложнее. Ноги подкосились, когда Тео взял их плоть в свою руку. Борис застонал, прижимаясь к другу теснее, но не слишком тесно, оставляя Поттеру «пространство для действия».       Боря собирался, наверное, приостановить как-нибудь это безумие, но жажда его была так сильна, а тело так растворялось в наслаждении, что он просто не мог заставить себя выдавить слово. Он вообще забыл, как все эти слова выглядят и как звучат, и поэтому только ждал… ждал, когда же, когда.       Все закончилось так же быстро, как началось. Горячая волна прокатилась по телу, мышцы напряглись, и расслабились. Конечности почти тут же налились тяжестью. Приятной тяжестью.       Борис выругался.       — …как хорошо.       Потом обхватил Тео за шею ладонью, и они соприкоснулись лбами. Оба уже не так тяжело дышали, как половину минуты назад, и могли видеть друг друга — сфокусироваться.       — Видно, не только я слишком долго не трахался, — первым заметил Тео.       — Заткнись, — попросил Борис, отпуская его.       Натянув трусы, он стал рыться в карманах валявшихся на полу штанов в поиске сигарет.       — Курить будешь? — спросил, выпрямляясь.       Пока Боря подкуривал, Теодор снял испачканную спермой майку, которую не успел снять вместе с рубашкой, а потом забрал сигарету у Бориса. Боря, понявший, что в ногах его правды не осталось, тоже снял рубашку и завалился на кровать.       Блаженная нега все еще сохранялась в нем. Он любил, когда она накатывала, засыпать. Подремать хотя бы, пока эндорфины вытворяют что-то невероятное с его мозгом, в иное время перегруженным не самыми радужными мыслями.       Он не понял, как Тео оказался рядом. Он просто почувствовал, как на его живот легла теплая рука.       — Что еще ты придумал?       Теодор склонился над ним, целуя в щеку, чуть ниже глаза.       Борис открыл глаза:       — Опять эти телячьи нежности?       На этот раз Теодор не стал сдаваться.       — Знаешь, что я здесь понял? — спросил он, обнимая Бориса и подминая его под себя. «Я тебе что, девка какая-то?» — мрачно скуксился Боря, напрягаясь всем телом. — Все люди говорят противоположное тому, что думают или чувствуют. Все, кроме Бориса Павликовского. Ты прямолинеен, как палка. И если ты говоришь, что тебе не нравятся сопли-нюни, то значит, ты их действительно ненавидишь.       — В чем тогда твоя проблема, Поттер?       — В том, что мне нравится, когда ты бесишься.       — Уебан.       — Осел.       На этот раз они никуда не торопились. Тео лег на Бориса, совсем как в детстве, хотя вряд ли он об этом помнил. Борис терпел тяжело и горячее тело на себе, пусть дышать ему довольно скоро стало нечем, а ребра и больная нога стали побаливать. Он обнимал Поттера одной рукой, с удовольствием касался своими губами его губ и с жаром выдохнул, когда Теодор пробормотал ему в щеку-ухо:       — Я хочу тебя.       — Анала не получится, — уверил его Борис, стараясь оставаться терпеливым несмотря на вновь забиравшее его возбуждение. — Да и знаешь, мне это не сильно понравилось.       — Да мне тоже. К счастью, это не единственный способ.       — Чего? — не понял Боря. — Мозоли натрешь.       Тео стал целовать его шею, грудь, живот… и тут-то до Павликовского дошло. Он рывком сел на кровати, заставляя и Поттера подняться.       — Ты этой дури где понахватался? — сердито спросил он.       Теодор нахмурился.       — Борис, это всего лишь секс. Ты что, никогда не ублажал женщину языком?       — Я тебе не женщина, — напомнил он, пихая друга в плечо и слезая с кровати. — И ты — тоже. Собрался отсосать мне! С ума сойти. Поттер, ты прости конечно, но ты не какой-нибудь мальчик из борделя. Ты вообще не какой-нибудь мальчик, парнишка или мужчинка из гей-бара, или бара, или… да похеру. Ты еще и друг мой.Bliad’! Umu ne postizhimo! Как я тебе в глаза-то буду смотреть? Нет, одно дело подрочить друг другу, но это…       Негодуя про себя и вслух, Борис бормотал себе под нос, нервничал, метался у открытого шкафа. Да, у открытого шкафа.       — Полотенце есть?       — С левой стороны.       Достав одно, Боря бросил только:       — Я в душ, — и поспешил оставить друга.       Теодор не последовал за ним.       Под прохладной водой возбуждение его стало убывать, но возмущение — нет. Представляя только, что Тео собирался взять в рот, он весь кипел от стыда и непонимания.       Когда он вышел, Теодор лежал под одеялом и, кажется, дремал.       — Ты будешь ужинать со мной и Хообби? — или не дремал.       — Нет. У меня есть другие дела.       Тео перевернулся на спину и посмотрел на Бориса. Тот стоял перед шкафом в полотенце, роясь в поиске нижнего белья. Найдя искомое, он выбрал черные узкие трусы и надел их на себя. Возможно, это было слишком, но в детстве он уже не раз так делал, а в его возрасте трудно менять старые привычки.       — Какие?       — Да какая разница.       — Ты поэтому в Лондон приехал?       — Почему же еще? Не из-за Пиппы же.       Поттер подкурил. В комнате повис едкий запах сигаретного дыма.       — Мудачила. Поесть не хочешь?       Борис посмотрел на часы.       — Извини, надо бежать.       — Бежать? — Тео сел в кровати, доставая сигарету из пачки.       Борис кивнул.       Поттер улыбнулся, и эта его улыбочка-ухмылочка ой как не понравилась Борису. Он знал, что это значило. «Вот, зачем ты пришел. Ну ясно. Давай проваливай. Ну и мудила же ты. Эгоист. Лучше бы вообще не заявлялся. Только время мое потратил. Сейчас я мог бы заниматься сексом с красивой женщиной, пить изысканное вино и курить, пафосно пуская дым в потолок, а я снова поставил на черное».       — Эй, — Павликовский выдохнул шумно, устало. Он знал, что друг сцен ему не устроит, но на душе все равно как-то неприятно сделалось. Есть вещи, о которых говорить не обязательно, но знать о них — обязательно. Иначе ты хуевый не только любовник, но и друг. — Эй, Поттер. Послушай, я правда опаздываю чертовски. Не бегу от тебя, ясно тебе?       Он залез на кровать, схватив не больно-то брыкавшегося Тео за скулы и заставив того посмотреть себе в глаза:       — Честное слово, не бегу. Бегу, то есть, но не от тебя. У меня встреча назначена, люди ждать будут. Просто, я так хотел рожу твою увидеть, что не удержался — приперся сюда. Прости меня, дурака, а? Прости, что планы твои поломал, и что расстроил. Я не хотел. Ну правда, не хотел.       — Брехло, — фыркнул Поттер, но фыркнул не со злом, с насмешкой, а это решало дело. Борис улыбнулся, потрепал друга по волосам:       — Завали ебало, говнюк. Я из-за тебя поеду абы в чем, в костюмчике библиотекаря! Надо было кончить мне на отличную рубашку, а?       — Ну извини.       — Простыми извинениями решил отделаться?       — Скажи «спасибо», что до этого опустился.       Борис прыснул.       Рубашки Тео оказались ему большеваты на размер-полтора, но выбирать не приходилось. Заправив единственную найденную в шкафу черную в штаны, Борис натянул пиджак и еще раз склонился над Теодором, чтобы поцеловать его. Поцелуй вышел не коротким, но и не долгим. Хуже всего, что от него несло желанием, и когда Поттер схватил Бориса за запястье одной рукой и запустил ему другую в волосы, Борис понял, что снова начинает возбуждаться.       — Мне пора, — прекратил это издевательство он, отстраняясь.       — Во сколько ты собираешься вернуться в отель? Мы с Хобби будем ужинать неподалеку.       — Не знаю, не уверен, что все быстро закончится. Да и думаю, вам с Хоббартом есть что обсудить, и я буду только мешаться.       Теодор кивнул. Так и был на самом деле.       — Я буду здесь еще неделю, так что у нас есть время, — заверил его Борис. — Как тебе идея нажраться завтра же вечером в каком-нибудь баре? Или, заварим какао и посмотрим кино? Мне очень понравился тот, про зеленого урода — вора Рождества.       — Гринч.       — Ага, он, — Боря уже натягивал пальто. — Выход найду сам.       — Давай уже, катись.       Махнув Тео рукой, он выбежал в коридор и не стал оборачиваться, когда услышал за собой хлопок двери.       

