не Щегол/2

      

☽

             — Хреновый из тебя домохозяин, — заметил Борис, окидывая ироничным взглядом хаос и бардак, царившие в съемной квартире. Не то, чтобы Борис являлся последователем культа чистоты, но невестка Юры была права, когда причитала: два холостых мужика в одном доме — нет уж, извините, это полный трындец.       Юра постарался на славу и снял для Теодора хорошую квартиру. По планировке она напоминала ту, в которой Борис жил в Нью-Йорке, и ту для него тоже подыскал водитель. Значит, Юрию нравились открытые большие пространства, светлые стены и минимум мебели. Черная плитка на кухне и в ванной, большой телевизор, мягкий диван. Кровать без изысков, резных спинок и вензелей. И никаких шкафов, кроме единственного купе в коридоре — широком и темном, но будто обрезанном, слишком уж коротком.       Боре все это очень симпатизировало бы, не будь оно так захламлено Теодором. Когда он только приехал, ужаснулся. «Здесь что, война прошла?», — спрашивал он, а педант-Юрий в ответ только супился и качал головой. Они оба были мужчинами, так что все могли понять, но не до такой же степени…       Борису вспомнилось, какой хлам и ужас творился у него в комнате, когда он был подросток. Да и комнатка Тео напоминала больше поле после побоища, нежели живое пространство. Так вот, он с тех пор переосмыслил свой быт и пришел к выводу, что вызывать клининг необходимо хотя бы раз в неделю, а Теодор, похоже, придерживался консервативных взглядов на сохранение бардака в своей жизни и в своем обиталище.       Что ни говори, Борис являлся прирожденным психологом. Умел видеть, нащупывать суть. И вот, что он «нащупал» о Тео: бардак, который Теодор создавал вокруг себя, помогал ему прятаться от себя же самого. В этом хламе он словно бы… терялся на фоне.       — Закрой пасть, — посоветовал Тео, грозя Борису здоровенной такой ложкой. Ложку эту хрен, сдававший квартиру, повесил на алюминиевый крючок на стену. Над плитой. Якобы, с ее помощью можно было что-то приготовить. Теодор же использовал ложку в более примитивных целях — вылавливал из засорившейся раковины мелочь, которую туда уронил. Как уронил? Борис старался не задавать себе такие вопросы. Между ними с Декером с самого начала имелась договоренность: то, что случилось по пьяни, не обсуждается, не порицается, не поминается в суе. Кроме отличных историй. Это правило действовало с детства, и нарушалось изредка. Монетки в раковине — не тот случай, ради которого стоит преступать негласный закон.       — От того, что ты там ковыряешься, засор никуда не денется, — заметил он, наблюдая за мучениями друга со своего инвалидного кресла. Нет, он уже чуть-по-чуть старался передвигаться на костылях, но надолго его не хватало. Нога и рука начинали ныть так, что мама не горюй. Уж лучше попозориться немного и порассекать перед Поттером в жалком беспомощном виде, чем всю ночь жрать обезболивающее и проклинать тот день, когда в Лас-Вегас заявилась крутая тачка мистера Декера, приволокшая в город-пустыню мелкого психованного очкарика. Вместе с тем чемоданчиком бесконечных проблем, которые он привез с собой вместо багажа из дома. –Надо устранить его.       — Сам что-то не рвешься, — заметил Тео, бросая ложку в мутную, жирную воду. На протяжении примерно недели они счищали туда еду и бросали посуду по той только причине, что знатно напивались по вечерам.       Тео, оказавшийся вне Нью-Йорка, вне своей среды обитания и своей сцены, на которой он исполнял пай-мальчика, окончательно спятил. Его швыряло из одной крайности в другую. То он оторва, ничего не боится и вообще, «жизнь повидал, так что наливай еще, а вообще я схожу к дилеру, узнал тут про одного»… То он забивается в угол кровати, ставит на колени ноут и часами исследует новости о себе любимом. Каждую ерунду он принимает близко к сердцу, начинает метаться, бегает по квартире, зашторивает окна, вздрагивает от каждого звука. Нервно чешется, потеет, пыхтит, будто у него легочная недостаточность… Короче, дурдом на выезде, психи на свободе.       В тот вечер Теодор застыл в каком-то пограничном нервозно-похуистичном состоянии, и Борис надеялся, весы не качнутся в сторону зануды-параноика, потому что он ненавидел исполнять роль мамочки и нянечки. Это его утомляло. У него у самого проблем было выше крыше, так что разбираться с мнимыми страхами Поттера ему не улыбалось.       — Ладно, давай я, — предложил он, подъезжая к раковине и толкая Тео рукой в бедро. — Подвинься.       Борис не отличался манерами, но отличался тактом. Такт — не столько умение себя вести, сколько умение понимать. Тактичный человек от того всегда уместно себя ведет, что понимает своего собеседника. И Борис как никто умел почувствовать чужое сердце. Услышать тихий шепот чужой души. Вот и сейчас он отчетливо слышал звон, разливавшийся по дому. Тревожный звон души Теодора Декера, искавшего себе место в большом, как ему казалось — враждебно настроенном мире. И пока что его временное пристанище явно не удовлетворяло его высоким запросам о комфорте, безопасности и стабильности. Вот он и метался, метался…       Поттер — домашняя квочка. Боря это еще тогда понял. Переезды, скрывательства, жизнь в отелях… такой образ жизни изматывал Теодора так же, как Бориса статика. Один ненавидел лишние движения, другой — лишние минуты покоя.       Борис понимал, что для Теодора значило лишиться дома, который он с таким трудом обрел. Это ему, Боре, домом служило едва ли не чистое поле, главное, чтобы на свободе, а Поттер — совсем другой человек. Для него свободой было выбирать, в какой костюм нарядиться; не заморачиваться, что у него нет возможности выпить утренний кофе, потому что на задворках какой-нибудь задрипанной фермы или в осиротевшем районе техасского городка «Макиато» из многотонных кофемашин не разливают; для него свободой было решить, в театр вечером пойти или прогуляться по парку; встретиться с блондинкой или брюнеткой; позвонить Борису и пригласить его поужинать, или посидеть дома за чтением книги.       