Канат

Резкий свет заставил глаза опять закрыться. Неужели в аду так светло? Почему он не чувствует невыносимого жара вечного пламени? А может, он вовсе и не в аду?.. Ну да, конечно, размечтался. Вздумал вдруг, что в рай попал? Идиот. Голос в голове открыто и зло насмехался над ним. Но он был прав: какой там рай с таким количеством грехов за душой? В царстве Аида ему самое место — в обители нечестивых и отверженных, частью коих он и является. Действительно, кто мог пасть ниже, чем он? Что ж, он смирился с участью грешника и был готов к вечным мукам, что, вне всякого сомнения, ждут в последнем его пристанище. И пора бы ему открыть глаза, дабы понести наказание, глядя в лицо карателя. Пусть только после смерти, но все же он перестанет быть трусом. Вторая попытка поднять веки оказалась более удачной, нежели первая. Привыкнув к слепящему свету и слегка оглядев обстановку, отважный безбожник потрясенно понял, что он где угодно, только не в аду. Да и вообще не на том свете. С впечатляющей быстротой воспоминания начали проноситься в его голове, подкидывая картинки последних событий и ища то самое, что послужило его нахождению неведомо где. И вот, спустя минуту судорожных стараний причина была найдена — отчаянный крик «Остолбеней» в ту самую секунду, когда он отключался. Кто бы не произнес это заклинание, Драко уже ненавидил этого человека. Какого черта тому вдруг потребовалось становиться героем-спасателем? Кто его просил вообще? Ну ничего, сейчас он только поднимется, и этот несчастный глубоко пожалеет, что решил испортить ему ипровизированный суицид. Не успел он подумать об этом, как за дверью послышались чьи-то легие шаги. Юноша слегка приподнял голову, готовясь встретить своего врага злющим взглядом самоубиенца-неудачника. Шаги становились ближе, и немного погодя их обладатель наконец открыл дверь, сразу же наткнувшись на горящие ненавистью свинцовые глаза. Мерлин, ну почему он не в гребаном аду? Пожалуйста, пусть это окажется предсмертной галлюцинацией! Но он же уже выяснил, что не умирает! Черт, тогда все очень хреново. Эмоции моментально сменяли одна другую: удивление, неверие, возмущение, торг, всплеск гнева, сменившийся привычным раздражением, досада, и, в конечном итоге, принятие. — Грейнджер. Ядовитое шипение вынудило ее слегка вздрогнуть и несколько раз моргнуть, выходя из недолгого оцепенения. — Здравствуй, Малфой. Я принесла тебе чай и несколько зелий. — подбородок гордо поднят до небес, спина прямая, голос ровный и четкий — все бесяче идеально, как и всегда. Он перевел взгляд на поднос в ее руках, на котором разместился небольшой заварник, чашка и две склянки с разными зельями, в одной из которых Драко без труда узнал укрепляющий раствор, а вторая была наполнена чем-то желтым и густым. Грейнджер медленно прошла к маленькому столику у дивана, на котором разместила Малфоя, с чуть слышным стуком опустила на него поднос и вновь развернулась к парню, скрестив руки на груди. Каждое ее действие Драко сопровождал сощуренным в недовольстве взглядом, который девушка не замечала или делала вид, что не замечает. — Пока ты был без сознания, я смазала твои ушибы этой пастой, — она указала на то самое зелье, что Драко не смог узнать, — они уже должны были сойти, но на всякий случай обработаю еще раз. Как ты себя чувствуешь? Ооо, именно этого вопроса он ждал. Сдерживающую поток его красноречивых слов плотину, наконец, прорвало. — Как я себя чувствую, Грейнджер? О, да просто охренительно прекрасно! Конечно, как же еще чувствовать себя человеку, вырванному твоими благородными руками из костлявых лап старушки-смерти! — голос сочился злобой и ехидством, периодически переходя на шипение, так походившее на змеиное. Брови девушки взметнулись вверх в шоке от необъяснимого в данный момент поведения Малфоя. Разумеется, она понимала, что он вряд ли будет счастлив видеть ее, но надеялась, что этот змееныш будет вести себя хотя бы сдержанно, ведь она как-никак спасла его. Шок сменился раздражением. — Знаешь, Малфой, обычно за такое принято благодарить, но ты, видно, оставил все слова благодарности тем, кто подает тебе дешевое пойло в грязных пабах! — о нет, раздражение было слишком мягким определением тому, что она на самом деле чувствовала. Гнев — вот, что будет самым точным описанием ее эмоций. — Ты права. Прости, Грейнджер. — удивительно серьезный и спокойный тон Малфоя выбил ее из колеи. Он что, действительно извинился перед ней? Но Драко, который уже не лежал, а сидел, поспешил развеять ее призрачную надежду. — Огромное спасибо нашей Золотой девочке за то, что всегда лезет не в свои дела и считает себя героиней мира, перед которой все должны падать на колени, молиться на ее святой лик и писать с нее иконы! — Да что ты, мать твою, несешь?! — выделяя каждое слово, чуть не крича возмутилась девушка. — Что я несу? Твои хваленые мозги еще не догадались? — неужели она настолько глупа, что ничего не понимает? Сказать? Нет, только не ей. Признать перед Грейнджер свою слабость, означает пасть в своих глазах еще ниже. — Что ж, поясняю. Да я лучше бы умер за углом той забегаловки от рук каких-то упырей, чем был спасен и должен теперь поганой грязнокровой суке. — вот так, правильно, молодец Малфой. Ты должен держать лицо. Тем более, что