      

☽

             Шагая по заснеженным улицам, вдыхая аромат печеного, имбиря, и кофейно-шоколадных напитков; купаясь в льющемся из витрин свете и свете, отдаваемом праздничными гирляндами, Борис улыбался. От того, чтобы шагать вприпрыжку, его оберегала только больная нога, все еще пульсировавшая иногда по ночам и когда он переусердствовал.       Что его так радовало? То, что он вступил в новый этап жизни? То, что впереди его поджидала не менее интересная, но все же более безопасная авантюра? То, что он наконец-то, спустя долгие годы скитаний и одиночества, сможет отпраздновать рождество в кругу людей, которых может называть своей семьей? То, что Теодор Декер — этот блин идиот законченный, втюхался в него пятнадцать лет назад так сильно, что готов был ему отсосать?       Подумав об этом, Борис засмеялся, а потом резко перестал, а потом почему-то смутился, а потом нахмурился, и снова улыбнулся, но немного мрачно. «Кретин».       Неважно, в общем, что именно так радовало Бориса Павликовского. Важно, что впервые за долгие годы, а может быть впервые в жизни в своей, он ощущал, как сердце его наполнялось неизвестным ему ранее трепетом. Как в животе ворочалось нечто, что другие называли «вылупившимися бабочками». Крылья этих насекомых щекотали обратную сторону его ребер, и Борис ощущал необходимость если не смеяться, то улыбаться по-идиотски и бормотать себе под нос беспутницы.       Он еще бормотал и улыбался, как сквозь всю эту идиотскую пелену счастья почувствовал какой-то тревожный звоночек. Натянутая ниточка дрогнула, и на мгновение, всего на одно мгновение Борю охватила паника.       Резко остановившись посреди проспекта, он застыл, округлив глаза, будто перед собой увидел жуткого призрака. «Что это со мной?», — только и успел подумать он, прежде чем в толчее людей ощутил удар, пришедшийся ему под ребра.       Судорожно вдохнув, он застыл, медленно обернувшись. На него смотрел ничем не примечательный мужчина средних лет, явно принадлежавший к китайским метисам. Ничего ему не сказав, мужчина искривил тонкие синие губы в мерзкой улыбке. Нож с хлюпаньем вышел из тела Павликовского, и китаец резко развернулся, ныряя в толпу.       Борис стоял, скованный ужасом.       «Нужно что-то делать», — подумал он, придерживая рукой сочившуюся рану. Шаг, второй, третий — это навстречу к большому магазину с яркой витриной. Кто-то кричал. Кто-то указывал на метиса, но Борис не мог обернуться. Боялся. Боялся, что всякое лишнее движение усугубит его и без того хреновое, сука, положение.       Женщины и мужчины обступили его со всех сторон, и он пытался убедить самых буйных, что ему нельзя в больницу, никак нельзя. «Если меня там отроют федералы…».       — Мириам, позвоните Мириам, — бормотал он, но, когда его спрашивали, кто это такая, он только качал головой. Не мог собрать мысли в кучу. Страх хватал его своими ледяными и липкими руками, и он терялся в этих объятиях, буквально сходил с ума.       Сердце громко и очень быстро стучало в груди. Кровь толчками выходила из бока, согревая тело, которое уже начинало заходиться в холодной лихорадке.       «Разве многого я просил у тебя? — спрашивал Борис, лежа на руках какой-то тетеньки и глядя сквозь ее толстое, покрытое пигментными пятнами лицо. Он хватал ее за руку и сжимал, будто та была Юрой, Мириам, Тео или его отцом. — Разве просил у тебя многого? Всего лишь немного удачи, немного счастья, немного любви. Вот и все. Так какого хера?».       …       До Бориса вдруг кое-что дошло, и он рассмеялся. Рассмеялся безумно, буквально сардонически.       — Сукин ты сын! — он продолжал смеяться, жалея, что ему нехватало сил, чтобы делать это еще громче. — Вот тебе и немного, блядь. Надо было просить больше, а? Сукин сын…