Для Бориса свободой было движение, пусть и в лишениях, а для Теодора — возможности, возможности жить хорошо и чувствовать себя комфортно, безопасно.       При этом душа Бориса была такой же широкой, как белый свет, по которому он шарахался годами, время от времени не имея в кармане даже мелочи, чтобы купить газировки на заправке, а душа Поттера была все равно, что хранилище на замке, совсем как то, где он берег злосчастную наволочку с тетрадкой.       Теперь условия хранения Поттеровской души не соответствовали заявленным требованиям. Он не ощущал себя защищенным. Он не ощущал, что рядом с ним есть тот, кто всегда его выслушает-поймет-простит, как Хобби. Он не ощущал, что у него под ногами твердая почва, твердевшая конечно, если он ходил по привычным коврам, расстеленным в привычном коридоре, и становившаяся зыбкой, если он не знал, получится ли у него после прогулки в парке вернуться в их с Борисом квартиру, или кто-то их обнаружит, и им придется бежать — прямо так, в домашних тряпках, с пакетами в руках.       Борису хотелось помочь другу, утешить его, но он не знал, как. Кроме того, Поттеровские нюни его жутко раздражали. Тому бы радоваться, что все так хорошо разрешилось и обошлось, а он только и делал, что куксился, хмурился, и все глубже погружался в меланхолию.       — Нет. Я сам, — Тео не позволил Борису заняться делом. Демонстративно повернулся к нему спиной, вытащил всю посуду из мерзкой булькающей жижи в раковине. Поставил ее на столик рядом. Достал вантуз. Короче, все, как полагается.       Решив особенно не настаивать на своем участии, Боря отъехал немного и взял сигарету из пачки, лежавшей рядом с микроволновой плитой.       — Что на ужин хочешь?       — Можем снова заказать что-нибудь. Типа бургеров, пиццы.       Борис поморщился.       — Слушай, давай сегодня нормально поедим.       — Нормально? — удивился Тео, улыбнувшись даже. — Кто бы мог подумать. Борис Павликовский требует нормальной еды.       — Не выдумывай, а? — поморщился тот. — Я, в отличии от тебя, всегда слежу за своим питанием. Я не хочу сдохнуть жирной свиньей, утонувшей в кресле. С картонной коробкой, лежащей на моем дряблом пузе.       И это правда. В отличии от Тео, которому плевать было, что есть, Боря всегда предпочитал нормальную еду. Картошка, рыбка, мясо с подливой или под соусом, хороший дорогой чай или кофе… Блин, да он искренне верил, что хлестать водку менее вредно, чем питаться в ресторанах быстрого питания чаще, чем раз в месяц!       Бургеры, крахмальные палочки, именуемые «картошкой», жирнючие шматы какой-то дряни, завернутые в пресный влажный хлеб, все это вызывало у него исконно славянское отторжение. От отца ему передалось суеверие, что фаст-фуд, это заправка для мусорных баков, а не для человеческих желудков, так что…       — Слушай, прости, — Борис потер переносицу. Пальцы показались ему очень холодными. Кровь не то, чтобы как надо циркулировала пока он сидел в этой карете для бедных телом. — Прости-прости, извини. Я психованный такой из-за того, что полно проблем. Мириам каждый день божится вскрыть мне брюхо тупой пилочкой для ногтей, как вернусь. Все, все. Все.       Борис взмахнул руками, выдыхая.       Тео отмахнулся, будто и не обиделся вовсе, но не ответил колкостью, что значило, он тоже раздражен. За время, проведенное вместе в качестве сожителей, они успели изрядно друг другу поднадоесть.       Это очень забавляло Юрия, по хрен знает какой причине. В ответ на его шуточки Боря обычно огрызался, стараясь выкинуть их из головы. Ему и без тупых подъебок хватало на что позлиться.       У Бориса в жизни и в деле творился сплошной пиздец.На него отовсюду сыпались угрозы.Без его контроля все разваливалось, он сам — разваливался, покрываясь плесенью, будучи лишенным своей обыкновенной подвижности.Его просто распирало-разрывало от желания вернуться в работу. Он перестал спать и все время был взвинченный. Все ему названивали, написывали, Юра еще приносил тревожные вести… Все это каждый день крутилось у Бори в башке, а он вынужден наблюдать за тухлой миной Теодора, сдержанно страдавшего, героически переживавшего свой переезд и вообще, всю эту историю с побегом и своим проебанным «искуплением».              Судя по тому, какую херню Поттер продолжил творить с раковиной, он в жизни никогда не устранял засоры. Борис с болью в сердце наблюдал за этим американцем, успевшим в своей жизни повидать многое, но так и не научившимся вести быт и себя обслуживать.       «Культура автоматизации, услуг, корпоративности и «свободы личности». Они ж не то, что в лесу не выживут, в саду подохнут, как тупой домашний хомяк, не понимающий, что нужно делать с лужей, ведь раньше вода сама капала емув пасть из пипетки».       Не мешая Теодору издеваться над раковиной, Борис приподнялся, опираясь ладонью на столешницу. Потянулся, достал одну из кружек, подвешенную за ручку на стойку-крючки.       — Кофе будешь?       — Нет.       Пожав плечом, он поставил кружку в кофеварку и… замялся. Когда они с Теодором не пили, не гасили, не курили и не лизали марки, и когда Тео был в таком настроении…       …с ним было сложно.       — Ну что ты, что насчет ужина думаешь?       — Хочешь, чтобы я в магазин сходил?       — Вместе сходим.       — Уверен? Имей в виду, на себе как в прошлый раз я тебя тащить не буду.       — Не будешь? Не будешь?! Нет, вы только взгляните на него… Сколько я для него сделал, сколько крови отдал, а он… mudila.       Поттер в ответ только фыркнул.       Борис кинул на друга косой взгляд.              