отчасти все, что он сказал было правдой. От ОЧЕНЬ большой части. — И еще кое-что. Не смей упоминать мою мать своим мерзким грязным ртом! Ложь. Малфой лгал, она это чувствовала. Удивительно, правда? Такие привычные его слова сейчас показались ей ложью. Что-то в его глазах просто кричало о том, что все это он выдумал и реальная причина его поведения кроется в другом, но ей он открываться не собирается. Да и с чего бы? В любом случае, она примет правила игры, раз он так этого хочет. — Ты ничего мне не должен, Малфой. Мне противно от одной мысли быть связанной с тобой каким-то долгом. Я спасла тебя только потому, что ты выглядил слишком жалко, когда тебя мутузили трое амбалов. Я пожалела тебя и сейчас понимаю, что зря. Раньше ты просто был злым и противным мальчишкой, но за три года превратился в конченного аморала с прогнившей насковозь мелкой душонкой. Я считала, что война способна изменить даже тебя, но ты, Малфой, как был трусливой мразью, так и остался.— слова лились из нее сплошным потоком. Она видела, что задевает его, но он всеми силами старался выглядеть надменно, что с опухшим, покрытым несколькодневной щетиной лицом, растрепанными волосами и помятой расстегнутой рубашкой выглядело, мягко сказать, неправдоподобно. — Уходи, Малфой. И можешь обойтись без благодарностей. — Ну слава Мерлину! С превеликим удовольствием покину это немощное жилище. Надеюсь ты ничего из моих вещей к рукам не прибрала? — Драко поднялся с дивана и сразу понял, что ни одна часть тела не болит. Значит, Грейнджер и вправду потрудилась на славу. Интересно, она и штаны с него снимала, чтобы обработать синяки? Видимо да, раз он может свободно передвигаться. Он негромко хмыкнул. Наверняка она покраснела как рак, это ж Грейнджер. — Разве у тебя есть хоть что-нибудь ценное? — иронический смешок подтвердил, что она имела ввиду далеко не только его вещи. Драко понял это, но промолчал, удостоив Гермиону лишь колючим взглядом. Он не хотел больше разговаривать с ней, он вообще не хотел ни с кем говорить, он желал лишь уйти отсюда и поскорей остаться в одиночестве. Наскоро застегнув рубашку, заодно мельком осмотрев тело и не найдя даже следа от гематом, которые наверняка там были, молодой человек схватил мантию, что лежала на спинке дивана и, не надевая ее, забросил на плечо. Он уже почти спросил, можно ли трансгрессировать из этой лачуги, как вспомнил о палочке, которую не нашел в кармане брюк. — Где моя палочка? — тоном, будто она ее украла, Малфой обратился к Гермионе, которая все это время стояла, развернувшись к окну. Молча и не поворачиваясь, девушка указала на тот же столик, где недавно оставила поднос с чаем. Найдя и запихнув свое главное орудие в карман, Драко задал наконец свой главный вопрос: — Можно ли из этой лачуги трансгрессировать? — получив утвердительный кивок, Малфой с хлопком исчез. *** Спустя секунду он был в своей комнате в Мэноре и, не удосужившись даже раздеться, рухнул на кровать, желая только одного — уснуть. Но, как говорилось ранее, его желания до вселенной не дойдут никогда, потому что не успел он задремать, как рядом с кроватью услышал хлопок. — Прошу прощения, хозяин, я не хотел вас будить, но ваша матушка велела доложить вам, чтобы вы незамедлительно явились к ней, когда вернетесь. — пропищал домовой эльф скороговоркой, не поднимая головы, боясь вызвать гнев своего хозяина. Гулко и раздосадованно простонав в подушку, Драко поднялся, поправил рубашку, рукой расчесал волосы и устало спросил, даже не смотря в сторону эльфа: — Она в своей комнате? — Да, хозяин. — Малфой кивнул и махнул рукой, показывая, что эльф может идти, и тот не замедлил воспользоваться разрешением. На протяжении всего пути к покоям матери, в душе Драко стремительно нарастала тревога. Он чувствовал, что в его отсутствие что-то случилось. Сколько же его не было? Наверное сутки, а может и больше. Он ведь не знал, сколько Грейнджер выхаживала его. Стоп, хватит накручивать себя. Мама просто в тысячный раз хочет поговорить о его образе жизни, а его такая затянувшаяся неявка послужила очередным поводом. Сейчас он молча выслушает ее, пообещает исправиться и отправится спать. Да, так все и будет. — Мама? — войдя в комнату Нарциссы, Драко обнаружил ее в кресле у задернутого портьерой окна безжизненно смотрящую в стену. На его оклик она не отреагировала, что заставило тревогу юноши вновь проснуться. Он медленно подошел к ней, по-прежнему ничего не замечающей, и ласково коснулся плеча. Нарцисса вздрогнула и развернулась к сыну. Драко испугался, увидев ее красные глаза, вмиг наполнившиеся слезами, которые, он понял, только недавно высохли на бледных щеках. — Что случилось? — он опустился на колени, положив ладони на трясущиеся руки матери. Страх сковал его сердце, он боялся услышать ответ, хотя какой-то частью мозга догадывался о причине такого состояния женщины. — Твой отец, Драко… он… он… — из-за всхлипов женщина не могла закончить фразу, но это уже и не требовалось. Внезапная догадка, которую он с таким усердием отбрасывал от себя, подтвердилась. Драко поспешно поднялся и прижал к себе мать, что зарыдала еще громче и отчаяннее в объятьях сына. День назад он был убежден, что хуже быть не может, и вот опять судьба напомнила ему, что все его убеждения — полная херня.