☽

      Белая луна зависла в безмятежном, лишенном намека на облака небе. Небо будто плавилось и растекалось, как лазурь по очень идеальному кексу округлой формы.       Все эти метафоры приходили Боре в голову потому только, что он впервые за долгие месяцы приобрел зверский аппетит, и не собирался снова его лишаться.       Теодор выдвигал предположение, что в желудке у Бориса сосредоточилась черная дыра, иначе нельзя было никак объяснить, как в такого костлявого мелкого человека помещалось столько провизии.       — Я не костлявый, я жилистый, — заявлял Боря, и ему совсем не нравилось, как пренебрежительно Тео бросал в ответ: «Как скажешь».       Сам-то Поттер удался на славу, выиграл генетическую лотерею. От отца ему достались отличный рост, крепкая фигура. Кроме этого еще густая шевелюра и привлекательная, в целом, внешность. От матери четкие скулы, прямой нос, красивый разрез и цвет глаз. И пусть черты матери будто бы растворялись в отцовских, так, проступали только, это очень украшало Декера. Делало его красавцем прямо.       Борис, похожий на своего отца больше, чем сам мистер Павликовский был на себя похож, не мог считаться красавцем. Непослушные волосы, вытянутое бледное лицо, усыпанное к тому же странными белыми веснушками. Черные глаза, прямой нос, тонкие губы. И все это типичнейшее покоилось на тонкой шее, прикрепленной к худощавому, ну, хоть не сутулому, телу.       Пожалуй, единственное, что Боре в себе нравилось, это руки. Тонкие, изящные, быстрые, он мог бы стать благодаря им отменным скрипачом, или пианистом, но судьба распорядилась этими руками иначе…       Нет-нет, девицы-то считали Бориса красавцем, а он с ними не спорил, не совсем же он идиот, но только вот… Девушки — народ необъективный, когда дело касается материальных объектов. Они смотрят на что бы то ни было душой, сердцем, не разумом, поэтому хер разберешь, то ли видят больше, чем мужчины, то ли вообще видят не то, то ли ничего не видят, и следуют за какой-то недосягаемой для мозгов мужчин звездой.       Звездой, которую в простонародье еще зовут «харизмой». Вот этого-то добра у Бори было не отнять, он о том сам прекрасно знал.       В обычное время он вообще не заморачивался насчет своей внешности, но с Тео они являлись друзьями детства, и как любые друзья подспудно постоянно соревновались. В авторитете, в умении пить, в остроумии, в подъебках. Боря просто не мог не сравнивать их между собой, даже если не хотел, и в области внешнего вида сравнения проходили далеко не в его, блин, пользу.       — Если бы ты меньше ширялся, может, был бы чуть потолще, — заметил Теодор. — А может, если в тебе все же нет черной дыры, только это и спасает тебя от того, чтобы ты стал рыхлым толстяком.       С наркотиками он, конечно, не завязал, но все же вынужденная пауза в несколько месяцев позволила ему остудить свой пыл и поубавить дозы. Теперь он не прикасался к опиатам и героину, хотя, что-то ему подсказывало, что это ненадолго. Как только простреливающая боль пройдет и ему перестанут выписывать сильные обезболивающие, вся его «внутренняя борьба» пойдет по пизде.       Борис не относился к тем, кто с тревогой смотрел в будущее. Он предпочитал наслаждаться настоящим, думая о будущем как о каком-то приключении, которое обязательно должно принести ему что-нибудь, ну хоть что-нибудь интересное. А за интерес в этой жизни приходится платить.       Если хочешь прожить унылую гадскую жизнь, нет ничего более подходящего, чем отказаться от вредной еды, вредных напитков, вредных привычек, вредных друзей, вредных развлечений, вредного режима, вредных знакомств и всего «вредного». Такая тотальная чистка собственного бытия в итоге приведет только лишь к тому, что называется простонародье «тоской зеленой». Ведь не бывает света без тьмы так же, как не существует тьмы без света. Просто во всем нужно уметь соблюдать баланс. Баланс — вот она основа гармонии, в первую очередь — внутренней.       Впервые за долгие годы Борис наслаждался не бурным течением, а покоем. Юрий строго-настрого запретил им покидать дом, но иногда они прогуливались вечером в парке, нарушая предписание. Борис заезжал в мелкий магазинчик, принадлежавший семье арабов, брал что-нибудь, и они возвращались.       То, как они с Поттером проспались, маялись херней, ругались из-за херни, вылезали на ночные прогулки, запивали водку «Спрайтом», курили травку, смеялись и смотрели мультики, очень нравилось Павликовскому. Он будто очищался, будто молодел. Или наоборот, старел. Душа его наполнялась ныне неизведанным, а если изведанным — ранее не понятым чувством семейности.       Чертов возраст брал свое, по ходу. Как еще объяснить эти метаморфозы?       Может, ему в лекарства что-то подмешивали, что делало его таким сентиментальным валенком?       Поттер выбирался на улицу только в маске. К счастью для них обоих в мире как раз развернулась эпидемия, так что им и стараться не пришлось придумывать, как замаскировать Поттера. Они просто перекрасили ему волосы, сменили одежду и очки, и купили упаковку медицинских масок.       — Если честно, достаточно было бы и очков, — признался Борис, когда впервые увидел друга в новом амплуа. — Ты так с поттерскими сросся, что без них просто тебя не узнать.       Тео кивнул, посматривая на себя в зеркало. Он и сам думал так же.       Теперь Теодор шел позади Бори, толкая коляску. Оба молчали. Может потому, что проводили слишком много времени вместе и говорить им стало не о чем, а может потому, что ночь была так хороша, что не хотелось портить ее болтовней.       Набрав полные пакеты «нормальной еды», они решили остановиться в парке и посидеть немного у воды. Под «водой» понималось жалкое подобие фонтана, в котором стояла вонючая, укрытая одеялом из гнилых пузырей тина, в которой копошилась мошкара.       Теодор мог бы сесть на лавочку, но вместо этого он встал рядом с Борисом, убрав руки в карманы широких спортивных штанов.       Протянув Борису пиво, Поттер открыл свое. Не чокаясь, они сделали несколько глотков.       Тишина.       Тишина.       Тишина.       — Борис.       — Ой, ну только не это, Поттер, — скривился Боря, знавший, о чем сейчас пойдет речь. За последние две недели Тео как минимум трижды поднимал этот разговор, и Борису уже надоело отмахиваться. — Когда ж ты уже угомонишься, а?       — Я не могу улететь просто так. Все бросить.       — Можешь, еще как можешь. А что ты думаешь, тебя в Техасе не найдут? Нет, ну не такой же ты кретин, в самом деле. Или будешь всю жизнь в этой квартирке сидеть? Сам подумай. Ни тебе работы, ни в кино даже сходить! Такая жизнь — убожество.       — Хобби слишком стар.       Это правда. Ирландец только выглядел как берсерк, но Борис сомневался, что берсерки бессмертны. Хоббарт крепко стоял на ногах, но Поттер не врал, годы брали свое. Старик становился все более сутулым, худым, да и Тео потрепал ему нервы, что сказывалось на его здоровье.       — Послушай, я за ним присмотрю. Ты же знаешь, я своих не бросаю.       — Ты — это не то, — упрямо твердил осел. — Со мной он не поедет. Не бросит дом Велти. Не оставит его мастерскую, магазин.       Борис шумно выдохнул, скрывая лицо за ладонью.       — Блять, да что ж так сложно-то… Думаешь, Хобби будет лучше, если ты останешься в тюрьме гнить?       Тео мрачно промолчал.       — Вот именно, — хмыкнул Борис. — Сам-то он только и делает, что беспокоится о твоем будущем.       — Он не хотел бы, чтобы я всю жизнь в бегах провел.       — Так какого хрена ты в эту тюрьму полез?! — наконец не выдержал Борис.       — Какого хрена ты вытащил меня из нее? — разозлился Тео. — Мне пара лет оставалась, а теперь еще на пару десятков засадят, если найдут!       Борис от такого опешил.       — Нет, да ты совсем охуел! То есть, я жизнью рисковал, чтобы твою шкуру спасти, а ты мне сейчас такое выдаешь? Тогда, если ты такой чистенький-честненький, ты нахуя, блядь, этими деревяшками своими палеными барыжил? А?!       Теодору нечем стало крыть.       — Я остаюсь! — единственный его аргумент против Бориса в этом споре, единственный и решающий.       — Да пошел ты! — окончательно вышел из себя тот. — Пошел ты, пошел ты! Оставайся, ослина ты упрямая! Прямо сегодня тряпки свои собирай, и проваливай в Нью-Йорк! Вали, блядь! Обними своего Хобби, скажи ему, что ты тупорылый, и пусть тебя тут же после этих слов загребут полицаи. Все, я умываю руки, — Борис всплеснул руками, а потом, игнорируя боль в левой руке, стал разворачивать колеса инвалидной коляски в сторону дома.       Поттер не торопился следовать за ним. Борис проехал метров сто, прежде чем острая боль прострелила его предплечье. «Блядь, — ругался он про себя, скрипя зубами от злости и боли. — Блядь, ненавижу! Катись, козлина неблагодарная. Катись к ебеням собачьим! Это ж я из-за тебя, сволота, так корчусь».       Еще двести метров, и он остановился, переводя дух.       От злости у него в ушах звенело.       Теодор быстро нагнал его, хотя совсем не спешил, взял ручки инвалидки и покатил коляску, вместе с трепыхавшимся в ней Борисом, в сторону дома. Борис от ярости зеленел.       Такого унижения он выдержать уже не мог. Заерзав, он прямо на ходу встал, и стал медленно ковылять в сторону дома. Многого ему ходить было нельзя, но ходить — можно. Ничего, ничего. От одной пешей прогулки он не развалится. Не всю ж ему жизнь в кресле рассекать.       Нога устала гораздо раньше, чем рука. Бедро горело огнем, но он упорно шел вперед, не желая даже думать о том, что свалится или как-нибудь еще опозорится перед этим….              Как это с ним часто случалось, скоро злоба прошла и осталась только обида.       Лежа на диване в самых расстроенных чувствах, Борис потягивал водку-спрайт и злобно таращился в телевизор. Нога ужасно болела, да и рука не отставала. Время от времени он поругивался, попиная каждого, кого считал виноватым в своем положении.       — Самый виноватый — это ты сам, — заметил Теодор, занимавшийся на кухне изучением новостей. — Нечего было упорствовать.       — Завали ебало. Это ты меня так выбесил.       — Ага, как скажешь.       В сердцах Боря взял подушку с дивана и швырнул ее в ненавистную фигуру. Тео легко уклонился. Больше они не разговаривали.       Обезболивающее и водка скоро сделали свое дело, Боря задремал под вещание какого-то напыщенного парня в дурном безвкусном костюме.       Он проснулся от того, что из его пальцев выскользнул стакан. Испугавшись, что выронил его, Борис дернулся, но оказалось, это всего лишь Теодор присел на край дивана и избавил его от потенциальной возможности проснуться в мокрых штанах.       Поттер так же держал в руке одеяло. Не заметив, что Борис проснулся, он ругался себе под нос, кроя Павликовского на чем свет стоит, за все и сразу, но все же… заботился о нем.       Борис испытал такой прилив нежности и… черт знает чего еще, что не удержался. Когда Поттер укрыл его, он резко вытащил из-под одеяла руку, хватая за локоть собиравшегося отходить ко сну друга.       Тео удивленно обернулся.       — Я тоже не хочу, чтобы ты уезжал, но так лучше будет. Правда.       — Знаю, — сдался Декер, снимая очки и потирая глаза кулаком. Он выглядел уставшим. — Знаю, ты прав. Просто…       Борис понимающе кивнул, потянув Поттера на себя. Тот послушно залез на диван, ложась между спинкой и Борисом. Положив голову ему на грудь, Тео закрыл глаза. Борис погладил друга по голове:       — Жизнь дерьмо.       Тео хмыкнул:       — Это точно.       — Но в этом дерьме зарыто множество сокровищ. Правда, в тюрьме их меньше, чем на воле.       — Да уеду я, — раздраженно огрызнулся он. — Хватит меня поучать, Борис.       — Что мне делать, если ты такой бестолковый? — рассмеялся он. — Так всегда было устроено между нами, ты творишь херню, а я тихо охуеваю, или стараюсь все исправить, или что-то в таком духе. Нет, конечно, иногда хуйню творю я, но ты в таком случае просто берешь, и подсыпаешь пороха в это кострище. Ты сплошная проблема, Теодор.       — Теодор, — повторил Тео, пробуя звучание собственного имени на вкус. — Ты редко зовешь меня по имени.       — Это потому, что оно у тебя идиотское.       — Борис что ли лучше? Ты «Балто» смотрел?       Борис заметно помрачнел, дергая Поттера за волосы.       — Не смей даже, понял? — прорычал он.       Поттер рассмеялся, рассмеялся как уже не смеялся давно — честно и открыто.       Внезапно Борис почувствовал, что его объятие стало крепче. Внутри что-то зашевелилось. Что-то теплое, и одновременно тревожное. Он сглотнул вставший поперек горла ком.       Вот опять. Он ничерта не понимал, что происходило с ним, но ему как будто бы стало ужасно уютно, и одновременно не по себе.       — Ладно, давай спать, — растерянный и раздосадованный, выдавил он. — Меня отрубает.       — Прям здесь останемся? — зевнул Тео.       Борис не ответил. Его пальцы уже выскользнули из запутанных волос Тео, и опустились ему на плечо. Сознание медленно подернулось дремотной дымкой, и он сладко уснул, не видя в ту ночь никаких сновидений.              

☼

      Отлёт Тео был назначен на середину месяца.       С тех пор, как с датой и местом жительства Поттера определились, он перестал метаться как раненный зверь и стал более сосредоточенным.       Он строил планы напоследок повидаться с Хобби, но Борис убедил его, что это будет последнее, что он сделает в качестве свободного человека. «Тебя только там и ждут», — подтвердил Юрий, все это время посматривавший за мастерской старика.       Кто знает, можно было бы втолковать Тео, что встреча с Хобби — ужасная затея, если бы не хорошие новости о Люциусе Риве. На прошлой неделе Мириам удалось разыскать его, и Борины парни сделали ему хорошенькое одолжение: объяснили, насколько тихо нужно сидеть в канализации, чтобы тебя случайно не раздавили.       — Теперь Хоббарту ничего не грозит, — заверил Юрий, а ему трудно было не верить. Он обычно не бросал слов на ветер. — Рив и раньше вел себя, как трус, а теперь уж точно заляжет на дно и думать забудет о тебе. Он только прикидывается гордым и крутым, а на самом деле — крыса обыкновенная.       — Ты сможешь встретиться с Хобби в Лондоне. Он выедет, якобы в гости к огненной девице, а там ты, — убеждал его Борис.       В итоге Тео прислушался к голосу разума, и согласился сделать так, как ему говорили. Борис выдохнул с облегчением.       С того самого дня между ними все более-менее наладилось. Они почти не ссорились, старались друг друга не беспокоить, и вообще, вели себя так, как старинные друзья, один из которых приехал ненадолго погостить ко второму, но уже скоро намеревался убраться восвояси.       Это очень не нравилось Боре, ведь никогда раньше между ними такой натянутости не было.       С каждым днем Борис все лучше управлялся с костылями, и скоро уже обещал окончательно от них избавиться. По крайней мере, это ему так казалось.       — Ай, блять! — в сердцах воскликнул он, когда по дороге из спальни в ванную ногу прострелила боль.       Заскулив, он оперся спиной о стену и схватился за ляжку. Нога пульсировала и горела, как будто в нее залили кипяток.              Лежа на кровати, Борис смотрел в потолок. Взгляд у него был сосредоточенный, а зубы сцеплены. Вся эта история с бедром ему жутко не нравилась. Кость должна была давным-давно срастись, так какого ему не становилось лучше?       — Я слышал, у наркоманов кости хрупкие, — совсем не в тему заметил Поттер, возившийся с его тутором. — Так не туго?       — Нормально, — раздраженно отмахнулся Павликовский.       — Пойду, схожу в магазин, куплю чего-нибудь пожрать. Ты будешь?       — Не буду.       — Ладно.       — Буду, — шикнул Борис, садясь в кровати и зачесывая пальцами отросшие волосы. С тех пор, как он попал в перестрелку, он так ни разу и не стригся. Прическа у него сделалась совсем такая, какая была в детстве, и это его бесило не меньше, чем все остальное. Он всю жизнь пытался убежать от того образа, образа потрепанного мальчишки в дурацких дешевых изодранных тряпках, который его преследовал. — Надо пройтись, разработать ее как следует. Болит, значит не отмерла. Значит надо ее потрепать хорошенько, чтобы она на место встала.       — Ты больной? — искренне поинтересовался Тео.       — А ты?       — Закажем еду по телефону.       — По какому еще телефону? — Борис вырвал трубку у друга из рук. — Сказал же, мы идем.       Теодор вдруг рассмеялся.       — Чего ты ржешь?       — Да ты просто засиделся дома. Ты просто устал, вот и все. Борису нужно на волю.       — А сам? Тебе разве здесь не обрыло сидеть?       — Ты мог бы вернуться в Нью-Йорк. Юра тебя хоть сейчас заберет, и с радостью.       — Вот, как ты думаешь. Что я тут из-за тебя сижу. Сдался ты мне, гусь напыщенный. Просто контролирую, чтобы ты еще какой-нибудь ерунды не придумал, потому что мы оба знаем, кому это в итоге аукнется.       — Я ж не ребенок твой, Борис. Я друг твой. Хватит воображать, будто ты мой телохранитель.       — Телохранителям платят деньгами, а не подгоревшими тостами. И, если тебе интересно, и о детях своих так не пекусь.       — Может, в этом и дело?       — Да пошел ты!       — Все, все, не злись, — сбавил градус издевательских шуток Поттер. — Если наговорил лишнего, то извини, я не хотел обидеть тебя. По крайней мере, не в этот раз.       Но Поттеру удалось. Удалось задеть чувствительную струну, которую в иное время Борис старался обходить десятой стороной. Настроение его, и так гадостное, окончательно испортилось. Сделалось даже как-то тоскливо.       — Если своих заведешь, поймешь каково это, обрюхатить бабу и думать, что вот, вот она — вся жизнь твоя теперь вокруг этого орущего и срущего мальца крутится. Я побыл с Астрид совсем недолго, когда понял, либо я сейчас уеду, либо просто их обоих ночью пришью. Потом стало совестно, вернулся. Второго быстренько заделали. И что? Первый бегает за мной, за свитер тянет, «папа, папа»! А я смотрю на него, копия Астрид, может и не мой даже, а он блядь ну так раздражает меня этим лицом своим невинным, этими вопросами идиотскими, этим слюнями… Сердце щемит прям. Смотрю на него, и думаю, неужели это же чувствовал мой отец, когда на меня смотрел? Если так, то ясно, почему он меня лупил так. Потому что я жизнь ему испоганил своим существованием только.       Они немного помолчали. Борис, слишком глубоко погрузившийся в свои мысли, вдруг сказал:       — Они, наверное, большие уже совсем, парни мои. И ненавидят меня так же, как я батю своего ненавидел, только по-другому. Я его ненавидел, но знал, он меня по-уродски любит, терпит. Я его ненавидел, но в душе прощал, за то, что не бросил меня. А они меня, пожалуй, и не ненавидят даже, не достоин я этого. Так, презирают.       — Не знаю, что сказать, — признался Тео. — Я в этом не силен. До сих пор поверить не могу, что у тебя есть семья. Дети.       — И я.       — Почему бы тебе не поехать к ним?       Боря поморщился.       — Стыдно мне. Стыдно до чертиков просто. Ну, как перед тобой было стыдно, что картину спер, только перед ними еще сильнее. Да и зачем я им такой нужен? У них и так все прекрасно-замечательно. А я… я сам другую жизнь выбрал. Жизнь без них. Как я теперь могу передумать? После стольких лет.       — Мой отец тоже передумал, после стольких лет.       — И что-то ты не был ему за это сильно благодарен, — угрюмо напомнил Боря.       Теодор промолчал. Они оба знали, так и было.       — А я уже тогда за него заступался, будто знал, что сам такой же сволочью стану. Знаешь, когда Владимир был мелкий совсем, года четыре ему было, что-то он меня до того довел своим ором. А разорался-то из-за дряни какой-то, так уж даже не вспомню. У меня проблемы были жуткие, как раз с Василием и его сестрой-дрянью, я уже тогда начал подозревать, что это она мне в колеса палки вставляет. Короче я приложился к бутылке хорошо, думал стресс снять, а тут этот орет и орет, орет и орет, а Астрид с младшим в больнице лежит. У того воспаление легких было, вроде того. Ну короче, до того меня вывел, что я как взбеленился, как давай на него орать. Такую ненависть испытал — сам испугался. Выхватил из корзины зонт, замахнулся, и тут смотрю, у Володьки глаза огромные, слезы в них застыли, лицо белое — чисто мел. Весь он так прямо скукожился, сжался в комочек, а потом зажмурился и руки к груди прижал. И меня жаром обдало. Понимаешь? Прозрение наступило, я же как он, как мой отец. Я прям в пацане себя увидел. И так мне стало его жалко, себя жалко, что я рыдаю, слезы градом, истерика колотит, извиняюсь перед ним, обнимаю его, и он рыдает тоже… Картина маслом, короче говоря. После той ночи все для себя решил. Лучше быть херовым отцом вдалеке, чем…       Он не смог договорить. Он не мог винить своего отца в том, как тот с ним обращался, потому что понимал мистера Павликовского больше, чем ему самому хотелось бы… и все равно, детская обида — самая тяжелая, самая долговечная. Самая болезненная.       — Все это уже в прошлом.       — Да.       …       — Эй, Поттер, — окликнул Борис, хотя Тео не собирался никуда уходить. Ноги Бориса так и лежали у него на коленях. Поза не то, чтобы совсем дружеская. И все чаще они оказывались в таких вот позах, в таких обстоятельствах.       Теодор смотрел ему в лицо внимательным, но пустым взглядом.       — Давай выпьем сегодня, а?       — Мы и так каждый день пьем. Давай сегодня просто посидим. Хочу выспаться как следует.       — Высыпайся себе на здоровье, хоть целый день спи. Чем тебе выпивка мешает?       — Правда, не сегодня.       — Зануда.       — Дебошир.              

☽

      Как и обещал, Тео собирался лечь спать пораньше. Он принял душ примерно в восемь вечера, а после сидел на кухне и пил чай, изучая туристические статьи о городке, в котором собирался жить первое время.       Борис какое-то время читал Чехова, но скоро ему надоело, и он присоединился к Декеру.       — Много полезного?       — Есть кое-что, — смазано ответил Поттер, листая ленту вниз.       Борю так и подмывало завести разговор, но он не знал, с чего начать. Почувствовав его напряжение, Тео поднял взгляд.       — Надоело перечитывать одно и то же?       В съемной квартире и правда библиотека не изобиловала литературой. В большинстве своем на полочках стояли какие-то дешманские псевдо-психологические книжонки, типа: «Как добиться успеха, просто думая о нем». Имелась пара-тройка космических романов, от которых Борю передергивало, и Чехов. В ужасном переводе, надо отметить.       — Скучно, — только и бросил он, доставая сигарету из пачки. — Подыскиваешь варианты жилья?       — Ага, — Тео снова окунулся в мир сетевой паутины.       — Если будут какие-нибудь финансовые трудности, ты скажи.       — Хорошо, пап, не беспокойся.       Борис швырнул в Декера пачкой. Тот, вместо того, чтобы обидеться, достал себе сигарету и прикурил.       — Ты, наверное, думал, я тебя в покое оставлю после того, как перееду? — хмыкнул он. — Не надейся. У меня после того, как я сел, ни цента в кармане не осталось.       — Нахлебник.       — Из-за тебя я оказался в таком положении.       Борис улыбнулся.       — Тебя послушать, так у тебя все из-за меня вышло. И не вышло тоже. Но мне правда жаль. Честно.       — Ты это о чем?       — Ну о том, что ты из-за меня в этом во всем дерьме. Блин, если бы я смог тебя остановить тогда, если бы ты не уехал в свой Нью-Йорк, без картины…       У Поттера глаза на лоб полезли.       — Ты сейчас серьезно? — сначала он удивился, а потом рассмеялся. — Долго ты эту чушь переваривал? То-то ты в последние дни тихоней таким ходил. Мусолил в голове свои любимые бредни.       Борис сдвинул брови.       — Какого хрена, Поттер? Я тут душу перед тобой выворачиваю, а ты насмехаешься надо мной.       — Ты мне постоянно говоришь, что я себя в этом, и в том обвиняю… что жить нормально не могу, дышать, чтобы на себя говна не накинуть. А сам-то? Пятнадцать лет назад ты не смог заставить какого-то пацана не ехать к черту на куличики, и теперь говоришь, что это ты виноват в том, что этот пацан сказочно лажал на протяжении всей своей жизни?       — Нет, ты послушай меня. Это начало пути…       Тео качнул головой.       — Началом моего пути был тот день. Я хотел угодить маме, хотел задобрить ее, поэтому соврал, что не хочу есть, и мы пошли в музей. Да блин, я был виноват уже в том, что ее вообще из-за меня вызвали. Понимаешь? Ты не при чем.       — Нет же, это идиотизм какой-то. Ты ж просто пацан был, нормальный пацан. Все в школе херню вытворяют. За что себя винить? А я вот конкретно нагадил, и кому? Своему единственному другу! Ссыкло такое, признаться духу не хватило. Вот поэтому-то. В общем, думай, что хочешь. Просто знай, я искренне сожалею. Хочу чтобы ты знал. И плевать, если я говорил! — перебил он, когда Тео открыл рот. — Повторение — мать учения. Кто знает, что случится с нами завтра?       Поттер насторожился.       — Ты что, умирать собрался?       — Нет, конечно нет, — вспылил Борис, хотя по правде говоря урод в инвалидной коляске снился ему в последнее время куда чаще, чем хотелось бы. Именно по этой причине он как можно скорее собирался встать на ноги, да только вот… проклятое кресло одним видом своим душу его испивало. — Просто так, на всякий случай говорю.       — Ты два раза в год передо мной за это извиняешься. Не надоело тебе?       Уязвленный Борис промолчал. Может он и извинялся, только постоянно об этом забывал.       — Ладно. Ты кажется спать собирался.       — Я тоже хотел у тебя кое о чем спросить.       — О чем?       — В тот день, в ресторане, когда мы встретились. В тот день, когда ты мне про «Щегла» рассказал, помнишь?       — Ну.       — «Ты всегда к этому как-то не так относился, как мне казалось».       Сначала Борис не догнал, а потом у него загорелись уши. Он вспомнил. Вспомнил тот разговор. «По правде сказать, ты единственный парень, с которым я спал». «А, ты об этом… Мне всегда казалось, ты к этому как-то иначе относился. Слишком серьезно, что ли».       — Ну.       — «Я люблю тебя. Пожалуйста, только останься, Тео».       Борис отвел взгляд. Ему стыдно было даже просто смотреть на друга.       Пальцы нервно затарабанили по столешнице.       — Понимаю, это неважно, но я все спрашиваю себя, тогда, в детстве, ты знал?       — …это сколько лет назад было.       — Знал или нет?       — Что ты на меня поглядывал так, будто я твоя девчонка?       — Борис.       — Ну, знал.       — Выходит, ты просто… если бы я остался, ты бы просто всучил мне наволочку на следующее утро, и что? И что дальше?       — Блин, да откуда я знаю-то? Мы бы что-нибудь придумали. Ты и я. Вместе. Как всегда.       — Хорошо, что я тогда свалил.       Борис щелкнул языком.       — Это сложно все было, Поттер. Ты сам знаешь. Ну какой из меня дружок тебе? Да нам было по четырнадцать. Это же пиздец как мало. Что мы понимали?       Поттер согласно кивнул. Если перед ним рисовали стену, он никогда не старался ее перелезть. Сразу же замыкался в себе, и клещами из него уже не вытащить, что он думал на самом деле. Борис прекрасно понимал, Тео не все ему высказал, и он до смерти хотел бы узнать, что на самом деле друг думал, но… как же просить об этом? Нечестно и жестоко просить вывернуть перед тобой душу, когда тебе просто любопытно, когда ты даже не уверен, что сможешь дать на это какой-нибудь ответ.       — Ты не пойми меня неправильно, я тебя люблю огромной любовью. Мое сердце принадлежит тебе, Поттер, душа моя, да хоть весь я — всего забирай, мне не жалко.       — Знаю.       — Ну что еще тебе от меня нужно? — почти плаксиво поинтересовался Борис, доставая из пачки еще одну сигарету. — Эти тонкие материи, ты и я, это не про нас сказочка. Мы обмудки, эгоисты, конченные социофобы. Погляди, ну мы и дружим только потому, что оба за собой тащим нагруженные через край вагоны боли, разочарований и вины. Иначе бы стали мы так близки, если бы нас обоих не помотало по этой жизни? Мы законченные люди, как наши отцы. Мы просто нечисть в плоти людской. Демоны. Наше влечение — это такой же грех, как и все, что мы делаем. Нет в этом ни чистоты, ни правды.       — Ты думаешь?       — Да уверен я в этом. Ты хочешь сказать, прям вот любишь меня светлой и чистой любовью? Без грязи, без сомнений?       — Не знаю.       «Не знает он. Да заткнись тогда вообще, к чему эти разговоры, если ты не знаешь».       — Не знаю, но я никогда не забывал о тебе. Помнишь, я сказал, что я даже учил ради тебя русский язык в университете. Я хотел сказать этим, что помнил о тебе каждый день. Ты оказался не впечатлен, но ты вообще не впечатлительный. Потом ты говорил, что тоже помнишь обо мне. Черт меня побери, Борис, если я думал о ком-то, кроме Пиппы, так же много, как о тебе.       Затушив сигарету, Борис поднялся с кресла и склонился над Тео. Тот хмуро ответил на поцелуй, короткий и сухой.       — Этого ты хотел? — спросил Борис, глядя в бледные, голубые глаза.       — Нет, не этого, — тихо отозвался Поттер, отворачиваясь. — Я ответа хотел, а не подачки. Подачками я уже сыт по горло.       Он поднялся, и они поравнялись. Борис понял, что Поттер выше него на полголовы, не меньше. Впрочем, это так. Деталь. Теодор не собирался никаким образом это использовать, он собирался уйти, оставив Бориса думать, думать, думать.       — Ну уж нет, ты подожди, — остановил Павликовский, хмуро глядя Тео в глаза. Они смотрели друг на друга так, будто вот-вот подерутся. — Ты уж скажи, что ты хочешь от меня. Разве я мало делаю? Разве мало тебе того, что я делаю? Подачки? Так ты это называешь?       — Ты знаешь, я ведь так тебя ненавижу.       Борис опешил от такого заявления.       — И злиться ведь совсем не могу, — выдохнул Тео, снимая очки и делая шаг назад. — И никогда не мог.       — Поттер.       Тео поднял взгляд. Борис ударился губами о его губы, и Тео не заставил себя ждать — ответил на поцелуй. Его руки легли на поясницу Бори, и тот понял, как сильно ошибался на свой счет, когда думал, что Теодор просто близок ему, как брат, оттого все эти нежности.       Братьев так не желают. Брат — это Юра, которому можно показать задницу, если в ней образовалась дыра от пули. Теодор — это друг, от объятий которого сердце сжимается, и член становится тверже.       Раньше они целовались и зажимались только будучи в хлам, и предпочитали об этом не вспоминать. Теперь все было иначе. Оба как стеклышко, и отдавали себе отчет в том, что происходило между ними.       Борис сидел на столешнице, а Тео гладил его бедро — здоровое бедро, избегая касаться того, в котором кололась и горела проклятая, не заживавшая как следует кость.       Поцелуи Поттера были такими приятными, такими юношескими, не мужскими, что Борис не мог поверить — они действительно принадлежали Теодору, этому неумехе и жадному мужчине, который совсем не так давно, два или три года назад, кусал его и причинял ему дискомфорт слишком сильными объятиями.       Благодаря ясности рассудка, у него было время все обдумать. Пока Тео касался его губ своими, ненавязчиво, мягко, не проникая в рот языком, Борис соображал в ускоренном режиме. В его голове крутилось столько мыслей, и большинство из них — идиотские. В том числе он думал о том, что будет, если Юра на всякий случай расставил в квартире камеры. Или, что они собираются есть на ужин, ведь он проголодался… И все в таком вот нелепом духе.       — Хватит, хватит. Остановись, — хрипло попросил он, положив ладонь Тео на плечо.       Тео послушался. Борис посмотрел ему в глаза, и только заметил, что зрачок у Теодора слишком большой. Наверняка даже в упор он не видит его лица, или видит размазанным.       — Воу. Что это на нас нашло, — зачесав волосы назад руками, Борис издал нервный смешок. — Господи Боже. Мы ведь мужчины, оба.       — Слабая отмазка, как для Бориса Павликовского, — усмехнулся Тео.       Боря знал, своими словами о мужественности он задевал достоинство и нежные чувства Декера. В любой другой ситуации Поттер отпрянул бы от него, еще и наградил бы его парой-тройкой ласковых, а потом еще неделю болтал бы с ним сквозь сцепленные зубы, но теперь он стоял, терпеливый и покорный, топча свою гордость на месте, около разделочного столика. Он ждал ответа. Ответа, который они оба заслуживали и искали друг в друге.       Как правильно поступить?       Нет, нет. Борис действительно частенько грешил в ванной, представляя себе Тео, но спать с другом по пьяни, и любить друга — не одно и то же. Ну не такие они оба! Не такие! И дело не в ориентации, а в них, только в них… Да они просто развалят все, если продолжат это безумие.       Борис не мог лишиться Поттера. Только не теперь. Он не мог потерять его из-за какой-то ерунды, какая обычно случается в парочках помимо их воли.       Парочках.       Звучит даже смешно.       Борис снова нервно рассмеялся.       — Bliad’. Huina kakaia.       Теодор сделал шаг назад, но Борис не дал ему все решить за обоих. Потянул за ворот футболки:       — Да постой ты, дурень, — устало выдохнул он. — Постой. Не злись. Слушай, послушай меня внимательно. Я тоже ничего не понимаю, что между нами творится. Мы стали слишком близки, это так и есть, и Поттер — ты моя болезненная первая любовь, но только боюсь я, друг мой сердечный, что любовь эта прекрасна именно тем, что в юности оборвалась она в трагический момент, так и не успев начаться. Все между нами так, пока мы мучимся, страдаем, изводим себя и локти кусаем. Пока не получаем желаемого. На самом деле не нужны мы друг другу, не так нужны. Понимаешь, что я хочу сказать? У меня от тебя голова кружится, и в горле пересыхает, когда мы вот такими вот вещами занимаемся, но я не хочу с тобой рассекать по мебельному в поисках двуспальной кровати с ортопедическим матрасом. Я вообще всего этого не хочу.       Борис поймал себя на истерических нотках в голосе. Кажется, не врал. Говорил так, как думал, от всего сердца.       Ну, сейчас Поттер точно удила закусит. Сейчас-то начнется представление, цирк настоящий.       Однако, вместо этого Декер кивнул:       — Я тоже не хочу.       — …то есть, как?       — Мне всегда хотелось знать, что тогда ты имел в виду, когда сказал, что любишь меня? И тогда, когда сказал, что я слишком серьезно все воспринимал. Разве… ты правда справлял со мной нужду? Просто для меня все это, как ты и сказал, было по-настоящему. Это не значит, что я собираюсь покупать ортопедический матрас на двоих. Это значит только, что я…       Поттер замялся.       — …не знаю, что я там. Блядь, сказать всегда сложнее. Значит, что я тебя вообще не понимаю! Но ты и сам себя не понимаешь, так что…       Разговор все больше приобретал черты абсурда.       Что могло сильнее его испортить?       — Иди-ка сюда, — Борис с силой дернул Поттера за плечо, и тот скорее почти упал на него, нежели реально подошел. Обхватив Тео руками, Боря обнял его крепко, и объятие это продолжалось недолго. Две или три, ну, может, пять секунд.       — Мне не нужна твоя жалость.       — Знаю, — серьезно кивнул он. — Так что заткнись, сделай нам обоим это огромное одолжение.       И вот, черт побери, они снова целуются. И так это приятно, так хорошо… Кажется, Борис ни с кем не целовался так, не считая Астрид. Так, это когда им не обязательно было спать вместе, когда она носила под сердцем мини-Тео, и когда пузо внушительных размеров, а также отеки и придавленный ребенком мочевой пузырь, не позволяли ей принять Бориса в себя.       Только Астрид он любил немного иначе… Он любил ее по-взрослому, а Тео, Тео он любил как мальчик. Как мальчик, который встретил своего очкарика, с которым не нужно было строить планов, и которого можно было не стесняться, ведь они оба — изгои, отшельники, одиночки, алкаши и придурки.       Борис всей душой сожалел, что не мог отмотать время назад и вернуться в детство. Что он так боялся привязаться к Декеру, и привязать Декера к себе. Что он целовал его урывками, что слишком принимал на свой счет то, что тот был болен. Что боялся окончательно «сломать» Поттера.       Если бы он тогда знал, что Поттер и так сломан — окончательно и бесповоротно, да и что у него, Бориса, надежд на нормальную жизнь меньше, чем у сбитой разогнавшейся фурой старушки, он бы обязательно целовал его чаще. Чаще бы, по крайней мере, чем ерзал рукой у него в трусах. Все это под вонючим одеялом, пока мистер Декер имел Ксандру в соседней комнате, и ее стоны подстегивали его, молодого, распаленного и ужасно пошлого.       Теперь Борис ощущал, что под всеми слоями прожитых лет тот мальчик, которого он старался забыть, тянулся в нем к тому мальчику, которого еще сохранял в себе Тео. Кто знает, встреться они впервые пять лет назад, а не пятнадцать, стали бы они хотя бы просто приятелями?.. Вряд ли. Но это не так уж важно, верно? Не так уж важно.       Все теперь не так важно, когда он наконец рядом. Не хрупкое видение, готовое растворится в зеленоватой дымке, чуть тронется рассвет, а настоящий — из крови и плоти, серьезный и растерянный, замкнутый и угрюмый, но по-мрачному насмешливый. Язвительный и мягкосердечный, безэмоциональный — на первый взгляд, и ранимый — на самом деле.       Сбрендивший Поттер.